18:03 

Узлы

D.E.Sch.
Один раз не натурал
UPD: У Шульдиха Ран и начинается 96-й знакомый всем год...

Название
: "Узлы"
Автор: D.E.Sch.
Бета: небечено, заинтересованным бетам буду рада
Жанр: angst, romance
Рейтинг: nc-18
Пейринг: основной: Хлоэ/Шульдих, Шульдих/Ая, Кроуфорд/Шульдих, Хлоэ/Ая.
Предупреждение: местами AU, особенно относительно Side B, спойлер первого сезона аниме, маты, изнасилования, бдсм, вкрапления гета, смерть второстепенных персонажей - в общем, полный список извращений, и на десерт - Хлоэ, обладающий паранормальными способностями.
Содержание: Все не так просто, и черное может оказаться белым, и белое черным..
Размер: Макси
Состояние: в процессе
Дисклаймер: отрекаюсь и не претендую


пост для комментариев к "Узлам"

Собственно, сам фанфик, продолжение в комментариях
запись создана: 09.07.2011 в 19:57

@темы: фанфикшн, WK

URL
Комментарии
2011-07-10 в 10:20 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
12 февраля 1990 года
На восьмом этаже варят кофе. На восьмом этаже негде варить кофе, разве что на кафедре хронокинетиков, где обычно Димтер и Кляйн ведут философские беседы о природе времени. Димтер – ученый и интриган. Кляйн – мистик и преданный фанатик Розенкройц.
По хорошему, им не о чем говорить.
Их разговоры утомляют.
На восьмом этаже варят кофе.
На седьмом этаже я сижу на подоконнике, спиной к окну и болтаю ногами, мысленно подслушивая вязкую и пустую беседу. Может быть, мне разрешают ее слушать, а может, я опять сделал что-то невероятное, и никто не замчает моего мысленного присутствия. Я не знаю. Мне все равно. Мне скучно.
Нет, не так.
Мне тоскливо. Мне одиноко. Мне просто не по себе.
У меня хандра.
У меня депрессия… Нет, до этого пока не дошло.
Брэд и Сильвия уехали вместе с Фарблос в Альпы, Плеханов хочет тренировать Сильвию, Карн – Кроуфорда.
Я, наверное, скучаю о Брэду. Да, так и есть. Потому что друзей у меня здесь больше нет.
Да нет же, все это фигня. Друзей здесь ни у кого нет.
Брэд и Сильвия спят вместе.
А я хочу до одури своего единственного друга.
Вот так-то. А других проблем-то впрочем и нет.

На восьмом этаже варят кофе.
Свежеобжаренный «Блю Маунтин», если я не ошибаюсь. А нас кормили сегодня холодными спагетти с засохшим сыром. Моя мама, когда мы жили в Дрездене летом, порой готовила пасту с моцареллой. Сама. Папа любил, когда она готовит сама. Еще она сама пекла крендельки из слоеного теста с воздушным кремом. Она родилась в небольшом баварском городке и первые двадцать пять лет своей жизни готовила исключительно сама, пока, уже будучи фрау Шварцерд, не получила возможность наконец-то завести прислугу.
Отец пил «Блю Маунтин» исключительно… Мама это считала роскошью…
- Простите, можно нарушить ваше одиночество?
Я нехотя выползаю из собственных воспоминаний. В реальности меня ждет коридор из посеревшего от времени кирпича, тусклые лампочки и узкая лестница с чугунными перилами. Я не хочу открывать глаза и не хочу ни с кем разговаривать. Но я еще не могу отделаться от привычки быть вежливым.
- Да, пожалуйста.
Я медленно и неохотно поднимаю глаза. Пол грязный. Казенные черно-бурые ботинки грубы. Серая форма безлика. Куртка явно не по размеру – слишком длинные рукава. Бледная и обветренная кожа рук типична для большинства европейцев. Вопрос по-немецки, с хорошим берлинским произношением – значит немец, а почти все немецкие мальчишки некрасивы, веснушчаты и бесцветны, скорее всего нос с горбинкой, маленькие глаза и оттопыренные уши…
- А вы сами раз как очень привлекательны для подобных мыслей о немцах.
Неожиданно приятный насмешливый голос. Передо мной мальчишка, рыжий и сероглазый, и лицо у него ангельски красиво, лишь кривятся в издевательской ухмылке тонкие губы да в глазах пляшут дьявольские огоньки.
- Простите? - переспрашиваю я, разглядывая внезапного собеседника. Он кажется мне неуловимо знакомым, я вглядываюсь в его тонкие черты лица, но припомнить, где же я его видел так и не могу.
- Прощаю, - снисходительно бросает мальчишка и садится на подоконник рядом со мной, на идеально очерченных чуть пересухших губах теперь улыбка легкого превосходства, - и откуда все же столь нелестное мнение о внешности немецких мальчиков?
- Да мне на самом деле как-то все равно. А у вас разве лучше?
- Однозначно, - он улыбается загадочно и непривычно. Он сильный, он опасный. Это чувствуется. Но он слабый и это тоже очевидно.
- Я полипсионик, - отвечает он мне прежде, чем я успеваю спросить его откуда он-то может читать мои мысли, - я с занятий по телепатии. У меня случился полипсионический приступ и меня отпустили погулять, пока я не расколотил все их склянки и датчики. Скоро приступ пройдет, и я опять стану бездарен на какое-то время.
- Вот как? И часто такие приступы бывают у полипсиоников?
- Ну, у кого как...У сильных… Не будем пока об этом, хорошо? Мне становится грустно. От ваших мыслей мне на самом деле сейчас тоже стало грустно, но вы так красиво думали: «Блю Маунтин», моцарелла, Дрезден, прислуга... Боюсь, среди здешних воспитанников не найдется и десятки человек, чьи матери готовят сами лишь по велению сердца. А ваша мысль была такой яркой. Моя мама вот не готовила вовсе...
Как же он много болтает!
- И говорите вы не как они, все, остальные. Они грубят, и с ними приходится драться или язвить, и потом драться. Это утомляет.
- Может, хотя бы представимся друг другу? – перебиваю его я. Мальчишка странен, хотя может вся его странность заключается лишь в его изысканно-нахальных манерах. Я отвык уже от любого проявления изысканности.
- Полагаю, вы хотите знать мое имя?
Что же все-таки за неуместные реверансы. Нашел время и место.
- Если вас не затруднит.
Мальчишка отвечает быстро и поспешно, так, словно сам боится забыть, как его зовут:
- Эдвард Кроцник.
Его имя мне тоже знакомо до помешательства, кто же он, кто же он, черт побери!
Он улыбается неожиданно тепло и искренне, и мне в этот момент почему-то кажется, что он хочет меня поцеловать.

20 февраля 1990 года
Эдвард ненормальный. Я припоминаю его смутно, едва-едва, да, мы встречались много лет назад, совсем детьми, как раз на приеме, где были Кроцники. Маленькие мальчики уже безупречные во всех отношениях. Я растерял уже добрую часть этой безупречности, и не могу уже похвастаться ни изящностью манер, ни изысканностью слога, ни утонченным вкусом. Все это неуместно было в Берлине, и еще более неуместно здесь, в Розенкройц, я так думал, я даже представить не мог, что можно жить здесь и оставаться верным своей крови, своему имени, своей семье. А Эдвард… Ни единой складки на одежде, ни единого бранного слова, не единого волоса, упавшего на плечо. Безупречность доведенная до абсурда, искусственная, почти наигранная. Эдвард – это самодовольная ухмылка, ледяное спокойствие и божественная красота. И самоуверенность, граничащая с безумством.
- Смотри, что я раздобыл! – он смеется слегка злым и солнечным смехом, и глаза у него блестят. Он бежит ко мне, а за ним на поводке спотыкаясь топает мальчишка-берсерк лет девяти. Девять лет – серьезный возраст, странно, что берсерк еще плохо управляет своим телом.
- Шнайдер отдал мне его поиграть, - смеется Эдвард, - это браковка, мы по ним стреляли, а этого я спас. Он мне понравился. – Кроцник трепет мальчишку по рыжей голове.У мальчишки желтые ничего не выражающие глаза и верхняя губа у него подергивается, как у собаки, готовой укусить.
- Не боишься с ним вот так спокойно бегать по парку? – я знаю, что безопаснее играть в футбол гранатой без чеки, чем разгуливать с девятилетним бракованным берсерком на поводке. Но Эдвард лишь ухмыляется уголком рта.
- С ума сошел? Он же предан мне больше, чем собака. Тем более, он совсем не злой, а еще он очень умный.
- Не злой, говоришь? – на берсерке ошейник и браслеты с электрошокерами и парализаторами дистанционного управления. Не удивлюсь, если самонадеянный Кроцник сломал и выкинул пульт.
- Он мой друг, - неожиданно зло шипит Эдвард, - Шнайдер меня любит, вот мне его и отдал, и теперь его не убьют!
На слове «не убьют» желтоглазый мальчишка фыркает, как кошка, и что-то бормочет себе под нос.
- Мы пошли, - смеется Эдвард, - Шнайдер разрешил мне его тренировать, и если он войдет в норму – он обещал его отдать мне. Насовсем.
- И ты в это веришь?
Но Эд меня уже не слышит.
- Вечером я зайду, - весело кричит он, убегая в сторону парка.
Я только вздыхаю и качаю головой.

28 февраля 1990 года
- Не связывайся ты с Кроцником, - мы сидим с Кроуфордом на дереве в парке, и едим принесенные им сэндвичи. У Брэда опять разбиты губы, и он морщится, когда ему приходится откусывать кусок. Вчера Кроуфорд неосмотрительно целовался со своей Си на крыльце одного из корпусов. Я не понимаю, что происходит, но взаимосвязь я заметил уже давно: чем больше внимания Брэд уделяет Сильвии на людях – тем больше вероятность, что через несколько дней он приползет избитый до полусмерти. Можно было бы предположить, что у Лин есть еще один ревнивый поклонник, но вот только я не думаю, что кто-то рискнет постоянно избивать любимца Димтера. Что-то здесь явно не так…
- А что плохого тебе сделал Эдвард? – меня куда больше волнует состояние Кроуфорда, но спрашивать об этом нельзя. Все равно не ответит, только разозлится.
- Он чокнутый, - фыркает Брэд, - ты даже не представляешь насколько.
- Ну да, - мне весело. На мой взгляд в Розенкройц все чокнутые.
- Ты не понимаешь. Он любимый ученик Шнайдера и будущий боевик Фарблос. Он прошел полный курс успешной адаптации, - Кроуфорд смотрит в сторону и становится печален. – Тебе эта хрень еще только грозит, но ты скорее всего ее не пройдешь… Мальчик-неженка.
- Да иди ты, - я пинаю Кроуфорда и тот чуть не падает с дерева, - это тебе за неженку. Что за адаптация?
- Уничтожение всего человеческого в тебе… - отстраненно произносит оракул. – «Человеческие чувства – главный порок, который стоит искоренять в себе всеми силами…»
- Чего??
- Да ничего. Цитата. Узнаешь.
- А ты его прошел? – спрашиваю я.
- Прошел… Но это совсем другое дело.
- Да ну? А в чем разница?
- Твою мать!!! – Кроуфорд кашляет, подавившись куском индейки, я бью его по спине, и оракул все же падает с дерева, стаскивая меня за собой.

URL
2011-07-10 в 10:40 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
10 марта 1990 года
В марте неожиданно выпал снег. Еще вчера пахло сырой землей и древесной корой, а теперь все вновь побелело и дорожки парка оказались под толстым слоем серой хлюпающей жижи. Полигон выглядит уныло: белое, кажущееся бесконечным полотно, с вереницами черных следов и пятнами крови повсюду. Если присмотреться, то можно увидеть, как в железной клетке рядом с пунктом охраны слабо шевелятся уже почти полностью занесенные снегом разодранные в клочья берсерки.
Эдвард сидит на на перевернутом железном баке в одном из заброшенных укрытий и болтает ногами. Джей, маленький желтоглазый берсерк, сосредоточенно изучает собственный поводок. Эдвард протягивает ему бутерброд:
- Будешь?
- Буду, - очень серьезно отвечает Джей, и осторожно берет протянутый ему кусок хлеба с сыром. Так осторожно злющие цепные собаки берут лакомство с ладони хозяина.
- Как успехи?
От неожиданности Эдвард вздрагивает, а берсерк, мгновенно проглотив бутерброд, встает в боевую стойку.
- Джей, свои! – одергивает желтоглазого мальчишку Эд. – Ты с ума сошел, Крис? – он подходит ко мне, и очень заботливо стряхивает снег с моих волос, - Джей же мог броситься на тебя.
- А ты? – мне хочется проверить, что он ответит.
- И я, - спокойно соглашается Эд.

Мы молча сидим вдвоем на баке. Джей долго нюхает воздух, потом столь же долго что-то чертит на уже изрядно истоптанном снегу. Потом подходит, и садится на бак рядом с нами. Мне немного не по себе, но Эд спокоен, лишь чуть ближе придвигается ко мне.
- Ты мне нравишься, - неожиданно говорит он, не обращая ни малейшего внимания на Джея. Я не знаю как реагировать, и поэтому хмыкаю и разглядываю носки своих ботинок.
- В каком смысле?
- Не притворяйся, что не понял, - смеется Эд. - И не притворяйся, что тебе это не нравится, - добавляет он несколько вздохов спустя.

Джей принес веток. Хворост вспыхнул мгновенно, я даже не понял что произошло, мне лишь показалось, что как-то по-особенному вокруг Эда вздрогнул воздух.
- Нас ведь найдут? – с опаской предположил я.
- Ну и что? – Эд хмыкнул, и подбросил еще веток в огонь, - разве запрещено жечь костры на границе полигона и кладбища?
- А Джей?
- У меня разрешение. Письменное.- спокойно пожимает плечами Эд.
- У меня сегодня начинается курс адаптации, - после очередной затянувшейся паузы начинаю я. – Это как?
- Узнаешь, - Эдвард не меняется в лице, лишь взгляд его неуловимо мрачнеет, - но ты его не пройдешь.
Я удивленно вскидываю бровь.
- Ты другой… - он долго смотрит в пустоту, - Джей, погуляй немного.
Берсерк тоже бросает на Кроцника озадаченный взгляд, а потом все же неторопливо исчезает в пожухлом кустарнике.
- Зачем ты его?.. – хочу спросить я. Но Эдвард уже целует меня, грубо прижав к ледяной кирпичной стене.

Это странно. Сначала не знаешь, что делать, потому что у тебя во рту чужой язык, к тому же он двигается, а твой рот словно парализовало. Немного мокро. Немного приятно. Совсем не так приятно, как я об этом думал раньше. Чужой язык у тебя во рту делает странные вещи, он касается твоего неба и твоего языка. Когда он касается неба – становится действительно приятно, когда он касается твоего языка – ты начинаешь отвечать, прежде чем успеваешь задуматься, что ты делаешь. Когда чужое тело начинает прижиматься к тебе – становится совсем приятно, но мне кажется, что к поцелую это уже не имеет никакого отношения.
- Что ты делаешь? – я отталкиваю Эдварда, и понимаю, что выгляжу глупо, потому что я уже несколько минут почти лежу под ним, крепко вцепившись в его куртку и даже не пытаясь вырваться. Я не могу понять, хорошо сейчас было или плохо, потому что я знаю, что целоваться – хорошо, а двум мальчикам целоваться – плохо, а я сам почти ничего сейчас не почувствовал, настолько я был ошеломлен.
- Я демонстрирую тебе, насколько ты мне нравишься, - ничуть не смутившись отвечает Эд и облизывает губы. В этом движении есть что-то захватывающее. Я не понимаю, почему я не могу не смотреть на его рот, мне только становится немного жарко, а потом он наклоняется и целует меня опять. И теперь мне кажется, что мне это нравится. Но я все еще не уверен. Вспоминаю запоздало о Кроуфорде, мне становится стыдно, то ли за то, что я целовался сейчас с другим, то ли за то, что я целовался именно с Эдом, то ли за то, что меня не смущает, что и Кроуфорд, и Кроцник вовсе не девушки, и я чувствую, что какая-то непреодолимая, сладкая сила медленно затягивает меня куда-то, и я не понимаю до конца, стоит ли ей сопротивляться, а если и стоит – то зачем?..
Эд отстраняется внезапно, резко, и так же резко заставляет меня подняться.
- Джей, нам пора! – кричит он, и когда берсерк прибегает, весь поцарапанный и в снегу, Эд хватает меня за рукав, и тянет за собой.
- Пошли, пошли, нам всем давно пора.
Джей бежит впереди, и на нас летят грязные ледяные брызги.

URL
2011-07-10 в 10:40 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
18 марта 1990 года
В комнатах ночью стоит леденящий холод. Средневековые камни летом остывают мгновенно, а зимой даже не успевают нагреться на чахоточном солнце. В жилых корпусах теплее, самый старый жилой корпус Розенкройц построили в начале девятнадцатого века, большинство же выстроено перед второй мировой войной. В них живут старшекурсники и сотрудники Розенкройц. Паранормы, попавшие в Розенкройц недавно, вынуждены мерзнуть в жилых помещениях главного корпуса, построенного, боюсь, еще до первых крестовых походов. Конечно, я преувеличиваю. Но в том, что где-то здесь химичил еще сам Кристиан Розенкройц я нисколько не сомневаюсь.
Мне еще повезло: у меня отдельная комната. Впрочем, Эдвард говорит, что еще год назад здесь была кладовка. На вопрос, зачем в кладовке окна, он ответил, что здесь хранили какие-то редкие сорта сушеного средневекового мха, которым был необходим солнечный свет в небольших дозах. На мой взгляд, это полнейшая чушь. Впрочем, проверить это мне теперь не представляется возможным. С другой стороны, чем черт не шутит, в Розенкройц возможно все, учитывая, сколько на самом деле здесь мистически настроенных идиотов.
А еще ночами здесь стоит всепоглощающая, мертвая, жуткая тишина. С полуночи до четырех утра комендантский час, поэтому лишь один раз за ночь слышится глухое эхо шагов дежурных или охранников, а затем все опять стихает до рассвета, пока не начинают выводить на прогулку собак и не ведут на кормежку группы с первого уровня эксперименталки. Группы второго и третьего уровня кормят в лабораториях. Существуют ли еще уровни – мне неизвестно.
В половине первого ленивые шаги появились на минуту где-то в конце коридора, и исчезли. В час ночи потрескивание старенькой лампы стало громче, после чего она мигнула пару раз, робко тренькнула, вспыхнула и погасла, лишь в воздухе остался легкий запах гари. Я закрыл конспект, завернулся в одеяло и открыл окно. Никто не увидит, что я курю. Впрочем, это никого действительно здесь не интересует.
В комнату пробирается запах зимы. Слабенький дождь не топит снег, лишь сильнее пахнет крахмальной свежестью и сыростью камней. С открытым окном кажется даже теплее: просто проклятый сквозняк не дует теперь из щелей. Я думаю о том, что в пору было бы сейчас заплакать, если бы хотелось. Мне не хочется. Мне просто осточертело все, но я предпочитаю не думать об этом. Что я могу изменить?
Кроуфорд подал документы в Эсцет. Сказал мне это по секрету даже от Лекса. Подобная степень доверия озадачивает. А еще – дает ложные надежды на особое отношение Круфорда ко мне. Глупо. По-детски глупо.
«- А что будет со мной, Брэд?
- Я вернусь.
- Ког…
- Думаю, через год или через два. Я вернусь за тобой, правда. Верь мне.
- А меня есть выбор?
- Выбор всегда есть, мелкий…»
Нет у меня выбора. Или я его уже сделал, Брэдли. Не знаю, к счастью или к беде…

Без четверти два я слышу быстрые шаги по коридору, они приближаются, а затем смолкают где-то недалеко. Стук в дверь. Я лихорадочно тушу сигарету, спрыгиваю, с грохотом закрываю окно. Подхожу на цыпочках к двери. Жду.
Чье-то громкое дыхание за дверью. Кто-то снова стучит. Не открыть нельзя: мало ли что.
На пороге стоит запыхавшийся улыбающийся Эд с двумя бутылками вина, прижатыми к груди.
- Ты чем это шумишь? – он не спрашивая разрешения протискивается в полуоткрытую дверь. – Поди всех своих соседей перебудил.
- В окно курил… Ты какого здесь делаешь?!
- Вот, смотри, у дежурных спер, - вместо ответа демонстрирует одну бутылку Эд. Я впервые слышу, чтобы он использовал подобные выражения… Вообще, он выглядит сейчас удивительно обыкновенным, и оттого необычайно притягательным и теплым. Вся его театральная изысканность будто развеялась пыльным облаком.
- У дежурных?!
- Да ладно, там Лин с Плехановым и какими-то выпускниками пьянствуют. Ржут как кони, на улице слышно. Пропустили меня сюда с условием вырубить охрану, чтоб на них же новенькие стажеры-охранники и не донесли.
- И ты вырубил? – у меня голова идет кругом.
- Да нет, мы с Лин вдвоем повеселились, - пожимает плечами Эдвард, - завтра все равно Плеханов это как проверку оформит, главное, чтобы сегодня Димтер спал спокойно. – Эд смеется. – А мы с тобой сегодня отмечаем мое официальное берсерковладение! Ура!!!
- Боже мой, Эд… Теперь я понимаю, что имел в виду Кроуфорд, когда говорил, что ты чокнутый…
- За своей девочкой пусть лучше тщательнее смотрит, - как-то многозначительно ухмыляется Кроцник, - хотя именно ко мне ревновать свою Си воистину не не стоит… Я не люблю девочек.
Он неожиданно становится серьезным:
- Крис, ты…
- Кроуфорд ревнует к тебе Сильвию?! – в голове кавардак, но я понимаю, что сейчас все это уже не имеет смысла. Предчувствие чего-то неизбежного, поворотного, остроосязаемого не дает вдохнуть, не дает собраться с мыслями, не дает принять решение…
- Крис, ты помолчи немного, хорошо?..
Теперь поцелуй – это уже совсем иначе. Теперь поцелуй – это кровь в висках и чужие руки у тебя на бедрах. Теперь поцелуй – это уже подчинение неизбежности. И неважно совсем становится, что где-то есть Кроуфорд, Сильвия, Лекс, Розенкройц и обычный мир.
Эд отстраняется и усмехается удовлетворенно.
- Ты же выпьешь со мной, Крис?
Я только молча киваю в ответ.

- Будешь чай?
То, что произошло, наверное, было логично. То, что произошло, наверное, было правильно. В голове пустота и звон. Я пытаюсь потянуться. Тело не слушается.
- Так будешь? Я нашел молоко.
В сумраке комнаты, еще почти нетронутом лучами только что взошедшего солнца, Эд с пакетом молока в руках выглядит странно, зыбко, словно снится мне.
- Буду. Просто молоко.
- Хорошо.
Он не отдает мне чашку в руки, просто ставит рядом с кроватью. Открывает окно и садится на подоконник, прислонившись спиной к стене. Я переворачиваюсь на живот. Его силуэт на фоне розового неба кажется нарисованным.
- Знаешь… В ясную погоду отсюда видно горы…
Из нарисованной чашки поднимается пар, его очертания удивительно темные, четкие и живые.
- Альпы… - почему-то мечтательно произношу я.
- Альпы, - согласно вздыхает Эд в ответ.
Я тянусь за молоком. Эдвард смотрит вдаль.
- Снег растаял, - неожиданно произносит он шепотом. Я слышу, что он улыбается.
- Я чувствую, - улыбаюсь в ответ я, - пахнет весной.
Мы молчим, вслушиваясь в утро.
- Мне скоро нужно будет идти, - наконец говорит он.
Розовый свет расползается по комнате, бледнеет, желтеет, очертания Эдварда становятся все более реальными. Меня это пугает. Наверное, если бы Эд ушел ночью, я бы решил, что мне все приснилось. И можно было бы сделать вид, что ничего не произошло. А вот сейчас – уже не выйдет, уже утро, и я лежу голый под одеялом, и у меня на подоконнике сидит другой мальчишка, в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер, и теперь уже совсем светло, и я вижу, что у него мурашки от холода, я вижу, что на груди у него – несколько огнестрельных шрамов, я вижу у него на плече след от своих зубов… Я закрываю глаза, и пытаюсь представить, что в комнате никого нет. Эд сидит тихо, поэтому одиночество придумывается легко, и я засыпаю, и мне кажется, что и правда мне просто приснился странный красивый сон.
- И не надейся, - хлопают ставни, что-то глухо ударяется об пол, неважно, мне все равно, я уже сплю…
- На это тоже не надейся, - я чувствую сперва внезапный холод своим оставшимся без одеяла телом, а затем жар чужого дыхания и прохладу чужой кожи, но дрема не отпускает меня, и лишь уже знакомая боль, переплетенная с удовольствием, заставляет меня открыть глаза.
Белая подушка. Мои судорожно сжимающиеся пальцы. Комната, качающаяся в такт чужим движениям. Сквозняк. Открытое окно. Лай собак. Собственные вскрики. Солнце, солнце повсюду.
Это реальность. Это то, что есть на самом деле. Ничего другого больше нет.
Комната качнулась еще раз. И мысли закончились.

URL
2011-07-10 в 11:24 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
4 апреля 1990 года
Снежные вершины сегодня выглядят печально и грозно. Ледяная колючая морось мешает сосредоточиться, а пронизывающий ветер нагоняет тоску.
- Давай, мелкий, еще раз!
Лекс закрывает глаза.
- Заставь меня подойти вооон к тому валуну и поднять его. И чтобы я ничего не понял.
- Издеваешься?! – очередной порыв ветра практически сбивает меня с ног. – Это невозможно, он весит не меньше тонны!
- Человек может все, - кричит сквозь ветер Лекс. – Запомни, любое существо – это биоробот, и ты можешь им управлять…
- Пошел ты! – шиплю я, - У меня уже идет адаптация!
- Ну же!!!
Лекс срывает горло, кашляет и хрипит. А ну и правда, пора заканчивать с этим. Все, о чем я мечтаю сейчас – чашка горячего молока. Я слышать уже не могу голос Михала, я ненавижу его за эти две недели ежедневных выматывающих тренировок, после которых раскалывается голова, и мысли пляшут тарантеллу, свои, чужие, хрен их разберет…
- Ну же….
- Да что б тебя!
Я закрываю глаза, и врываюсь в сознание Лекса, грубо, неловко, зло. Трескаются щиты, еще что-то ломается, стирается, рвется. Михала не пробить, но он заставляет меня снова и снова, через мое и собственное сумасшествие, пытаться протиснуться в его намертво запаянные всеми возможными программами мозги. Что же, сам виноват!
- Сильнее! Глубже! – кричит Лекс, и я не могу не удержаться от промелькнувших похабных ассоциаций.
- Не отвлекайся, глубже! – мысленно уже орет Лекс. Меня злит то, что он заметил эту мою мыслишку, бесит, что он все еще понимает, что происходит с ним сейчас, бесит, что он в принципе заставляет меня делать то, на что даже у профессоров не всегда хватает сил.
- Глубже, а то я сдохну!!!
Открываю глаза испуганно, Лекс стоит на дрожащих ногах, прижимаясь лицом к огромному куску гранита, выскальзывающему уже из темно-красных кровоточащих рук. Мозг заставил тело выполнить приказ, но не отключил даже восприятие боли, не говоря уж о большем. И я зажмуриваюсь, и врываюсь дальше, это неожиданно легко, и мне кажется, что я несусь вниз по смазанной маслом белой воронке, и это продолжается долго, несколько секунд, прежде чем, чем тошнота внезапно подкатывает к горлу, и я слышу нарастающий гул, и лечу уже в темную обморочную пустоту, и лишь перед глазами красным аварийным светом мелькает: «Отменить, отменить, отменить, отменить…»

- За несанкционированные тренировки полагается расстрел, - Брэд закидывает руку Михала себе на плечо, и безуспешно пытается встать. Михал весит не меньше ста килограмм, двухметровый накачанный верзила. Даже высоченный Кроуфорд выглядит рядом с Лексом мелким и тонким.
- То есть, это еще и запрещено? – я отплевываюсь, во рту у меня полно земли, из носа идет кровь. Кроуфорд поскальзывается на жирном черном месиве, называемом почему-то даже в это время года «альпийский луг».
- Устав читать нужно… - кряхтит Брэд, - ладно Кристиан, ребенок. Ты, Михал, в своем уме?
- Да он спасибо мне еще скажет… - стонет Лекс. – А я выпускаюсь по возвращению в Розенкройц, мне теперь все равно: все бумаги подписаны, деньги от Эсцет получены…
- А мальчишку в эксперименталку или на полигон?!
- Никто его не тронет, это же главное сокровище Розенкройц на сегодня.
- Будто ты не знаешь, как у нас обращаются с сокровищами… - ворчит оракул, вся-таки умудряясь встать на ноги вместе с Лексом.

К вечеру распогодилось, и предзакатное солнце играет в лужах, высвечивая бугорки грязи вдоль дороги. Кроуфорд застегивает рубашку, а я стараюсь не сверлить его взглядом. Не дай бог, Михал заметит, как я разглядываю тело американца, такое теплое, такое близкое… Недоступное.
Лекс сидит в кресле, закутавшись в плед, и смотрит на огонь.
- И как ты прошел адаптацию? – усмехается он.
Кроуфорд приподнимает одну бровь, и бросает, не оборачиваюсь:
- Тебе вкратце или во всех живописных подробностях?
- Так, вопрос снят, - Лекс хмыкает, и кидает в огонь еще пару поленьев. – Вот как уезжать – так сразу и солнышко проклюнулось… О, гляди-ка, любовь всей твоей жизни с кем-то из «погремушек» треплется... С Кроцником, что ли…
- Не мое дело, - Кроуфорд невозмутимо прикладывает к рубашке галстуки.- Как ты думаешь, какой сюда больше подойдет?
Я выглядываю в окно. Сильвия, прислонившись плечом к мокрому древесному стволу, разговаривает с Кроцником. Эдвард явно нервничает, а Сильвия смеется и щурит свои кошачьи глаза. Эд вздыхает, запрокинув голову, Си что-то говорит, сквозь стекло не слышно, Эдвард что-то ей отвечает, очень резко, раздраженно, я не видел его никогда таким. Тогда Лин отталкивается от дерева, показушно-медленно приближается к Эду, что-то шепчет ему на ухо. Эд отмахивается от нее, а она снова смеется…
- Кто такие «погремушки», Лекс? – не знаю почему, но мне неприятно смотреть на Сильвию и Эда, между ними что-то нехорошее, раздражающее, пошлое.
- Полипсионики, не слышал что ли?
- Нет.. А почему «погремушки»?
-Да бесполезные потому что. Умеют все по чуть-чуть, а толку от них мало.
- Абсолютно все? – мне не хочется почему-то верить, что Эдвард – просто очередная бесполезная игрушка для профессоров Розенкройц. Он ведь такой… такой…
- Ну, не все. А если ты за своего дружка волнуешься, которому лично я бы яйца оторвал, так лучше б от него и правда никакого толка не было. Только его дар – как самонаводящаяся бомба со сломанным навигатором. А учитывая, какая это дрянь… Если Шнайдер все же сможет его стабилизировать, Фарблос получат идеального боевика.
- За что вы так не любите Эварда?
- Потому что к Шнайдеру просто так в любимчики не попадают… А Шнайдер – самая безжалостная сука в Розенкройц.
- И что?
- Я тут прожил пятнадцать лет. Но даже мне страшно представить, сколько крови на руках у этого пацана.
- Оставь, Лекс, - Кроуфорд задумчиво завязывает галстук, - все мы тут не ангелы, но Кроцник – просто чокнутый, точно тебе говорю…

Сильвия питает странное пристрастие к военной форме. Грубая ткань цвета пыли и тяжелые ботинки с пятнами засохшей грязи. Даже в таком виде она выглядит до пошлости сексуальной. Она хороша собой, но относится к тому типу девчонок, глядя на которых не замираешь в восхищении, а садишь мысленно себе на колени. Ее сексуальность раздражает меня. Я ревную к ней Кроуфорда нервно, безумно, и вместе с тем я не могу не пялиться на нее и представлять, что же чувствует Кроуфорд, когда целует ее, сильную, опасную, злую. Я больше, чем уверен, что когда Сильвия в комнате – все окружающие хотят трахаться. При чем уже неважно с кем, но желательно с ней. Чертова девка. Ведьма. Суккуб.
- Брэээдли! – она врывается в комнату, прямо в сапогах, каких-то детских цветастых резиновых сапогах, одетых прямо на босу ногу, и вокруг Кроуфорда теперь плотное кольцо грязных следов. Она кружится вокруг него, тискает его, хохочет, запрокинув голову вверх, и капроновые ленты в черных косах шуршат о красное китайское платье.
- Брэдли! Меня взяли в Фарблос, Брэдли!!!
Кроуфорд незаметно кривится. Лекс иронически усмехается:
- Деточка, тебе пятнадцать всего.
- И что теперь? – фыркает Си.
- Тебе до выпуска не меньше двух лет. С каких пор Розенкройц допускают к работе малолеток?
- Пошел ты, Лекс, - Сильвия отстраняется от Кроуфорда, и раздраженно закусывает губу, - меня берут на стажировку, доволен?!
- Ну так бы и говорила, - хохочет Лекс, - А то «Фарблос, Фарблос»…
- А потом оставят!! – упрямо кричит Лин. Кроуфорд тщательно пытается скрыть снисходительную улыбку. Я испытываю смешанные чувства, но, наверное, я все же рад, что эта девка не будет теперь вертеться вокруг Кроуфорда. Если, конечно, она не останется жить в Розенкройц.

URL
2011-07-10 в 11:52 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
20 апреля 1990 года
Кляйн стоит за кафедрой, пафосный, грозный, но какой-то словно выгоревший, обесцвеченный, ссохшийся. Мне неприятно на него смотреть и неприятно его слушать, но при этом меня разбирает странный смех.
- Запомните, - раскатистым громовым голосом вещает он, - верить в любовь глупо! Те кто верят в любовь – глупцы! Любовь – это клейкая паутина, опутывающая вас, лишающая вас возможности трезво мыслить и четко действовать, любовь, привязанность – они уничтожают личность, заставляя вас подчиняться темным животным эмоциям и инстинктам, а не чистой рациональной логик-ке..ке… кхххе…кххх…кхе!!!
Кляйн кашляет сухим, першащим кашлем. В черном сюртуке, с белым платком у сморщенного рта, скрюченный, высокий, худой – он напоминает кашляющий вопросительный знак, неумелая карикатура на самого себя.
- И вы, - Кляйн вытирает рот платком, - должны сами, повторяю, сами, а не только с помощью нас, ваших наставников, ежеминутно пресекать в себе любые проявления привязанности, жалости или даже, кхм, любви… До тех пор, пока эти сорняки человеческой натуры не перестанут произрастать… - Клян запнулся, видимо, пытаясь представить, где же именно могут в человеке произрасти сорняки. Я представил на плечах у Кляйна развесистые заросли лебеды. В коридоре тихо хохотнул какой-то выпускник-телепат. Я подумал, что Лекс прав, думать надо тише.
- Так вот, вы должны пресекать в себе любые проявления человеческой натуры, пока эти сорняки не перестанут произрастать в вашем сердце, - несколько несуразно закончил Кляйн. Теперь мне представилось нарисованное сердце, поросшее криво нарисованной полынью. Я прыснул в кулак, и поставил щиты.

27 апреля 1990 года
- Подумай о белой обезьяне.
- Чего???
- Подумай о белой обезьяне.
- Лекс, я знаю эту фишку.
- Знаю, что знаешь, ты подумай.
- Ну, подумал, - мы сидим на полу в комнате Лекса, среди чашек с недопитым кофе и разбросанных конспектов. Судя по всему, Михалу плевать и на устав, и на возможное наказание. Он продолжает тренировать меня с каким-то маниакальным упорством.
- А теперь, не думай о белой обезьяне.
- Лекс, я телепат, а не долбоеб. Не думаю.
- Неправда.
- Проверь.
Я действительно не думаю о белой обезьяне. Я думаю о синем таракане и о сорняках на плечах Кляйна. Лекс весело усмехается:
- Думать о всякой херне, чтоб не думать о белой обезьяне и дурак может. Не думай ни о чем, и о белой обезьяне тоже.
- Хорошо.
Ни о чем, так ни о чем. Мне не сложно.
- Молодец, - Лекс явно доволен. – Продолжай, но помни, что тебе не в коем случае нельзя думать о белой обезьяне.
- Я и не думаю.
- Думаешь, когда вспоминаешь, что тебе нельзя о ней думать.
- А ты чего хочешь?
- Представь, что белая обезьяна – это секретная информация, и ты не в коем случае не должен ее забыть, но при этом ты не должен о ней думать, чтоб тебя не смогли прочитать.
- Проще щиты поставить.
- Щиты можно сломать или вскрыть, если очень постараться. И если тебе их не ставил лично Димтер. Я учу тебя одному из самых сложных и хитрых блоков.
- Как можно одновременно и думать о предмете, и не думать о нем?
- Можно, старайся, ищи… Поехали! Помни, тебе нельзя думать о белой обезьяне…
- Эх…
Я стараюсь, но белая обезьяна упорно корчит мне рожи из темноты.

30 апреля 1990 года
- Мне дают команду.
- Какая тебе команда, Кроуфорд! У тебя же молоко еще на губах не обсохло, чуть постарше своей малолетней девахи.
- Смотри, - Брэд протягивает Лексу пухлую папку с документами.- Эсцет, видимо, чрезвычайно заинтересованы мной, раз дают команду в неполных восемнадцать, - Брэд самодовольно смеется. Лекс качает головой, листая папку.
- Да, ты крут, парень. Ты действительно крут. Что сказал Димтер?
- А что он мог сказать? Запрос на меня прислали лично Старейшины. Ссориться с ними Розенкройц пока не резон.
- Дааа, - Лекс усмехается, - забираю свои слова насчет маленького авантюриста. Ты просто очень большой авантюрист, Кроуфорд. Как ты это провернул? Не верю я, чтоб Эсцет вдруг ни с того, ни с сего дали команду какому-то семнадцатилетнему оракулу.
- Не какому-то, а талантливому между прочим.
- Да тут все талантливые, ладно тебе. Так как?
- Мно-го бу-дешь знать – пло-хо бу-дешь спать, - смеется Брэд. – Свобода, Михал! Свобода! Уже в мае Розенкройц покатится к черту вместе с Димтером, лабораториями и этим гребаным уставом!
- Не сильно радуйся, теленок. Власть Розенкройц распределяется и на боевиков Эсцет.
- Нееее, читай дальше, Михал, - Кроуфорд буквально светится счастьем, - я нахожусь отныне в личном ведомстве Санродзин. Розенкройц кончился!!!
- Нет, парень. Ты действительно талантлив и неимоверно крут, - улыбается Лекс, доставая из тумбочки коньяк. Что он, что Кроуфорд потребляют алкоголь в каких-то космических объемах. И где они его только достают?
- Когда ты уезжаешь, Брэд? – мой голос звучит неожиданно слабо и потерянно.
- В середине мая, - довольно щурится оракул, поднося к губам коньячный бокал.

URL
2011-07-10 в 12:03 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
5 мая 1990 года
- Сильви, не ходи за мной. От тебя сплошные проблемы.
- Да ну, - Сильвия садится на траву рядом с Эдвардом. Мое присутствие она игнорирует. – А я ведь могу оказаться тебе полезной, Эдди.
Она гладит Эдварда тыльной стороной ладони по щеке, и в этом жесте есть что-то хозяйское, подчиняющее.
- Отстань, - Кроцник мотает головой, - я не собираюсь работать на Розенкройц.
- Жаааль, - хохочет Си, - я могла бы замолвить за тебя словечко в Фарблос. Я не Шнайдер, я не подведу.
- Знаешь, Си, - отстраняется от проклятой метиски Эдвард, - тебе я верю еще меньше, чем Шнайдеру. Не знаешь, часом, почему?
- Потому что я предпочла тебе Кроуфорда, - Сильвия быстро чмокает Эдварда в щеку, и подскакивает на ноги. – Не будь таким гордым, Эдди. Меня взяли в Фарблос, а тебя пока нет. Ты ведь нестабилизирован. Но Плеханов может на это закрыть глаза…
- Ты с ним тоже трахаешься? – Эдвард внешне спокоен, но я чувствую как он зол. Кажется, что через мой мозг пустили ток высокого напряжения.
- Как грубо, Эдди, не ожидала такого от тебя, - Си вывести из себя, видимо, невозможно, - Кроуфорд уезжает. Он, конечно, очарователен, но что я буду без него делать?
- Только не ко мне, Си, - фыркает Эдвард, - я не люблю девушек, сколько можно тебе повторять?
- Знаю я кого ты любишь… - Си улыбается своей фирменной соблазняющей улыбкой, - рыжих немецких мальчиков, да? А как же адаптация, Эдди? А как же наставления Кляйна, а как же лаборатории Шнайдера и Бэкмен, не боишься, нет? - Сильвия издевательски смеется.
- Ты просто раздражаешь меня, Лин, - отворачивается в сторону Эд, - ты таскаешься за мной с тех пор, как нас привезли сюда в одном трейлере.
Ветер треплет черные волосы маленькой китаянки. В ее сощуренных темных глазах разгорается огонь.
- Не будь таким самоуверенным, Кроцник, - Лин поджимает губы, - с тобой забавно, но не более. Кроуфорд по крайней мере чего-то стоит в отличие от тебя!
Я не знаю, куда мне деться. Приставания и злость Сильвии отвратительны. Эдвард молча встает и поднимает меня за руку.
- Пошли, Крис.
Я послушно следую за Эдом. Мне смертельно хочется в душ, хотя я был там час назад.

7 мая 1990 года
Позывные, нудные, визжащие, остаются без ответа. Нас травят берсерками, теперь остается только одно: отстреливаться и убегать, оставляя за собой кашляющих кровью и рычащих в бессильной злобе полумонстров-полудетей. Песок полигона, бурый от крови, вздымается местами словно цунами, поднимается вверх, накрывая затем безликую ошалевшую от злобы массу. У телекинетиков свои способы выжить. Это не для меня: я могу только петлять между выстрелами и летящими в меня ножами, уповая лишь на то, чтобы стальные детские пальцы не схватили меня за горло. Споткнуться – равносильно смерти, и я, задохнувшийся, промокший насквозь от пота и чужой крови, прыгаю с обрыва в бурелом, скатываясь кубарем в овраг, вывихивая запястья, цепляясь разодранными ладонями за разросшийся здесь терновник.
Это передышка, небольшая, секунд на десять, а бежать сил больше нет, дышать сил больше нет, и я отчаянно, лихорадочно пытаюсь прорваться сквозь пласты чужого, замутненного разума, вязкого, как трясина, но только больше путаюсь в разрозненных, клейких мыслях, в эмоциях, пропитанных болью, кровью и непреодолимым желанием убить. С обрыва, вслед за мной, скатывается серый гигантский живой ком, рассыпающийся через секунду на мальчиков и девочек, чтобы вновь, слившись в единое смертельное целое, броситься на меня, ломая, выкручивая, разрезая в клочья одежду и разрывая зубами меня на части. Боль и страх, ничего больше. Обреченность. Зыбкая надежда непонятно на что, нет, просто неверие, что все может закончиться вот так. Автоматная очередь кашляет над головой, и чужая кровь растекается подо мной темной лужей, тяжелые тела обессилено затихают на мне, вгрызаясь перед смертью в мое тело – чтобы отлететь в сторону через секунду, словно от порыва безумного ветра.
- Крис, Крис, вставай! – Кроцник с почерневшим от грязи лицом, с автоматом наперевес, поднимает меня, бьет по лицу, целует беспорядочно мои закрытые глаза и сухие потрескавшиеся губы, и снова бьет по щекам и трясет меня, будто тряпичную куклу.
- Крис, Крис,- шепчет он, - останови их, ты сможешь, Крис, иначе – нам конец, пожалуйста, пожалуйста!
Я открываю глаза, и вижу, что пьяная от крови лавина уже надвигается на нас, и проваливаюсь сквозь тошноту и пустоту, сквозь крики, урчание и тараторящий шепот Эдварда, сквозь страх, слабость и боль в черную обезумевшую тьму. Тьма не поддается, тьма выгибается под давлением моих мыслей, но не рвется, лишь трещит, и я, зараженный чужим уничтожающим отчаянием, начинаю кромсать черную, дрожащую, верещащую мысленную субстанцию, и тьма летит во все стороны клочками, будто кто-то разрывает на части черную тяжелую ткань.
Овраг усыпан неподвижными телами. Эдвард лежит ничком, и дышит он слабо и неровно. В голове у меня звенит, и я опускаюсь без сил на землю, чувствуя как дрожит от перенапряжения тело и сходит с ума вывернутый наизнанку мозг.

URL
2011-07-10 в 12:09 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
8 мая 1990 года
Вдох-выдох… Безумие тикает в голове, как часовой механизм. Зубы стучат, не могу пошевелить даже пальцем. Голос Лекса, глухой и невнятный, где-то далеко, со стороны…
- Кроуфорд, он действительно лучший, я это сам вижу. Но он очень слабый. Он не может справиться со своим даром даже здесь, в Розенкройц. Что ты будешь делать с ним потом?
- Все будет хорошо. Он проживет здесь еще год-два, и его дар перестанет быть столь невыносимым для мозга. Димтер начнет фазу стабилизации, а я закончу.
- Это бред! Это авантюра, Кроуфорд! Самая идиотская из всех твоих авантюр… Ты неплохой полистабилизатор, но заниматься Крисом должен именно стабилизатор-телепат. Специализирующийся на телепатах. Ты же собираешься запереть смерч в спичечной коробке, надеясь, что картонные стенки выдержат! Ты в своем уме?!
- Я все равно заберу его. Мне не нужны столь сильные враги. Я не самоубийца, чтобы оставлять его в Розенкройц.
- Ну оставь его здесь хотя бы года на четыре?
- Чтобы ему промыли мозги и превратили в фанатичного идиота-убийцу? Чтобы закрепили все это повторной адаптацией? Или пустили ему на пятый год пулю в затылок, если на него ни одна программа так и не подействует? Или прислали-таки его мне, уже в качестве шпиона?
- Ты не справишься! Ты сам едва-едва смог закончить последнюю фазу… Тебя до сих пор потряхивает, после того, как ты анализируешь больше двух-трех временных узлов одновременно. Ты не обманываешь часом всех, что фаза закончена? У тебя же губы белые после тренировок, и каждая поездка в Альпы заканчивается тем, что ты блюешь у меня в туалете, чтобы только никто не узнал!
- Лекс.. Фаза закончена. За два года я окрепну. Я справлюсь с даром Криса.
- Ты просто упрямый осел, Брэд!
В голосе Лекса отчаяние и металл. Я чувствую себя виноватым, но никак не могу определить, в чем именно. Голоса становятся все неразборчивее и глуше, пока ватная слабость не приносит сон, полный беспокойства и бреда.

11 мая 1990 года
Лицом в стену, пытаясь вцепиться в серый шершавый камень, слезы выступают от боли, ноги подкашиваются – отдаюсь полностью, без остатка, сопротивление бессмысленно, и я пьян этой безвыходностью, и мне безумно страшно, потому что глаза у Эда были бешеные, когда мы буквально ввалились в мою комнату, и сейчас он практически вминает меня в стену, и не слышит ничего, ни просьб, ни криков, отвечая лишь на каждое мое движение новыми синяками от острых болезненных поцелуев. Бесконтрольная жестокая сила, приносящая лишь жгучую боль, но мне хорошо, сквозь слезы и страх, и я чувствую себя в безопасности, спокойствие помноженное на лихорадку, на адреналин, на свое и чужое сумасшествие.
И кончив в меня – обязательно в меня, - сам еще дрожащий, слабый, разворачивает меня рывком к себе, опускается на колени, и нежность языка и губ, как контрастный душ по сравнению с жаркой болью, и удовольствие такое невыносимое теперь, что нет сил даже кричать.
- Ты чокнутый… - я сползаю по стене на пол, я не могу понять, хорошо сейчас было или плохо, сильно – да, понравилось – не уверен, наверное, я не знаю. Боль и удовольствие пульсируют в унисон. – Чокнутый….
- Наверное, - Эд не пытается ни оправдаться, ни извиниться, он вытирает лицо полотенцем, и садится на пол рядом со мной. Затем, едва отдышавшись, поворачивается ко мне, улыбается, садится верхом мне на колени, и шепчет ласково в ухо:
- Но таких у тебя больше не будет.
Мы целуемся, как одержимые, и я выгибаюсь под жарким телом, вздрагивая от сырого холода средневековых камней.

URL
2011-07-10 в 12:20 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
12 мая 1990 года
В общем душе, безликом здании на границе парка и полигона, обычно многолюдно, но сегодня никого нет, видимо, еще просто очень рано. Сотни однотипных белесых бездверных кабинок. Так тихо, что слышно как капает вода из какого-то незакрытого крана. Раздеваюсь, ежась от сквозняка и кафельной прохлады. Доведенный до автоматизма ритуал: холодная, горячая, снова холодная, напор побольше, прохладные тяжелые струи обрушиваются на тело, волосы намокают мгновенно, прилипая ко лбу и плечам, запах дешевого мыла, пена исчезает в решетке на полу, горячая, холодная, снова горячая…
- Ты что забыл здесь в такую рань?
Мыло попадает в глаза, щипет нестерпимо. Кроуфорд смеется, пока я умываюсь, поскуливая и отплевываясь.
- А ттт… тьфу, гадость! .. а ты?
- Я лично с тренировки по боксу, - хмыкает Брэд. Шуршит молнии на джинсах. Меня бросает в жар от неуместной мысли, что я сейчас увижу его голым. – В спорткомплексе в это время суток в душе не протолкнуться, а до комнаты идти лень.
Я рискую открыть глаза. Кроуфорд, наклонившись, снимает джинсы. Белья под джинсами нет. У меня лицо идет пятнами.
- Так какого ты здесь делаешь в шесть утра? – Брэд, как ни в чем не бывало, выпрямляется и поворачивается ко мне, деловито складывая джинсы. – У тебя же тренировки сегодня с семи или с восьми?
Он загоревший, сильный, красивый… Но я видел его без рубашки сотни раз. А вниз… А вниз я смотреть боюсь…
- Ты не проснулся еще что ли? – продолжает смеяться Кроуфорд, поворачиваясь ко мне спиной и заходя в кабинку напротив, - Молчишь, словно воды в рот набрал.
- Я… это…. – ответить что-то необходимо, - у меня ж душа в комнате нет…Вот…Я и хожу сюда.
- Кавдый йень? Тьфу! – Кроуфорд морщится и сам отплевывается от пены, - лувше б ко мне…тьфу! Здесь мыво с серной кисссло….тьфу…кислотой что ли?! Лучше б ко мне ходил мыться… Слышишь?
- Слышу…- ходить каждый день к Кроуфорду, чтобы принять душ… Каждый день заходить к нему в комнату одном полотенце… Я чувствую, что у меня начинает вставать.
- Ты какой-то странный сегодня, - фыркает под душем Брэд. Я все же осмеливаюсь посмотреть вниз: вода стекает по позвоночнику, исчезая в ложбинке между ягодиц. Я нервно сглатываю. Во рту пересохло, не смотря на воду, льющуюся по лицу. Я молю всех богов, чтобы член у меня не встал еще больше, хотя и так уже заметно, чего уж там. Мне кажется, что лицо у меня красное, как помидор.
- А ну просыпайся! – Брэд выныривает из кабинки, в два прыжка оказывается рядом со мной, на секунду мне кажется, что может… сейчас… он…
- Получай! – хохочет американец, выкручивая на полную мощность холодную воду.
- Ааааааааа!!! Твою мать!!! – ору я, отвешивая по недавно столь вожделенной заднице крепкий пинок.
- Черт! Ааа! Мне-то тоже холодно!!! – не менее громко кричит Брэд, продолжая хохотать. Вода настолько ледяная, что холодный кафель стен кажется горячим. Проблема перевозбуждения решилась сама собой.

- Берсерки детям не игрушки, - Кроуфорд бесцеремонно вырывает из рук Эдварда поводок. – Свой тест ты не сдал. Тебя чуть не разорвали вместе с Крисом, а ведь именно ты должен был его защитить.
- Кроуфорд. У меня разрешение на владение конкретно этим берсерком! – Эдвард показывает пальцем на Джея. Желтоглазый мальчишка удивленно рассматривает голубую бабочку, севшую ему на ладонь. Сметоносные пальцы гладят прозрачные крылышки.
- Кроцник, - Брэд в сторону берсерка даже не смотрит, - ты искренне полагаешь, что имеешь права таскаться везде с браковкой, после того как не справился на учениях с допущенными к работе берсерками?
- Это разумная версия!
- Это брак.
- У меня разрешение, Кроуфорд. – губы у Эда бледнеют, - подписанное Шнайдером… Ты не имеешь права его забрать…
- Имею. – Брэд дергает за поводок, и желтоглазый мальчишка распластывается по земле. Голубая бабочка взмывает вверх.
- Не смей его трогать! – Эдвард срывается с места, подбегает к Джею. Кроуфорд одним ударом выбивает из рук Кроцника пульт и поднимает мальчишку за ошейник, Джей вырывается и поскуливает, будто щенок.
- Оставь! Отпусти! Он мой друг!!! – срывается на крик Эд. – В эксперименталке ему конец! Ты… Ты! – он набрасывается на Кроуфорда с кулаками, но в последний момент останавливается, с ненавистью глядя Брэду в глаза.
- У меня приказ Димтера о его списании. Я здесь не при чем. Шнайдеру можешь не жаловаться, - спокойно произносит Брэд. Эда трясет.
- Он… Он хороший…
- Еще одно слово, Кроцник, и встанет вопрос о твоей повторной адаптации, - меланхолично бросает Брэд, наматывая на руку поводок. – Уши есть не только у стен.
- Кто бы говорил… Ублюдок! – шипит Эд, сжимая кулаки. Я растерян. Двое дорогих мне людей готовы разорвать друг друга на части: Брэд спокоен как скала, но я знаю, что сейчас он тоже очень зол.
- Я тебя прощаю только ради Криса, - фыркает, ухмыляясь Брэд. – Кстати, Шнайдер срочно желал тебя видеть, я почти забыл тебе это сказать…
- Какая же ты сука, Кроуфорд, - презрительно выдыхает Эд.
Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает за тяжелой дубовой дверью главного корпуса. Он ни на кого так и не оглянулся.

Вдоль дорожки, ведущей к пруду, распустились анютины глазки. Садовники здесь превосходны, такого нежного сочетания стольких цветов я не видел давно. У пруда, обхватив руками колени, сидит Эд. Рядом с ним лежит общипанный ржаной хлеб. Вечно голодные утки, неистово крякая, дерутся за брошенные в воду крошки.
- Джей правда неплохой… - у Эдварда покрасневшие глаза, - и он действительно… мой друг.
- Кроуфорд…
- Твой Кроуфорд ревнивая бездушная мелочная скотина, - отрезает Кроцник. Я невольно примеряю на себя выражение «мой Кроуфорд». – Видимо, ваши отношения выгодны вам обоим, если ты ему так доверяешь, а он так трясется над тобой. Только вот он уезжает, я бы не обольщался….
- Просто вы не перевариваете друг друга, вот и все.
- Давай не будем больше об этом, хорошо? – Эдвард утыкается носом в колени. Я сажусь рядом и обнимаю его за плечи. Он с такой готовностью прижимается ко мне, что мне становится его жаль. В одно мгновение он стал маленьким, потерянным, слабым. Я глажу его по плечу, он шмыгает носом и вздыхает.
Потом мы рвем цветы и бросаем их в воду. Утки обиженно крякают, но все равно подплывают к каждому новому цветку, надеясь, что это окажется хлеб.

- Зачем ты это сделал, Брэд?
Кроуфорд шипит над раковиной, прикладывая к разбитому лицу куски льда. Ему явно не до меня, из носа идет кровь, на подбородке ссадины. Опять его избили… Но я не могу не спросить…
- Что? – гнусавит Кроуфорд, запрокидывая голову. Носовой платок темнеет на глазах.
- Зачем ты забрал Джея у Эда?
- А, ты об этом… – Брэд отплевывается, и вновь подставляет носовой платок под ледяную воду. – Знаешь, большинство из J-серии были списаны еще пять лет назад. Часть попала в эксперименталку. Часть забрал Шнайдер для дальнейших своих исследований, ну, и для коллекции. Одного из них он отдал Кроцнику в качестве эксперимента сразу над обоими. Не знаю, что там с берсерком, но твой Эд во время любимых Шнайдером тренировок на выживание даже с берсерками старой A-серии не справился, хуже того, спровоцировал их, и они чуть его не угробили. И тебя вместе с ним.
- Он меня спас…
Кроуфорд недоверчиво косится на меня. Хмурится. На его лице сомнение.
- Не знаю, - наконец после паузы произносит он, - ты об этом не говорил. В любом случае берсерку, и тем более браковке, в руках Кроцника не место.
- Да за что ты его так не любишь?! – восклицаю я. Мне эта странная вражда между Кроуфордом и Эдом уже надоела. – Твоя Си ему не нужна, что вам еще делить?!!
- Си… - Кроуфорд смеется, - ты сюда лучше не влезай, Крис. Это не твое дело.
- Не мое?! Да как не мое, если меня окружают в основном Эдди, ты, Сильвия и Лекс! Мне-то куда деваться?!
- Значит уже «Эдди»… - у Брэда кровь из носа идти перестала, и теперь он задумчиво разглядывает в зеркале свои ссадины, - говорил я тебе, не связывайся ты с ним… Проблемы бы не было.
- А это уже не твое дело! – злюсь я. Почему-то с недавних пор мне дико неприятно, когда про Эда говорят что-то плохое.
- Послушай, - Брэд вздыхает и морщится, словно ему предстоит неприятный разговор, - то, что ты вместо того, чтоб найти себе нормальную девку, как пидарас трахаешься с Кроцником – меня, если честно, мало волнует. Но он имеет способность постоянно влипать в неприятности, и рано или поздно, впутает в них тебя.
- Я, я…- я краснею, как рак. – Я не…
- Да ладно тебе, - отмахивается Кроуфорд, - тоже мне, тайна. Смотри, чтоб только Димтер не узнал, а то вам обоим несдобровать… Это к вопросу о неприятностях, кстати.
Я бледнею так же катастрофически, как и краснел минуту назад. Выходит, все знали? И Кроуфорд? И все это время, что я спал с Эдом, Брэд… мой любимый Брэд… знал?? И ему… ему все равно было? Было. Конечно же было. На что я еще мог надеяться??
- А с Си, - Кроуфорд умывается еще раз и вытирает лицо насухо, - с Си все не так просто, и тебя правда совсем не касается.
Мне уже неважно, что касается меня, а что нет. Детское чувство обиды – непонятно на что, на кого: на Брэда, на Эдварда, на весь мир, - перекатывается в сердце острыми камнями.
Я чувствую себя обманутым.

URL
2011-07-10 в 12:53 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
16 мая 1990 года
Лекс и Кроуфорд уехали вместе, в солнечное утро, нелепое сквозь противно наворачивающиеся слезы. Вместе, смеясь, вышли из жилого корпуса, вместе прошли по кирпичной дорожке, бесконечно длинной, им обоим Димтер пожал руки, злой, впрочем, он всегда злой, вместе остались по ту сторону лязгнувших ворот. Сели в разные машины: Лекс улетает в Японию, Кроуфорд же не вылезет из служебного авто, пока оно не затормозит перед тайной резиденцией Санродзин. Они обнимают друг друга, счастливые, пьяные наконец-то наступившей свободой, и исчезают за тонированными стеклами черных «Вольво». Еще не верится в надвигающуюся пустоту, еще не просачивается под кожу отчаяние, смешанное с надеждой, просто не знаешь теперь, как жить дальше, как протянуть здесь эти месяцы без насмешек, шуток, нравоучений, несанкционированных тренировок, предостережений. Без снисходительной улыбки, без теплого взгляда карих глаз, без бархатистого голоса, без глупых фантазий и ноющей ревности, без ненавязчивой заботы, без запаха, пропитавшего насквозь мою одежду, терпкого, свежего, будоражащего, смешанного с сигаретным дымом и запахом коньяка, запаха Кроуфорда, запаха его комнаты, запаха его вещей, запаха года, проведенного здесь, года, принесшего мне столько отчаяния и надежд.
На крыше часовни, рискуя свалиться, высунувшись по пояс в маленькое окошечко, я всматриваюсь в исчезающий вдали автомобиль, на блестящий, словно лакированный асфальт, на деревья, чьи листья дрожат под утренним ветром, как ни в чем не бывало. Дорога петляет, автомобиль выныривает из-за деревьев, все дальше и дальше, пока не скрывается за поворотом окончательно. А потом я сажусь на пол, обхватив колени, и долго сижу, пытаясь прислушаться, стучит ли мое сердце…

В обед начался дождь. Я слышу громкое ворчание старого пастора, и торопливые шаги по лестнице. Эд вбегает запыхавшийся, промокший, а я так и сижу под окном, прислонившись к свежепобеленной стене, рядом с разобранным витражом. Золотоволосый белокожий стекленный ангел – сейчас лишь груда разноцветных кусочков, я прибежал сюда среди ночи, всхлипывая, поскуливая, дрожащими руками осторожно разбирая старенький витраж…. Просто чтобы лучше увидеть сегодняшнее утро, зачем? Для чего?
- Вот ты где! – с огненных волос Эда капает вода, он кажется неприлично ярким на фоне этих суровых белесых стен, он подбегает ко мне, обнимает меня, прижимая к себе близко-близко, красивый, теплый, настоящий. Он вырывает меня из моих страданий, мгновенно обжигая странным теплом, страстью, переполняющей его, не сексом, нет, именно страстью – кипящей силой, разливающейся внутри сердца. И я начинаю рыдать, в голос, уже не от тоски по Кроуфорду, нет, просто от невыразимости всех чувств, мгновенно нахлынувших на меня, от невыразимости чувств Эдварда, прижимающего меня к себе, так испуганно, надежно и сильно, от переизбытка физических ощущений, от холода и жары, от душного запаха извести и от свежего запаха дождя, врывающегося в окно.
- Бедные, бедные дети… - бормочет пастор по-латыни, - бедные, бедные дети…
Он кряхтя наклоняется, берет в руки стеклянные кусочки, перебирает их пальцами.
- Ну что ж, по крайней мере, теперь их будет легко помыть, - тихо произносит он, медленно разгибая спину, - а вы будете мне помогать… А ты, - он тыкает в меня пальцем, - сам будешь вставлять стекло в раму.
Мы вдвоем, обернувшись, смотрим на него не мигая, затем киваем, улыбаясь, но старенький пастор уже спускается вниз по лестнице тяжелым скрипучим шагом.

3 июня 1990 года
Часовня стоит на холме, склон которого усыпан полевыми цветами. Запах трав сводит с ума, сладкий, солнечный, пряный.
- Божья коровка, улети на небо… - кричит Эд, смеясь, задыхаясь, и мы вместе уже скандируем, хохоча:
- Бо-жья ко-ровка!!! – и падаем в остропахнущее разноцветье, пугая бабочек и жуков, измазываясь травой и пыльцой, и барахтаемся, и целуемся как пьяные, забыв об осторожности, забыв обо всем на свете, кроме этого лета и солнца, высокого неба, травы по пояс, и едва различимых очертаний гор, там, на юге, откуда блеклой прозрачной стайкой бегут облака. Кожа Эда, странно бледная под этим ослепительным солнцем, дурманит своей белизной и кажущейся прохладой, и лишь касаясь ладонями его груди я понимаю, как эта прохлада обманчива, от тела Эдварда исходит будоражащий жар, и я теряю голову окончательно, задыхаясь от поцелуев, и губы Эда на вкус тоже цветочно-сладкие, как и дрожащий от жары воздух вокруг нас.
Мы скатываемся кубарем с холма, в заросли одичавшей сирени, до которой еще не добрался садовник, и смеемся, смеемся: от шороха потревоженной листы, от хруста веток, от розоватых лепестков, сыплющихся на нас, от сухой земли, забивающейся по одежду, от неудобства и неуместности ласк, от удовольствия, хулиганского, запретного, а потом уже – просто захлестывающего с головой, от взрослости, от иллюзии детства, от внезапной шальной свободы, и просто от счастья...
И выползая четверть часа спустя из кустов, еще ослабевшие, растрепанные, в застегнутой кое-как одежде несемся перебежками по парку, прячась за сиренью и жасмином, чихая от тополиного пуха, кидаясь друг в друга прошлогодними засохшими ягодами садовой вишни, забегаем в душ, смеясь, раздеваясь на ходу, с разбегу залетая в одну кабинку, наслаждаясь прохладными струями, звонко разбивающимися о кафель.
- С днем рождения, Крис, - шепчет Эд мне на ухо, и оглядевшись по сторонам, целует меня, быстро, вскользь, и мы снова смеемся, брызгая друг на друга пеной и водой.

URL
2011-07-10 в 13:13 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
5 июня 1990 года
Водопад обрушивается на камни, и одежда уже насквозь мокрая от ледяных брызг. Впереди месяц походных условий, сна в ледяной палатке, пригоревшей еды, внезапных боев по утрам и плохо заживающих ран. Изнурительные тренировки не дают расслабиться, и тем самым помогают выжить, когда пули начинают свистеть над головой. Я один из первых по скорости реакции и перемещений, я уже и забыл, что значит задыхаться на тренировках, что значит падать, что значит растягивать связки. Секунда промедления – и тебе конец, и мы носимся по ущелью, как призраки, среди перекрестного огня и осыпающихся камней.
Горная река уносит кровь, а ветер разносит по ущелью ругательства.
- Быстрее! Быстрее!!! – орет Шнайдер. – Вы боевики! Даже если ваши сопливые старики-лаборанты твердят вам, что вы элиииита! Быстрее, сукины дети! Огонь!
Где-то за горами слышны взрывы, и ментальные волны боли и ужаса доходят до нас мгновенно, заставляют ошибаться, падать, кашляя кровью, зажимая раны, и, превозмогая боль и слабость, продолжать метаться по ущелью, отстреливаясь и матерясь. Взрывы приближаются, и дым уже разъедает глаза и кожу, боевиков в отличие от нас, аналитиков, тренируют не щадя, и слезоточивый газ еще меньшее из зол. Группа боевиков Фарблос скатывается вместе с камнями нам под ноги, автоматной очередью сбивая с ног сразу по нескольку телепатов, отстреливаясь друг от друга и от нас. Мы действительно не сравнимся с ними, мы так и не смогли никого из них даже задеть, настолько быстры и четки их движения. Через несколько мгновений они рассыпались, и исчезли за валунами.
- Вот как надо работать! – хрипит, брызгая слюной Шнайдер, – Быстрее, мать вашу! Огонь!!!
После тренировок на выживание госпиталь Розенкройц забит под завязку. Шнайдер не щадит никого. Если в тебя попали – значит виноват ты сам. Я чувствую слабое ментальное касание, но Шнайдер тут же орет:
- Не сметь применять телепатию! Только тело! Стрелять!!
- Вот сука, - шипит кто-то у меня за спиной. Я не знаю, как его зовут. Мы стреляем друг в друга мгновенно, просто потому что так надо, просто потому что это тренировка на выживание, просто потому что мы подчинямся приказам. Голова гудит от усталости и шума. Солнце медленно ползет по небу на запад. Тренировка закончится только к утру, мы сутки должны продержаться без еды и воды, лишь изредка отползая тайком за валуны, чтобы отдохнуть.
Завтра все повторится снова, но уже с применением телепатии. А может, Шнайдер придумает что-нибудь еще.
Неважно. Все это теперь неважно. Главное, чтобы в тебя не попали. Главное сейчас добежать до дальнего валуна и отдышаться пару минут.
Воздух в ущелье горячий от пуль.

Нагретые камни пахнут мелом. Я проклинаю свою слабость и желание остановиться. Тело словно налилось свинцом, я даже не в силах пошевилить рукой, зашкаливающий стук сердца болью отдает в ушах.
- Держи, - я моментально отстреливаюсь на голос, но крепкие пальцы уже перехватывают мое запястье.
- Тише, тише, свои, - Эдвард протягивает мне плоский пластиковый пакет с водой и пару таблеток. – Выпей. Продержишься до утра. Обещаю.
- Что это? – я только сейчас понимаю, как пересохло в горле. От самого вида воды уже кружится голова.
- Нам дают на крайний случай. Здесь какая-то наркота, второй интерлейкин, кофеин, таурин, гормоны, регенераторы. Всего по мелочи, слабая штука по срванению с лабораторной дрянью, но еще часов десять будешь как новый.
- А потом?
- А потом как сейчас, - смеется Эд. Я глотаю таблетки, разрываю зубами пакет, давлюсь теплой невкусной водой. За эту дистиллированную гадость я сейчас готов отдать душу.
- Спасибо.
- Не за что, - Эд как-то неестественно сидит, облокотившись на камни. Я только сейчас замечаю, что у него грудная клетка ходит ходуном.
- Эд, что с тобой? – подползаю я к нему. Эд не отвечает, лишь тяжело дышит, закрыв глаза.
- Эдди! – я трясу его за плечо. Эдвард шипит и с размаху бьет меня по руке. Кости мгновенно ломит от боли.
- Извини, рефлексы. Это все чертовы тренировки, - стонет он. Мои пальцы в чем-то липком. Эд поворачивается, теперь я замечаю, что у него разворочено плечо, из-за грязной, перепачканной землей, сплошь в темных пятнах одежды этого почти не видно.
- Взрывом слегка задело, - морщится Эдвард. – Крис, послушай, ты телепат, посмотри, там перелом просто со смещением или раздробило все к черту?
- Откуда я знаю? Я же телепат, а не рентген! – фыркаю я, разрывая на Кроцнике форму, - у тебя здесь кровь по всюду и в ране полно песка.
- Тьфу, ты же год всего здесь, - отмахивается Эд, - Мой мозг просто в отличие от меня прекрасно знает, что у меня с плечом. Ладно, черт с ним.
Он шипит, и с силой дергает замок на военной сумке. Кидает мне еще один пакет с водой.
- Промой пока, - стонет он. Пока я промываю рану, я слышу как учащается его пульс. Он медленно закатывает рукав на руке.
- Хрен с ним, со смещением, - он шарит здоровой рукой в сумке, - хорошо хоть в Розенкройц додумались до шприцов сразу с лекарством внутри. На, держи, я сейчас попробую провести один эксперимент… По отматываю времени в клетках в определенном участке тела. Если грохнусь в обморок, вколи мне эту фигню.
- Ты рехнулся?! Какое время?! Какие клетки?! У тебя бред!
- Может быть, - усмехается Эд, - я не знаю, возможно ли такой вообще в природе, но если получится, лучше об этом знать только нам с тобой, иначе хронокинетики от меня не отвяжутся.
- Эдди, ты в своем уме? - я думаю о том,, что у Кроцника действительно бред,а еще о том, как из обстреливаемого совсем сторон ущелья выбраться с человеком в таком состоянии на руках, а оставаться здесь до утра – смертельно опасно… - Эдди!
- Тихо, дай сосредоточиться…
Лицо Эда бледнеет мгновенно, становится словно не живым, сморщенным, как из помятой бумаги, а затем идет красными пятнами, лихорадочный румянец просвечивает даже сквозь слой пыли на лице.
- Вкалывай, - шепчет одними губами Эд, - не знаю, что получилось…
- Что хоть это?
- Вкалывай!
- Грязь везде, заражение получишь…
- Вкалывай кому говорят! – практически кричит Эд. Я дрожащими руками ввожу загадочное лекарство, пульс Эда уже зашкаливает.
Стараясь не двигаться, Эд впивается ногтями в землю, из прокушенной губы идет кровь, потом останавливается, потом снова идет. Я слышу сквозь грохот и выстрелы, как он воет, тихо, монотонно. А потом обессиленно роняет голову на грудь.
Я бью его по щекам, отчаянно, испуганно.
- Эдди! Эдди! – ору я, позабыв про безопасность, про бой за камнями, про голос Шнайдера, долетающий даже сюда.- Эдди!
Кроцник слабо шевелится и открывает глаза:
- Прости, Крис. Болевой шок. Регенераторы... Да еще ускоренного действия… Непередаваемая гамма ощущений.
Тьфу, черт! О регенераторах я как-то не подумал. Просто не знал, что они бывают в такой концентрации. Мог бы и догадаться.
- На, - Эд протягивает еще два шприца, - это второй и четвертый интерлейкин. Вколешь мне, иначе я проваляюсь здесь еще час.
- Как ты справляешься с таким количеством дряни в своей крови?!
- А ты думаешь нормальный человек способен выжить без этой дряни в таких условиях?! - Эд заводится мгновенно. - Я боевик, но при этом я человек, а не берсерк! Вас Шнайдер гоняет по ущелью, а потом вы валяетесь в госпитале. А Карн всех боевиков, попавших в госпиталь больше двух раз – отправляет в эксперименталку! Слабаки не нужны, весь наш госпиталь – вот в этой сумке! – с горечью жарко шепчет Эд. – Вы аналитики, а я боевик! - Он замолкает на полуслове, прислушиваясь то ли к выстрелам, то ли к собственным ощущениям. - Все, пора валить отсюда, через минуту сюда снаряд шлепнется, - подскакивает на ноги Эдвард.
Мы скатываемся со склона, чтобы через несколько секунд, раствориться в безумии боя. Внезапная злость Эда на меня не дает мне покоя еще пару мгновений, а затем мир вновь сужается до быстрых движений, грохота и вспышек выстрелов повсюду.

URL
2011-07-10 в 14:11 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
6 июля 1990 года
Мы лежим, вытянувшись на моей кровати. Я курю, стряхивая пепел в стакан из-под молока.
- Выбрось эту гадость, - фыркает Эд, выхватывая у меня сигарету. – Как ты вообще можешь совершать столь мерзкое действие?
Он потягивается, еще осторожно, опасливо морщась. Перекроенное, перешитое плечо еще болит. Кто бы сомневался в том, что кости срастутся неправильно?
Прохладный ветер гонит с юга облака, воздух кажется чистым и сухим, словно накрахмаленное пересушенное белье. Волосы Эда пахнут вереском, а кожа лекарствами. Тонкие прохладные пальцы осторожно ложатся мне на спину.
- Ты просто неприлично худой, - он закусывает губы и хмурится, разглядывая меня. Затем наклоняет голову в бок:
- И почему это тебя не портит?
- Кто бы говорил… - я переворачиваюсь на спину и резко притягиваю его к себе, целую жадно, словно изголодавшись по ласке, обнимаю крепко, беспорядочно шарю руками по спине. Он вздрагивает, он прижимается крепче, я кладу руки ему на бедра, и он тут же начинает задыхаться мне в шею, и я, повинуясь какому-то инстинкту, переворачиваюсь вместе с ним, подминаю его под себя, и кровь разливается жаром от непреодолимого желания обладать, не слушая задыхающихся просьб, путающихся рук, отбивающихся и обнимающих одновременно, дрожащих сбивчивых мыслей, утекающих в пустоту на полпути к сознанию. Прикрытые глаза, порозовевшие щеки, жаркое тело вздрагивает подо мной, и я целую беспорядочно шею, ключицы, волосы, плечи, грудь, пальцы, запястья, снова шею, провожу языком за ухом – и вздрагивания становятся дрожью, и от прикосновения моих ладоней эта дрожь только усиливается, и возбуждение – не мое, Эда – становится невыносимым, острым, пряным, и пугливая мысль о том, что я понятия не имею, что делать теперь – исчезает, растворяется под натиском запахов, шепота и ласк, а сильные руки тем временем давят на плечи, просят чего-то, чего-то требуют. Я не думаю, я не соображаю, я лишь целую впалый живот, опускаясь все ниже – просто потому что мне нравится касаться губами этой горячей белоснежной прозрачной кожи, ничего не видя, в полубреду, тоже прикрыв глаза, а затем мои губы касаются члена, и сильные пальцы до боли впиваются мне в плечи, и стоны-всхлипы Эда тут же сливаются в один, и плевать на то, что я делаю это впервые, ощущения путаются, смешиваются, пока мы окончательно не проваливаемся друг в друга, в бессмысленный невыносимый жар.
Солоноватый привкус возвращает в реальность, просто странно и необычно, непривычно, незнакомо. Расплетаются ощущения, распутываются эмоции, чужая дрожь стала слабостью, сладковатой нежно пахнущей слабостью, а мое собственное возбуждение горит во мне россыпью мелких горячих углей – тлеют, обжигают, но не разгораются, мучительно, мучительно медленно горят внутри... Реальность как пластилин, все вижу сквозь марево, зыбкое марево дара, плотное марево желания, и когда меня уже опрокидывают на кровать – я не против, совсем не против, желание обладать превратилось в безумие и стало желанием принадлежать, подчиняться, теперь самому барахтаться в удовольствии. И чужие ощущения вновь оплетают меня, дарят себя, забирают у меня мои, смешиваются теперь иначе, совсем по иному рецепту, растекаются по мне, становятся мной, и мы не то падаем, не то летим, и не факт, что вообще где-то в этот момент существуем – где-то, кроме пустоты удовольствия, ставшим внезапно целым миром, таким странным, таким правильным, таким прекрасным.

- Меня зовут Лорис, - неожиданно произношу я вслух. Я лениво выпутываюсь из томных, расслабленных объятий Эда – просто для того, чтоб натянуть одеяло. – Это мое первое имя.
- Лоренц? – переспрашивает он.
- Нет. Именно Лорис.
- Почему по-швейцарски? – Эд приподнимается на локте, и с интересом разглядывает меня.
- Моя мама из Фюссена, она на четверть швейцарка.
- Лорис, Лоренц, Лёнс… - Эд перебирает варианты моего имени, словно пробуя на вкус. Затем резко опрокидывает меня на спину и прижимает к кровати.
- Нет, Крис, Крис, Крис, - мягким шепотом смеется мне в ухо Эдвард. Пушистые шелковистые пряди касаются моей щеки. – Мой Крис, - совсем тихо и жарко произносит он, и по телу у меня пробегает невольная дрожь.
- И все же меня зовут Лорис, - упрямо повторяю я, отстраняясь от Кроцника, натягивая одеяло на плечи, вновь пытаясь устроиться поудобнее в его мягких объятиях, - Кристиан – имя моего отца. Кристиан Клаус Шварцерд.
- Ого! – Эд лениво водит указательным пальцем по моей груди, - Ты не говорил… Он бывал у нас в доме, на официальных приемах, конечно. Отец говорил, что он сделает немало открытий в области экономики…
- Я тебя помню, - тихо смеюсь я, - только очень-очень плохо. Я был с родителями как-то на официальном обеде в Берлине, где главным гостем был твой отец.
- Ты не говорил, - Эд кажется смущенным, - Если честно, я тебя не помню. Мне неловко. Почему ты раньше об этом не рассказывал?
- А какое это сейчас имеет значение? – вздыхаю я, касаясь губами ключиц Эдварда. Он прижимает меня к себе и глядит куда-то вдаль, я переворачиваюсь, и мы вместе смотрим на облака, неожиданно для себя очень четко различая в пропитанном цветами южном ветре запах гари и пыли. В Альпах опять идут тренировочные бои.

19 июля 1990 года
По Баварии растекается, расползается жара, тягучая, густая, обжигающая, как лава, заполняющая собой все пустоты, плавящая асфальт, иссушающая землю, уничтожающая все живое, сеющая ленивое безумие в сердцах людей. От одуряющей слабости ломит тело, а горячий воздух обжигает гортань. Даже в Розенкройц занятия и тренировки практически сведены к нулю. Кажется, что время остановилось. Лишь в моей комнате, ледяной круглый год, часы на подоконнике тикают нехотя и лениво, согреваемые сошедшим с ума солнцем.
- Меня забирают в лаборатории! – Эд радостен и возбужден, кажется, ему плевать на жару, он влетел в комнату, и время сразу пошло с привычной ему скоростью, и даже сквозняк пару раз колыхнул занавески, создавая иллюзию прохладного ветра, - Шнайдер клянется всеми ему известными ругательствами, что сможет меня наконец-то стабилизировать!
- Лаборатории? Эксперименталка? – у меня дыхание перехватывает на мгновение, и радости Эдварда я не понимаю.
- Тьфу, иди ты знаешь куда! – фыркает Эд, забираясь с ногами на подоконник. Горячий ветер врывается в мою каморку, унося с собой ее сырую прохладу. – Я еду на три недели в Австрию. Буду лежать на кушетке, меня будут пичкать всякой дрянью и заставлять делать странные вещи. Все это неприятно, но стабилизация стоит того!
- Хочешь в Фарблос? – неожиданно для себя спрашиваю я.
- Нет, - Эд задумчиво глядит вдаль, - нет… Я хочу… Я хочу остаться в Розенкройц, а потом перевестись в Эсцет, в лаборатории… Это интересно, Крис, то есть Лорис, то есть… Крис, понимаешь, если меня стабилизировать – это же будет безумно интересно, стабилизированный полипсионик – такого еще не было, по крайней мере – сильных полностью стабилизированных полипсиоников еще не удавалось получить. Вообще, нас в последние три десятилетия стало рождаться все больше, Розенкройц тоже заинтересовались этим. А еще, если все получится, на основе моего ДНК, и ДНК других таких же как я, можно получить новый реагент интерлейкина! И может тогда можно развивать все, абсолютно все виды дара у каждого из паранормов!
У Эда горят глаза, он говорит горячо, сбивчиво, он действительно жизнь готов положить на исследования дара. Будущий ученый-фанатик. «Полный курс успешной адаптации», я помню твои слова, Брэд.
- А почему Эсцет, а не Розенкройц? Зачем переводиться? – я наливаю в стакан холодное молоко, - будешь? – вопросительно поднимая я молочный пакет.
- Нет, - рассеянно качает головой Эдди, - в биохимических разработках Эсцет лучшие... Интерлейкин изобрели здесь, в Розенкройц, но это произошло еще до отделения Эсцет от нас. Теперь мы закупаем интерлейкин у Эсцет, создаем различные вариации на основе каждого из реагентов, но новые реагенты изобрести Розенкройц так и не удалось. Зато побочные негативные эффекты каждого из интерлейкиновых препаратов мы сводим к нулю, но Эсцет это неинтересно, им проще закупать для своих боевиков безопасный интерлейкин, и продолжать исследования чистых реагентов. А мне интересны как раз побочные эффекты! Только через них можно получить что-то новое!
- Ты маньяк, - смеюсь я, - и абсолютнейший псих.
- Возможно, - согласно кивает Эдди. Я опять смеюсь. В конце концов, наверное, успешная адаптация – это не так страшно, как я думал раньше. По крайней мере, Эдвард не хочет становиться боевиком. О безжалостности Фарблос ходят легенды. Зато понятно, почему Шнайдер так благоволит Эдварду, они просто оба помешаны на исследованиях дара.
Эд спрыгивает с подоконника, обнимает меня сзади и утыкается мне в шею.
- Что-то со мной происходит, Крис… И я не могу понять что. – Эдвард целует меня за ухом, слегка прихватывая кожу зубами. Я вздрагиваю от внезапного острого удовольствия, но Эдди уже утыкается мне лбом в плечо.
- Тебе просто необходимо выспаться, - улыбаюсь я.
- Да, наверное, - смеется мне в плечо Эд и разворачивает меня к себе.
Время остановилось еще на час.

URL
2011-07-10 в 14:26 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
3 сентября 1990 года
Эд вернулся в Розенкройц будто чужим. Внешне ничего не изменилось, он был также внимателен, нежен, весел, самоуверен, но в глазах у него появился тот самый холодный металлический блеск, присущий всем боевикам, а интонации стали суше и бесцветнее. Казалось, что вокруг него теперь всегда было облако мелкой серой пыли, приглушающей краски и оттенки. Он все реже улыбался, и все чаще усмехался криво уголками губ или смеялся тем самым красивым и злым смехом, которым я был очарован в начале нашего знакомства.
- Злая ведьма похитила тебя в горах и заколдовала, - я глажу его губы подушечками пальцев. Эд хмурится сперва, а затем улыбается и фыркает, словно кошка от солнца.
- О чем ты? – он обнимает меня и переворачивает на спину, но его движения безэмоциональные, будто заученные и от этого сухие и скованные. Но он нежен, и я пытаюсь расслабиться в его руках.
- Ты какой-то… другой….
- Такой же, - он смеется и целует меня за ухом: привычная ни к чему не обязывающая ласка.
- Нет, - я выгибаюсь под его руками, послушный прикосновениям, но мне грустно и неуютно, несмотря на физическое удовольствие, - Ты сам не свой после Австрии. Ты стал… злой.
- А я был добрым? – Эд отстраняется и насмешливо меня разглядывает, и мне хочется съежится, отпихнуть Эда, даже ударить, лишь бы не чувствовать эту холодную насмешку. Он чувствует меня, считывает мои ощущения, быстро, мягко, будто слизывает с губ каплю молока. Я не успеваю закрыться и он читает меня не стесняясь, пока я не выталкиваю его из своих мыслей прочь.
- Тебя расстреляют, - он со вздохом перекатывается на спину и устало глядит в потолок. Я еще не успеваю испугаться его словам, как он сгребает меня в охапку, грубо, стремительно, утыкается мне носом в шею, прижимая меня к себе так сильно, что нам обоим нечем дышать. – Ты ненормальный, ненормальный, нельзя таким быть, - задыхается он, и мне кажется будто что-то холодное тает в его душе, уступаю место нежности и теплу, и какой-то изматывающей ноющей боли.
- Обещай мне пройти адаптацию, - он заглядывает мне в глаза, - ты же и на тридцать процентов ее не прошел, это смерть, это верная смерть, пять программ подряд, и такой низкий результат, Шнайдер недоволен и озабочен, он говорил, я слышал, сам слышал…
Он тараторит бешено, и я слышу, как колотится его сердце. Мне страшно, но не за себя, за него, внезапно испуганного и обезумевшего, целующего лихорадочно мое лицо, прижимающего каждое мгновение к себе, не дающего мне даже открыть рот, чтобы задать хоть один из тысячи вопросов, роящихся в моей голове.
- Эдди, Эдди, успокойся, о чем ты? – я ухитряюсь вырваться из хаотично мечущихся по моей спине рук, прижать Эда к себе, чувствуя как по его телу разливаются волны нервной дрожи. Он утыкается мне в грудь, и слабо-слабо поскуливает, вцепившись в меня намертво, словно испугавшись, что я куда-то исчезну, и все бормочет сквозь всхлипывания горячечную чушь про адаптацию, расстрел, Шнайдера, Димтера, мой дар, и вновь про адаптацию…
- Эдди! – я встряхиваю его, отчаявшись прекратить эту внезапную истерику, и он замолкает, испуганно глядя мне в глаза. – Какие тридцать процентов? При чем здесь Шнайдер? За что меня расстреляют? Ты видел что-то?!
- Я не видел, я слышал… - Эд, устало дыша, кладет голову мне на грудь, - ты… ты слишком хороший… И на тебя не действуют адаптационные программы. Ты не сможешь работать. Но ты талантлив, талантлив, черт побери, и поэтому пока ты не просто жив, но и пользуешься огромными привелегиями! Но это не надолго, понимаешь, Крис? Бэкмен считает, что ты бесполезен, и твое место в эксперименталке, что может хотя бы там сможешь пройти курс. А Шнайдер предложил просто тебя расстрелять после того, как они пооульзуются твоими мозгами. Он не верит, что выйдет толк, он злится, что столько времени и сил приходится тратить на одного паранорма без видимого результата в будущем. За тебя радеют Димтер, Плеханов и Карн: Димтеру ты интересен, он считает, что твоя невосприимчивость к адаптации связана с даром, а тем двоим плевать на все, они все мечтают заполучить тебя в качестве боевика, и «вытрясти из тебя всю эту сопливую дурь», как говорит Плеханов. Но если ты и там не справишься - тебя ждет расстрел.
- За что?! – если честно, я так ничего толком не понял.
- Знаешь, за что меня ненавидит Лекс? – Эд, прищурившись, смотрит на меня.
- Я спрашивал, но он ничего так толком и не объяснил.
- «Фарблос» убили его сестру. Когда он уже был здесь. Она была ни в чем не виновата, она даже паранормом не была, она просто случайно очутилась здесь, когда их вместе с Михалом пятнадцать лет назад вывезли из Польши.Она была обычным человеком, работала в обслуге. Она жила вместе с одним из водителей, возивших сюда еду. Как-то раз Шнайдер собрал несколько десятков слуг и вывез на полигон. Поставил перед детьми, тренирующихся для «Фарблос» и приказал стрелять.
- И ты?!
- Нет. Меня там не было. И Сильвии тоже. Но Лекс с тех пор ненавидит Фарблос, тренируемых Шнайдером. А я его любимый ученик. И… он не верит, что меня не было тогда, там, на полигоне.
- А если бы ты был?
- Я не знаю… - Эд закрывает глаза, и хмурится, словно от хорошо скрываемой боли. – Но у тех кто прошел адаптацию, обычно таких вопросов не возникает. В Австрии… Ты думаешь я вспомнил о тебе хоть раз? Там был огонь и адреналин, там было ощущение власти и безнаказанности, там был страх оступиться, чтоб не получить пулю в затылок или бумажку о списании, там было…
- Я не хочу так! – я понимаю что выгляжу наивно и глупо, но я не знаю куда деться от неизбежного кошмара происходящего.
- Тебя никто не спрашивает! Просто однажды перестаешь задумываться о тех, кто сейчас на тебя смотрит с животным страхом в глазах, и просто стреляешь. Даже ты, такой принципиальный, такой хороший, даже ты, всего полгода назад не верящий в сам факт тренировок на выживание из-за их бесчеловечности, подобрал сопли, когда тебе в руку вложили пистолет и выпустили на тебя стаю обезумевших берсерков! Ты не думал тогда о том, что они выглядят как дети, что они есть дети, у них человеческие гены, только перекроенные, мутировавшие, но человеческие! Ты не думал о том, какие они были еще за полчаса до боя, пока им запах крови и адреналин не снес крышу, о том, что они могли так же смеяться, улыбаться, ненавидеть все эти тренировки и механизмы в собственной голове, заставляющие терять разум! Что еще вчера они смотрели мне в глаза и благодарили за печенье, что им по пять, по семь, по десять лет! Ты не думал об этом, ты стрелял.
- Все равно это не люди! Они же могут разорвать в клочья, а люди… что могут против нас сделать люди?
- Они люди! – упрямо кричит Эд, - А ты, вот видишь, ты отделяешь уже людей от себя. От нас. От паранормов. От учеников Розенкройц. Ты уже ставишь себя выше, умнее, сильнее, выносливее. Это все адаптация. Все мы проклинаем Розенкройц, но мы чувствуем себя избранными, и в тайне гордимся тем, что попали сюда. И чем больше здесь живешь, тем сильнее гордишься собой, своими успехами, тем больше благодарности испытываешь ты к тренерам и лаборантам – пусть с неизменной ненавистью, но благодарность. Через полгода ты сможешь выстрелить в ребенка, через год – застрелить друга, через полтора – сдать в эксперименталку когда-то любимого человека. Чувства теряются… «Верить в любовь глупо, и все кто верят в любовь – глупцы!»
- А ты?
- А я, - Эд болезненно сглатывает, - А я как с ума сошел с тобой. Мне страшно, это верная смерть, это приговор! Пока мы были детьми - нам это могли простить. Но нам по четырнадцать. Мы сумасшедшие! Здесь нельзя любить, это паталогия, это табу! Мы можем трахаться сколько влезет, но если кто узнает о том, что ты вдруг стал значить для меня…. – Эд обнимает меня, и трется щекой о мое плечо, - меня отправят на повторку… И если она не поможет… Чувства мешают убийцам, пойми ты это наконец!
О всхлипывает неожиданно громко. В его серых глазах давно нет металлического блеска, только слезы и отчаяние. Я не знаю что сказать, я просто кладу ему руку на плечо.
- Я научу тебя ставить хорошие щиты.
Эд смеется и прижимается ко мне теснее.
- Ты просто чокнутый оптимист, - шепчет он.
Я ерошу его волосы, и тоже смеюсь. Я действительно уверен в том, что Эд преувеличивает, в конце концов, здесь, среди жестокости, я встречал достаточно человечности.
- Все будет хорошо, Эдди, все будет хорошо! – повторяю я между поцелуями. Кожа Эда пахнет цветами, и теплый запах сушеной лаванды и вереска сводит меня с ума.
- Иногда мне кажется, что я люблю тебя, - слышу я невесомый шепот над ухом.
А потом я проваливаюсь в лавандовый одурманивающий жар.

URL
2011-07-10 в 14:45 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
28 октября 1990 года
- Нас поставили тренироваться в пару, - Сильвия улыбается, по-детски самодовольно. Ветер развевает ее короткие волосы, остриженные неловко, неумело, словно наспех.
- Я безмерно счастлив, - улыбается Эд краешками губ, и в этой улыбке нет привычного сарказма, - зачем ты обрезала свои косы? – в его голосе слышна легкая грусть, он тянется к волосам Си, но та лишь встряхивает головой.
- Стали мешать, - смеется она, - тебе их так жаль? – в ее голосе провокация, в ее движениях, в ее мимике – провокация, она вся – одна сплошная провокация… И форма на груди расстегнута неприлично низко.
- Тебе шло, - ухмыляется Эд, между ними – невидимый бой, - застегнись, ты похожа на дешевую шлюху.
Сильвия весело фыркает:
- А ты так часто имел с ними дело, Эдди?
Легкой краски на щеках Эдварда хватает, чтобы чертова метиска расхохоталась, наслаждаясь победой.
- А тебе нравится, малыш, - нарочно вульгарно подмигивает она мне, скользнув языком по прижатым к губам пальцам. Вновь заливается смехом, по-детски хулиганским, разворачивается к нам спиной, и вильнув пару раз бедрами, срывается с места, и уносится прочь, ухахатываясь. Эдди молча сжимает кулаки.
Мне неприятно до тошноты, но я не могу не думать об этом неприличном, пошлом, завораживающем жесте.
- Шлюха и есть, - качает головой Эд. В его глазах неуловимая, непонятная мне, печаль.

Луна медленно ползет по небу, и волосы Эда в ее слабом свете кажутся стальными. Я кутаюсь в одеяло, не в силах согреться. Эд дремлет, уткнувшись носом в подушку. Я осторожно пропускаю между пальцев шелковистые пряди.
- Сильвия влюблена в меня, - Эд внезапно открывает глаза, - будь снисходителен к ней.
- Я думал ты спишь.
- Я мало сплю.
Я прижимаюсь к теплому боку. Тонкая рука безвольно падает на мою спину.
- Ты кажешься очень хрупким. Словно стеклянный.
- Я из стали, - ухмыляется Эд и кладет подбородок мне на макушку, - а ты из пушистого меха. Маленький ручной зверек.
- Ты плохо меня знаешь, - теплая кожа от моего дыхания становится влажной. Противореча собственным словам, я трусь щекой о горячее плечо. После недавнего секса у меня все болит.
- Ты сказочный лисенок, который верил в то, что не придется охотиться на кур.
Я хочу возразить, но Эд ныряет под одеяло с головой, осыпая мое тело быстрыми поцелуями.
- Послезавтра тренировка на выживание, - отстраненно произношу я, глядя на тонкие темные облака, проползающие мимо луны.
- Поэтому завтра мы спим, - глухо усмехается Эд, прежде чем мой член оказывается у него во рту.

Возбуждение, томное и пьяное, заставляет меня стонать и сжимать напрочь спутанные простыни уставшими руками, прогоняет сон. Заставляет шептать:
- Еще!
- Как это бывает, а?
Взлохмаченный Эд внезапно нависает надо мной, заставляя меня измученно выдохнуть от неудовлетворенного желания. Инстинктивно запускаю руку в гладкие волосы, прижимаюсь бедрами к его телу, Эд смотрит на меня не мигая.
- Сделай это, - внезапно произносит он.
- О чем ты? – я целую его подбородок, щеки, губы.
- Я хочу… - он утыкается мне носом в шею, - я хочу узнать…
Он не раздвигает мне ноги, а садится верхом, смотрит выжидательно и решительно, лишь сердце у него колотится, как бешеное.
- Я… - я не знаю что сказать. В голове проносится вихрь мыслей, но ни одна из них не задерживается. Эд ложится на меня, целует за ухом, шепчет чуть неуверенно:
- Я хочу узнать от тебя эти ощущения…
Его чуть потряхивает, он взволнован и возбужден. Что-то мгновенно переключается у меня в голове. Я представляю, что он будет стонать и всхлипывать подо мной, и тормоза у меня отказывают.
Я опрокидываю его на кровать, подминаю под себя, он действительно худой, тонкий, хрупкий, мне страшно его сломать, но я знаю, какая безжалостная сила скрыта в этих узких ладонях, длинных пальцах, в гибком бледном теле. Я целую его жадно, не думая о том, что надо делать дальше, а сам Эд почти не отвечает, сосредоточенный на собственных ощущениях.
- Расслабься, - жарко шепчу я ему на ухо, как он мне когда-то, глажу его тело, немного неуклюже, неловко, стараясь копировать его ласки. Он вздрагивает подо мной и сам разводит ноги в стороны. Я не сдерживаюсь:
- Как-то отчаянно у тебя все получается, - усмехаюсь я ему в уголок рта, поглаживая узкое бедро. Я чувствую, как он заливается краской, а затем усмехается в ответ:
- Ну, не только у меня.
- Да пошел ты, - я прикусываю его шею, он вскрикивает и смеется, прижимая меня к себе. Кусаю еще раз, и смех облегчения сменяется стоном.
- Так ты не только садист, но и мазохист? – ухмыляюсь я. Эд вцеплятся в мои плечи, и ничего не отвечает, лишь часто дышит в ответ.
- Видимо, да, - я наклоняюсь и прикусываю его сосок, он вскрикивает и выгибается подо мной. Я понимаю, что я на грани.
- Боже мой, как я хочу тебя, - шепчу я, словно в бреду, поцелуи, укусы, царапающие мне спину пальцы – я и не думал, что это способно лишить рассудка.
- Давай… сейчас… - задыхаясь, тихо шепчет он, и вновь краснеет, я не вижу, но чувствую.
Теперь я сам начинаю трусить, хотя отступать уже некуда: его ноги на моих плечах, он судорожно прижимает меня к себе, отводит глаза смущенно, когда я смотрю на него.
- Прекрати. Смотри на меня. – То ли прошу, то ли приказываю я. Он закусывает губу.
Я медлю.
- Не бойся причинить боль, - вдруг улыбается он.
- Говорю же, мазохист, - фыркаю в ответ.
Он узкий до жути, даже скользкие пальцы еле входят в него, но он правда мазохист, шипит и просит еще. А я не представляю, что делать дальше, как это вообще возможно – протиснуться в столь узкое отверстие…
Задеваю пальцами что-то внутри его тела, и он вцепляется в мою руку.
- Еще…
Он смотрит на меня, забыв про смущение, про страх, про боль.
- Еще! – я трахаю его пальцами, а он мечется подо мной, выгибаясь, приподнимаясь, запрокидывая голову, бормоча что-то невнятное.
- Еще. – Он не в силах говорить, он не в силах просить. Я не в силах ждать.
Но я все равно жду его просьбы.
- Трахни меня, - одними губами шепчет он, но этого достаточно, теперь мне плевать на все. Я вхожу в него медленно, я схожу с ума от физических ощущений, я пьян этим новым удовольствием.
- Двигайся, - просит Эд, когда я, наконец вхожу до конца.
- Привыкни…
- Двигайся!
- Тебе больно…
- И что? Двигайся, твою мать! – он резко дергает мои бедра на себя, словно требуя, чтоб я вошел еще глубже.
- Напросился, - рычу я ему в плечо, - ты псих, ты извращенец, ты… - но он лишь вскрикивает с каждым толчком, запрокинув голову, а когда я, потеряв контроль, начинаю двигаться быстрее – даже перестает кричать, лишь стонет и кусает губы, и я не могу понять больно ему или хорошо, но внезапно он сжимается вокруг меня и вцепляется зубами мне в плечо, и я тут же кончаю в него, содрогающегося в оргазме, чувствуя, как теплая сперма стекает по моему животу.

URL
2011-07-10 в 19:24 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
5 ноября 1990 года
Седьмой день дождь льет, как из ведра. Седьмой день я барахтаюсь в грязной жиже, прячусь в ледяных камнях, задыхаюсь, карабкаясь по отвесным склонам, цепляясь за бурую от крови траву. Седьмой день под перекрестным огнем, на холодном ветру, с подкатывающей к горлу тошнотой от перегрузок, без еды и сна, со слабостью от температуры, с раздирающим кашлем и свистящей болью в груди. Нас травят автоматчиками и собаками сегодня, и те, кто решил, что после минувшей бойни можно расслабиться, остались лежать у подножия холма, напичканные пулями и регенераторами, и санитары машинами отправляют их в госпиталь. Осталось продержаться три дня – всего лишь ради плюсика, не глядя поставленного небрежной рукой. Все, о чем я мечтаю сейчас, это кусок жареного сала с горбушкой хлеба. Жареное сало с хлебом пять дней подряд, тем, кто справлялся с заданиями, а пару дней назад кормежку отменили вовсе.
Я стреляю, не раздумывая, в тень между камнями, и под чужое чертыхание и стоны, скатываюсь с холма. На самом деле можно было бы и не стрелять, но мы все здесь озверели, и чужие страдания означают, что на эти несколько секунд ты победил, пока еще чья-то пуля не найдет уже твою спину. Я чувствую жар от автоматной очереди, пророкотавшей надо мной, и слышу чужие сдавленные ругательства и обезумевший собачий лай, и не глядя, срываюсь в обрыв, надеясь, что падать придется хотя бы не на камни.
Я никогда не думал, что мокрая, перепаханная взрывами земля, может быть столь приятной на ощупь. Я все-таки скатился по острым, хоть и мелким камням, чтобы, наконец ухватившись за какой-то валун, спрыгнуть в наполовину залитую водой воронку. Вылезать не хочется. Я понимаю, что еще пара минут в ледяной воде – и воспаления легких мне не избежать, но двигаться сил больше нет. Я готов сдохнуть в этой луже, лишь бы не нестись никуда больше, каждое мгновение ожидая выстрела в спину. Безумно хочется спать. Я понимаю, что я рискую уже не проснуться, но недельная усталость парализует мое тело, темная тяжесть позволяет сознанию медленно-медленно ускользать…
- Умри. – Равнодушный детский голосок звучит одновременно с грохотом выстрела. Я дергаюсь в сторону еще не проснувшись, пуля исчезает в жирной земле. Еще пара мгновений – и вены на тонкой шее девчонки вздуваются под моими пальцами. Еще чуть-чуть – и детские позвонки хрустнут. Я никого не убивал – так. Я медлю.
- Крис, стой! – я оборачиваюсь на голос. – Ни фига себе у тебя реакции, - запыхавшийся Эд еле держится на ногах, потом не выдерживает и утыкается мне лбом в плечо.
- Это твое? – я поднимаю сдавленно хрипящую девчонку за шиворот, в точь-точь, как когда-то Кроуфорд Джея, и швыряю Эду под ноги.
- Мое, извини, недавно выдали, - Эд треплет берсерка по мокрым волосам, девчонка вцепляется в его руку и совсем по детски прячется за его спину, словно не она только что стреляла в меня в упор.
- Эрика, ты чего? – Эд садится на корточки и берет в свои ладони маленькую лапку. – Зачем ты хотела его убить?
- На нем форма Шнайдера, - сухо и злобно отвечает существо и отводит глаза. Мне кажется, она готова расплакаться.

Мы сушим вещи под каменистым навесом, кашляя от едкого дыма отсыревших веток.
- Хорошо быть полипсиоником, - фыркает Эд, подкидывая в огонь ворох относительно сухого мха.
- Экономия на зажигалках?
- Экономия на нервах, - морщится Эд, ветки в дальних кустах с треском ломаются, чтобы через несколько секунд шлепнуться нам под ноги. Девчонка-берсерк смотрит на Эда не мигая.
- Она что, никогда не видела телекинетиков? – я не испытываю особой симпатии к существу, которое чуть меня не убило, но девчонка выглядит настолько несчастной, что хочется ее пожалеть.
- Видела, - Эд притягивает девочку к себе, - но единственное, что она помнит, как они пытались ее убить. Как разводят костры при помощи дара – ей точно не приходилось видеть.
На самом деле девчонка старше, чем мне показалось на первый взгляд, ей лет десять-одиннадцать, но она настолько маленькая и худенькая, что я ей сперва дал не больше семи. На удивление длинные для берсерка волосы заплетены в две тонкие растрепанные косы. Сидя у Эда на коленях, она деловито перезаряжает пистолет.
- Ты обладаешь даром дружить с берсерками, - усмехаюсь я, присаживаясь рядом. Огонь костра не приносит тепла, меня лихорадит, у меня жар. Голова кажется чугунной.
- Она просто ребенок, - пожимает плечами Эд, - она такая же, как и мы с тобой, только еще более затравленная, запуганная, озлобленная.
- Ты хороший, - девчонка гладит Эда по плечу, - и ты тоже, - поворачивается она ко мне, затем сползает с колен Эда и забивается между нами, - а еще ты горячий, - сонно лепечет она, прижимаясь ко мне своим ледяным тельцем.
- Она возраста моей сестры, Эд, - шепчу я, глядя в темнеющее небо. Эд набрасывает на нас ворох почти высохшей одежды, и затем сам зарывается в него. Он ничего не отвечает, и мы долго молча смотрим на облака. Когда появляются первые звезды, мы уже спим.

URL
2011-07-10 в 19:53 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
6 ноября 1990 года
- Miego-noriu-saldaus-miego-nimanau-ku- gulti…
Я просыпаюсь нехотя, тяжело, веки кажутся налитыми свинцом. Ослепительно яркое солнце медленно выползает из-за гор, свет режет глаза, и я утыкаюсь лицом в сухой мох, служивший нам подстилкой.
- Miego-noriu-saldaus-miego-nimanau-kur-gulti-jauciu-kieme-merguzyte-nezinau-ka-veikia…
Девочка-берсерк заплетает косы, сидя на камне. Высохнув, они из темно-русых превратились в огненно-рыжие, почти красные в лучах рыжего утреннего солнца. В песенке, которую она мурлыкает, я не могу разобрать ни слова.
- Siusciau-pasla-ir-tarneli-ka-mergyte-veikia…
- Это на каком языке?
Девочка вздрагивает.
- На литовском, - через некоторое время нехотя отвечает она.
- Она литовка, - Эд, голый по пояс, победно протягивает мне неопознанной породы птицу. – Первый раз охотился, - он просто светится от счастья. Меня же тошнит при мысли о еде, я захожусь раздирающим кашлем.
- К-кхак она… как она…может быть… литовкой? Она же… бхер-бхер-серрк! – ощущение, что легкие у меня забиты горячими камнями. Я гоню прочь мысль о том, что все же придется встать.
- Она привозная, ее не выводили, - хмыкает Эд.
– В смысле?
- Не все берсерки искусственно рожденные, некоторые серии делают из обычных детей.
- Из обычных детей?! - У меня мороз пробегает по коже. Сколько их было, таких маленьких и жестоких. Сколько раз я успокаивал себя мыслью о том, что стреляю не по людям, по монстрам в детском обличье, по биороботам, по машинам. Сколько из них было когда-то просто детьми, обычными нормальными детьми.
- Они все просто дети, - вслух отвечает моим мыслям Эд, - какая разница, как они рождены.
Неожиданно он резко разворачивается и со всей силы засаживает нож в дерево по самую рукоятку.
- Ненавижу Шнайдера, - зло шипит он.
Я даже не спрашиваю почему.
Девочка обнимает Эда сзади, уткнувшись лицом в его спину.

В ущелье идет бой. Еще два дня, всего два дня – и можно будет пить горячее молоко, спать на кровати и есть четыре раза в день. Можно будет стоять в душе под горячей водой, проклиная паршивое мыло, просыпаться в шесть утра, а не в четыре, слушать нудные лекции и жаловаться всего лишь на тошноту и головную боль после лабораторных часов. Всего два дня – и проклятые Альпы останутся позади, на юге, превращаясь в дикий сон, приснившийся в автобусном кресле. И если не слишком долго разглядывать деревеньки и города по ту сторону стекла – можно будет поверить что у тебя в жизни все невероятно хорошо.
Я не хочу думать о том, что для рыжей девочки-берсерка ничего не изменится, ее ждут все те же боль и страх.
- Будь осторожен, - шепчет мне в ухо Эд, пока я привычным жестом глотаю стимуляторы. – Пошли, Эрика.
- Вы тоже будьте осторожны, - улыбаюсь я им.
Рыжая девочка улыбается мне в ответ.

- Где черти тебя носили, дрянь?! – орет Шнайдер, отвешивая мне пощечины. – Пять суток карцера! Дезертир! Слабак! Трусливая скотина!
Я почти не чувствую боли, я сосредоточен лишь на том, чтобы не подумать про Шнайдера ничего плохого, иначе пятью сутками карцера я не отделаюсь. Карн смотрит в мою сторону, ухмыляясь, кажется, его невидящие глаза разглядывают меня.
- Стойкий мальчик, - хмыкает он в усы, когда голос Шнайдера перестает отдавать болью в висках.
- Тряпка, - презрительно кривится Шнайдер. – Слюнтяй. Хуже того, портит мне Кроцника - дружки, чтоб их черти взяли.
- Чем это? – Карн озабоченно приподнимает бровь.
- Да соплями своими! Приручили тут парочку берсерков, носятся с ними как старая дева с цыплятами, смотреть тошно!
- Да тебе то что? – гогочет Карн, - им же хуже потом будет. А не подходят – отдай мне.
- Да пошел ты, - сплевывает Шнайдер, - ты и так Кроцника загонял, помешан уже на пирокинетике, пол-лаборатории мне спалил. Портишь мне ученого. Лучше этих паршивок-телепатов гоняй, а то нос задирать научились, а как выстрелы услышат – так в рассыпную и деру, только убегать и умеют, разгильдяи… Что стоишь?! – рявкает он в мою сторону, - марш отсюда до дежурного! Арест и пять суток карцера, я сказал, к двум последним дням тренировки не допущен, тест не сдал!
- Отдай его вместо карцера на пару дней ко мне в Фарблос, - задумчиво покручивает ус Карн, - если справится – ставь ему плюс и снимай арест.
- Да забирай нахрен, мне он даром не нужен, только воду мутит, - Шнайдер сует Карну в руки пакет с моими документами, - будь моя воля – вообще б его тебе сдал, если б не Димтер. За него никто гроша ломаного не даст.
- Поглядим, поглядим, Кроуфорда ты в свое время тоже списал, - смеется Карн.
- Тоже еще одна бестолочь слюнтявая потому что, - фыркает Шнайдер. - И дара с гулькин нос.
- Один ты у нас таланта невзъебенного, - Карн, гогоча, треплет Шнайдера по плечу, - а ну, пошли, - кивает он мне, будто и правда меня видит. – Посмотрим, кого это Кроцник себе в друзья вдруг выбрал.
Шнайдер за моей спиной продолжает бурчать под нос какие-то ругательства.

- Вот так подарочек, - Сильвия, развалившись на сидении санитарного грузовика, бесстыдно разглядывает меня. – И за какие такие прегрешения нашего ангела сослали в этот ад? Ты в курсе, что здесь стреляют, солнышко? Здесь не место для вечерних прогулок, - Сильвия самодовольно улыбается, ее белоснежная улыбка одновременно злит меня и смущает, я не нахожусь, что ответить.
- Си-Сииии, - напевает Эд где-то внутри грузовика, - Сиии-Сиии, я нашел еду! И даже термос с кофе! Ты слышишь меня, Си? – взлохмаченный Эд высовывается наружу.
- У нас гости, Эд, - Лин, по-кошачьи потянувшись, спрыгивает с водительского кресла. – Полагаю, ты будешь счастлив.
Она зло щурится и целует Эдварда в щеку. Он не сопротивляется, как обычно, лишь перепугано
3 смотрит на меня. На меня внезапно накатывает ревность: что вообще происходит между ним и этой девкой?
- Что-то случилось, Крис? – подходит он ко мне. – Почему ты здесь?
- Вместо карцера, - невесело усмехаюсь я в ответ.
- Ну что ж, достойная замена, - облегченно смеется Эд. Сильвия презрительно кривится, глядя на нас.

Сало, жаренное с чесноком, черствый хлеб и чересчур сладкий кофе. Я давно не был так счастлив. Выстрелы стихли, и мы наслаждаемся передышкой, сидя в тени грузовика, прислонившись к колесу. Эрика крутится рядом с нами.
- А ну брысь отсюда, - шикает на нее Сильвия.
- Иди к черту! – огрызается девчонка, ее глаза светятся ненавистью. Сильвия резко вскидывает пистолет.
- Ты что себе позволяешь?!
Девчонка не двигается с места и смотрит в упор на Лин. Эдвард накрывает пистолет Сильвии своей рукой.
- Успокойся, Си.
- Если эта мразь не угомонится, я ее пристрелю!
- И тебя спишут, - зло ухмыляется Эд, щелкая метиску по носу.
- А будешь так делать – пристрелю и тебя! – брезгливо фыркает Сильвия, подскакивая на ноги. – Развел тут приют убогих, тряпка!
- Ну-ну, - Эд, еле сдерживает смех и старательно закусывает губу, - маленькая-маленькая злая Си.
- Пошшшшел ты!
- Нет, это ты пойдешь, - смеется Эд, - к Карну за заданием. И это приказ!
Лин щурит глаза, и стакан с горячим кофе выпрыгивает у Эда из рук, Эд ловит его на лету, в стакане – куски льда.
- Спасибо, что испортила мне кофе, - уже не сдерживаясь, заливается смехом Эдвард. – А теперь – пять минут тебе на все про все! Вперед!
- Скотина, - шипит Сильвия, скрываясь за грузовиком, - когда-нибудь я донесу на тебя, ублюдок!
- Дурочка… - ласково бормочет Эд. – Эрика, иди сюда, я тебя накормлю.
Я закрываю глаза, положив голову Эду на плечо. Приятная ватная дрема постепенно обволакивает меня.
- Она плохая, - слышу я сквозь сон голос Эрики, - она злая.
- Она просто маленькая и глупая, Эри… И у нее стопроцентная адаптация…
- Все равно она плохая, - ворчит девчонка-берсерк. Больше я ничего не слышу. Я сплю.

Я просыпаюсь от тряски и нестерпимой головной боли. Я не знаю, как я очутился внутри автомобиля. Грузовик несется по ухабам и рытвинам, рискуя перевернуться, Эдвард матерится, вцепившись в руль, Сильвия сосредоточено смотрит в окно.
- Проснулся, сахарный мальчик, - бросает она мне, не отворачиваясь от окна.
- Отъебись, - по-моему я впервые огрызнулся на Лин, но голова болит гудящей, свербящей болью, как при перегрузках дара. Тошнота подкатывает к горлу.
- Карн сссука! – шипит Эдвард, чудом уворачиваясь от взрыва, - сделай же что-нибудь, Си!
- А я чем занимаюсь?! – голос у Лин надломанный и охрипший, - здесь же проще стрелять!
- Против ментальный атак? Удачи! Да чтоб тебя, сдохни, тварь! – Эд резко выворачивает руль, позади нас громыхают выстрелы, слева от нас горящий комок с воем скатывается с обрыва.
- Жестко, - я потираю вески. Воздух дрожит от ментального напряжения, словно каждому дар выкрутили на максимум, я чувствую, как мои щиты не просто рвутся – расползаются, как гнилая ткань в кислоте.
- Это из-за него, спорим, - Сильвия хрипит все сильнее, - Карн, эксперименты ставит на нем! Свалился на нашу голову, гений! Сейчас вон подохнет от перегрузок!
- На себя посмотри, - вновь огрызаюсь я.
- Ну тогда не сиди здесь как мешок с …, - орет мне в ухо Сильвия, но вокруг мне уже бурлящая, шумная, пульсирующая тьма.

URL
2011-07-10 в 20:14 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
«Дар – это море, - говорил Лекс, - в нем можно утонуть, а можно научиться плавать. Мысли людей – это тоже море, они высасывают из тебя силы, они сводят с ума. Плюй на них, посылай это безумие к черту! Когда много противников и не знаешь с кого начать – собери их мозги в одно целое, будет проще сосредоточиться и ударить. Плавай, плавай, мелкий, и ничего не бойся!»
Неправильно. Рискованно. Опасно. Запрещено, в конце концов! Даже двух человек одновременно сложно контролировать, «держать на поводке» как говорят здесь,чего уж рассуждать о большем… Никто не знает, кроме Эда, Кроуфорда и Лекса, как порой я спасался на тренировках.
- Нифига себе! – Эд часто дышит, прислонившись лбом к рулю. Сильвия лежит без сознания. Мы стоим посреди дороги. Руки у Эда трясутся.
- Что это было? – спрашиваю, я сглатывая, тошнота нарастает с каждой минутой.
- Это ты меня спрашиваешь, - криво усмехается Эд. – По ощущениям – будто меня придавили прессом и пустили ток. Ты выборочно это делать не умеешь? Ты же нас чуть не угробил!
- Я не хотел никого убивать… Я просто хотел всех отключить….
- Обезьяна с гранатой, честное слово! – Шипит Эд, заводя мотор, - Страшно представить, если б ты действительно хотел кого-нибудь убить.
Машина подрывается с места.
- Зачем кого-то сейчас убивать, Эд?
- Да потому что это тренировки Фарблос, придурок!
- И…
- Заткнись!
Позади нас раздаются взрывы.
- Ты?...
- Заткнись! – еще раз рявкает Эд, прижимая мою голову к коленям. Пули пробивают стекло и свистят над головой, чудом не задевая Сильвию, врезаясь в мягкую обивку сидения.
- Видишь, как здесь весело, - кашляет Эд, петляя по полузаросшей дороге, ведущей в горы. Воздух постепенно становится невыносимо резким, горько-сладким, я тоже кашляю, мне теперь совсем нечем дышать. Тошнота становится нестерпимой.
- Разбуди Сильвию, - севшим голосом шепчет мне Эд. – Они пустили газ.
Дымящаяся, пылающая огнем долина остается внизу.

Земля дрожит под ногами, мы с шипением выбираемся из кабины. Бензин кончился. Хрупкая кабина грузовика хотя бы создавала иллюзию защищенности, сейчас вновь начинает оглушать ощущение наведенных со всех сторон на тебя прицелов.
- Старая развалина! – Сильвия с силой пинает колесо.
- Нам нужно уходить, - тихо говорю я. – Темнеет.
Эд задумчиво разглядывает алое, медленно блекнущее небо и почти черные в сгущающихся сумерках горы.
- Темнеет – это хорошо, - так же тихо отвечает он мне. – Пошли, Си…
Сильвия неприязненно хмыкает, но ничего не говорит.
- Стоять! - равнодушно приказывает голос из темноты. Мы замираем на месте.
Остановивших нас трое. Двое мне совершенно не знакомы, а одного, самого мелкого, я видел несколько раз мельком на тренировках, кажется, он оракул, но я не уверен.
- Не самое лучшее время для прогулок, - хмыкает тот, что повыше и, видимо, постарше, на вид ему лет шестнадцать.
- Да ладно? – Сильвия вызывающе улыбается, - а я все думала, кто придет и запретит мне разгуливать по ночам в сомнительной компании? Может, еще более сомнительная?
Она выхватывает пистолет так быстро, что даже я не успеваю заметить. Лает в горах эхо от выстрела, мальчишка оракул держится за плечо. Автоматная очередь ослепляет и оглушает, и наши движения в огненных вспышках напоминают безумный стремительный танец.
- Черт, - зло шипит один из них, и во внезапно наступившей тишине его голос кажется раскатами грома. – Кажется, мы нарвались на Фарблос…
Сильвия зло усмехается. Эдвард бросает на них взгляд, и вокруг наших противников мигом вспыхивает огненное кольцо. Они в ужасе пытаются отпрянуть от огня, но его жар по всюду.
- Не бойтесь. Я всего лишь хотел вас разглядеть. Пока. – Самодовольно хмыкает Эд. – Кто вы и что вам нужно?
- Была тренировка, - нехотя, после паузы, наконец-то подает голос то, кто постарше, - тренировки на анализ… Мы ушли далеко, и дар вдруг как заблокировали.
- Крутой у тебя радиус действия, - поворачивается ко мне Сильвия, презрительная усмешка с ее губ, впрочем, так и не сошла.
- Аналитики, значит… - Эд равнодушно разглядывает неудачников, - Плохие аналитики. Оракул, да? – он наводит на мальчишку пистолет, тот невольно зажмуривается. – Знаешь, что за зависимость от дара тебе грозит списание на пятый уровень?
- Тебе то что? – фыркает старший, - тебе-то что нужно?
- Просто хочу узнать, вы уверены, что хотите жить?
- Совсем дурак?! – почти кричит третий.
- Недопройденная адаптация, зависимость от дара, неумение контролировать эмоции, переоценка собственных возможностей, недооценка возможностей противника…
- Списание минимум до четвертого уровня, - веселится Сильвия.
- Так вот, хотите еще жить? – повторяет Эд, уже опуская пистолет.
- Жить все равно лучше! – почти истерично кричит третий, остальные двое молчат.
- Ну и глупо, - почти с грустью бормочет Эд. Кольцо вокруг мальчишек исчезает.
- Вырубай их и уходим! – начинает дергаться Лин, - сами виноваты.
- Крис, помоги.
Отключить сознание несложно. Надеюсь, за два часа мы успеем уйти. Впрочем, они точно нас преследовать не будут.
- Эд, пошли! – дергает его за рукав Лин. Эдвард стоит и разглядывает ровно дышащих, будто спящих, людей. Достает пистолет и выстреливает в каждого.
- Ты рехнулся?! – восклицаем мы вдвоем с Сильвией.
- Их должны были списать до седьмого. Я увидел.
- И что?! – я чувствую, как дрожат у меня губы.
- А то, что уже на пятом больше трех месяцев, кроме берсерков не выдерживает никто.
- Гуманист хренов, - хмыкает Сильвия.
- Ну скажи, скажи, что ты рано или поздно на меня сама донесешь, - пытается улыбнуться Эд.
- Придурок, - цыкает на него Сильвия. А мне просто нечего никому сказать.

В долине тихо и пусто. В рабочем состоянии осталось всего несколько команд, остальные Фарблос, напичканные регенераторами, под кислородными масками отправлены в Розенкройц. Начинается дождь. Тяжелые капли будто нехотя падают на выженную землю.
- Молодцы! – довольно улыбается в усы Карн. - И как вы спаслись?
- Поднялись в горы на грузовике, - лакончно отвечает Эд.
- И как вам перегрузки? – спрашивает полковник с издевкой.
- Ну живы ведь! – Сильвия нетерпеливо переминается с ноги на ногу.
- А ты, - Карн тыкает пальцем в мою сторону, - ты ведь не так бесполезен, как о тебе говорит Шнайдер, верно?
Амриш провоцирует меня, я знаю. Но как реагировать на его провокации – не понимаю. Эд все решает за меня.
- Он может держать «на поводке» несколько человек сразу, и выключать их одним махом, вплоть до временной блокировки дара. Если бы не Крис, мы бы не выжили.
- А ты, Лин, что скажешь?
- Подтверждаю, - как обычно недовольно фыркает Лин. – Мы свободны?
- Твоя наглость, девочка, безгранична, - хохочет Карн. - Идите прочь отсюда. Через час новый бой. Тебя, - он опять показывает в мою сторону, - я не отпускаю. Поработаешь пока с Кроцником, а завтра разберемся.
- Есть, - устало киваем мы в ответ. Карн продолжает ухмыляться своим мыслям.

- Привет, - мы подскакиваем на голос одновременно. Эрика кидает Эду под ноги увесистый мешок.
- Мы украли у Шлессера немного еды для тебя. Ну, для вас, - она кидает в сторону Сильвии неприязненный взгляд.
- Ничего себе немного, - я приподнимаю мешок, не то, чтоб он был сильно тяжелым, но для обычной одиннадцатилетней девчушки его невозможно было бы даже приподнять.
- Кто это мы? – недоверчиво щурится Эд, пока я копаюсь в продуктах.
- Джей, – коротко отвечает Эрика. - Его вернули. Только он теперь… странный. - Она недоверчиво косится на Сильвию. - Его сейчас приведут, он теперь твой.
- А ты? – обеспокоенно спрашивает Эд. Сильвия со вздохом начинает уплетать колбасу, не сводя глаз с девчонки.
- А меня переводят в Критекер, - равнодушно отвечает она. А затем порывисто, по-детски, утыкается Эду лицом в грудь.
- Я буду скучать по тебе, ты хороший!
- Там, я уверен, будет лучше, чем здесь, - смеется Эд, гладя девочку по голове.
- Ну вас к чертям собачьим, я пошла! – раздраженно шипит Лин, - смотреть невозможно!
- Чтоб ровно через сорок минут была тут, поняла?! – Эд кричит ей вслед с улыбкой.
Что ответила на это Лин, я не расслышал.

URL
2011-07-10 в 21:34 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Джея привел лично Шнайдер. Долго говорил с Кроцником о чем-то в стороне, потом выдал ему в руки пухлую папку и передал берсерка. Тот действительно вел себя странно: то рычал, то дергался, то зачем-то проклинал бога. Эд в сторону Джея почти не смотрел. Когда они наконец-то вдвоем вернулись ко мне, Эрика уже спала, свернувшись клубочком и положив голову мне на колени.
- Есть хочешь?
Эд отцепил от берсерка поводок. Тот только что-то рыкнул в ответ.
- Я и не надеялся уже увидеть тебя живым, - Эд протягивает берсерку шмат сала с хлебом. Тот долго изучает продукты, а потом с рычанием проглатывает все в считанные секунды.
- Ты правда странный, - смеется Эд.
- Седьмой уровень. – Хрипло, после паузы, отвечает Джей. Затем, подумав, добавляет. – Бог не справедлив.
- Однозначно, - продолжает смеяться Эд.
- Вы рыжие, - вновь хрипит берсерк, - рыжий цвет не нравиться богу.
- Ты-то откуда знаешь, - сонно бормочет Эрика у меня на коленях.
- Я видел его! Но он не хочет говорить со мной! – рычит Джей. Эд внимательно изучает бумаги.
- Ну, - наконец захлопывая папку, усмехается он, - если он тебе не отвечает, значит ты все-таки не так безумен, как здесь написано.
- Он все равно ответит мне, - упрямо хмурится берсерк, доставая из мешка с едой термос с кофе. Едва он делает первый глоток, как вой сирен объявляет начало боя.

Короткими перебежками между взрывами мы носимся от воронки к воронке, я с Эдом, Джей с Эрикой.
- Он чувствует опасность, а вы нет, - туманно пояснил Эд, прежде чем схватить меня за руку и побежать.Он умудряется упасть ровно за секунду до следующего взрыва, утягивая меня за собой, и именно поэтому мы еще живы. Не знаю, как Джей, а я безмерно благодарен богу как минимум за то, что Эд родился полипсиоником.
- Где же, ну где же она! – повторяет как заведенный Эд, - где эта дуреха?
Бой начался полчаса назад, Сильвию мы так и не дождались, и Эд кинулся искать ее по всему полигону, разумеется втянув в поиски нас. Впрочем он командир, а приказы не обсуждаются.
- Ты так привязан к ней? – задаю я неуместный сейчас вопрос. За эти сутки не то что бы я проникся к Лин особой симпатией, но я к ней привык, и она даже почти перестала меня раздражать. Однако я понимаю, почему Кроуфорд так ревновал ее к Кроцнику, видимо по тому же, почему я ревную его к ней.
- Сильви, дрянь! – шипит он себе под нос, - найду – убью! Где ты? Сильви! Сильвииииии! – начинает кричать он, бездумно стараясь перекричать взрывы.
- Ложись! – кричу теперь уже я, утягивая его за собой в какую-то воронку. Нас засыпает землей.
- Живы? – Эрика трясет меня за плечо. – Мы нашли ее…
- Что с ней? – Эд медленно поднимается на ноги, кажется, его слегка контузило.
- Пошли, - ничего не отвечает Эрика, поджимая губы. – точнее, поползли...
И мы ползем медленно, осторожно по перепаханной, нашпигованной взрывчаткой земле, ползем целую вечность, прежде чем наконец-то ни выползаем за границу полигона, чтобы тут ухнуть в сырой травянистый обрыв.

То, что осталось от Сильвии, не поддается описаниям. Видимо, ее задело взрывом, потому что у нее разворочено полщеки, а на месте правой половины тела – кровавое месиво. Я вижу судорожно вздымающуюся на горле вену, не прикрытую кожей, и понимаю, что меня сейчас начнет тошнить.
- Регенераторы! – выдыхает побледневший Эд, - срочно!
- А поможет? – равнодушно спрашивает Эрика. Вот уж она точно к Сильвии никогда не питала теплых чувств.
- Поможет! Срочно! Это приказ! Достань, где хочешь! – кричит на нее Эд, я впервые вижу его в таком состоянии, руки у него трясутся. Эрика недовольно кривится и исчезает, Эд дрожащими руками разрывает пакет с регенераторами из своей сумки.
- Си, Си, ты слышишь меня? Я сейчас…
- Лицо… - Еле слышно выдыхает Лин, - лицо, Крццц-ник…
- Что? – не понимаю я, но Эд уже, сломав шприц, льет бесцветную, бесценную жидкость прямо ей на щеку.
- Зачем? - я непонимающе смотрю, как словно в отматываемой назад ленте, срастаются мышцы, восстанавливаются нервы, нарастает новая кожа.
- Шр-рамы, ели пройдет узел… - операция.. шрамы…. – полубессвязно бормочет Лин.
- А если она сейчас умрет?!
- Не лезь, - огрызается на меня Эд.
- Ччхх-ччерта с… двха… - слабым кашляющим голосом бормочет Сильвия, венка на горле вздувается все медленнее и слабее, по уголку рта стекает кровь.
- Сильви, не смей, слышишь! – нависает над ней Эд, - Сильви, девочка, ну пожалуйста, сейчас, подожди…
«Хм, я же тебе припомню потом такие нежно…!» - слышу я ее слабый мысленный голос. А затем ее сознание становится соверешенно пустым.

Как ни странно, сперва начинается хаос в голове, еще не мысли, зародыши мыслей копошатся беспорядочно в мозгу, затем вспыхивают яркими вспышками рефлексы, начинает стучать сердце, возобновляется дыхание, дрожат от перенапряжения мускулы. Организм судорожно цепляется за вновь приобретенную жизнь, через скручивающую боль и панический ужас. И я бы еще полгода назад поверил бы в чудо, если бы не знал как просто с помощью лекарств Розенкройц срастить кости, мышцы, сухожилия, нервы, второй интерлейкин закрепляет эффект, первый заставляет мозг включиться, смертельные раны за это время исчезли, умирать теперь смысла нет. Эд разбирается в этом лучше, дозировка, комбинация, последовательность… Жизнь паранорма – просто набор формул. И все равно, когда Сильвия открывает глаза, я не могу противостоять суеверному неверящему страху.
- Воскрешение мертвых оскорбляет бога, - довольно улыбается Джей. Эд кривится.
- Она и не умирала, пока нет необратимых последствий – паранорм жив.
- Расскажи это нашему пастору, - слабо шепчет Лин, морщась от боли.

Сильвия, с пожелтевшим лицом, стоит на четвереньках среди разбросанных упаковок от регенераторов. Ее тошнит.
- Не смей смотреть, - шипит она в мою сторону. Но ее качает от слабости, и я поддерживаю ее, чтоб она не упала.
- Тебе еще повезло, у тебя кости почти не пострадали, - устало бормочет Эд.
- Иди к черту! – Сильвия обессилено опускается на землю. Замерзшая Эрика, нахохлившись, сидит прижавшись к Джею и зло смотрит на Си.
- Могла бы и поблагодарить, - тихо шепчет она.
- Могла бы и помолчать, - еще более тихо огрызается Сильвия, - надо доложить Плеханову.
- А вас не спишут никого? – беспокойно спрашиваю я. Если честно, я так и не разобрался в уставе Фарблос.
- Плеханов? Её? Да никогда, - вдруг весело усмехается Эд. – А остальных и не за что.
- Недопройденная адаптация, Эдди, - качает головой Лин, но Эда здесь уже нет.
- Кофе оскорбляет бога, - в тишине выдает Джей, протягивая нам с Эрикой все тот же термос с кофе. Сильвия со стоном отползает в кусты.

URL
2011-07-12 в 13:52 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
27 ноября 1990 года
Неправдоподобно яркое вечернее солнце пытается спрятаться за облетевшими деревьями. С тех пор как уехал Кроуфорд – прошло больше полугода, а я и не вспоминал почти о нем. В сердце начинает пробираться обычная предзимняя тоска. Трава на северных склонах холмов уже тронута инеем, цветы давно пожухли, лишь дикая сирень упрямо зеленеет внизу. Год назад, примерно в это же время, мы стояли с Кроуфордом у часовни, и молча слушали, как разлетаются по долине гулкие звуки органа, сливаясь на западе со звуками выстрелов. Тогда впервые я почувствовал себя взрослым рядом с ним, почувствовал себя равным. Сдержанный восторг переполнял тогда мое сердце.
А сейчас я думаю о том, что отдал бы полмира просто за возможность прислониться к нему, чтобы он по братски потрепал меня по голове, сказал что-нибудь вроде: «О чем задумался, мелкий?» Я слишком много пережил за этот год, чтобы начать ценить детство. Теперь, когда я стал сильным и взрослым, я понял, как ценна слабость, понял, как рано повзрослели мы все, мальчики, которым после тренировок в горах не интересно играть в футбол, девочки, которые и забыли, как выглядят куклы. Нас не интересует мода, музыка, карманные деньги, здесь этого просто нет, нас волнует только, где достать алкоголь, сигареты и внеплановую еду, главная наша цель – выжить, главная наша мечта – вырваться отсюда.
Я вспоминаю, в детстве, давно – так хотелось произвести впечатление, так хотелось доказать всем, и прежде всего себе, что ты сильный, умный, смелый. И я, вместе с уличными мальчишками, стрелял бумажными пистонами по воробьям, перебегал дорогу под носом у автомобиля, отжимался на спор и соревновался с одноклассниками, кто лучше напишет тест. Каким бессмысленным и глупым кажется это сейчас. Ни один спорт не научит вас уворачиваться от пуль, прыгать с четвертого этажа, висеть полночи над пропастью, ухватившись в последний момент за какой-то камень. Никакое позерство не покажет вам как на самом деле ценна и ничтожна любая жизнь. Никакая школа не научит так разбираться в химии, биологии и оружии, впрочем, что знают о биологии все эти школы? Здесь создают живых людей и воскресают мертвых, здесь убивают эмоции и вкладывают ложные воспоминания, здесь давно победили человеческую природу, и одна ампула интерлейкина может как спасти человека, так и превратить его в монстра.
Горит огнем осенний закат, вечерний сумрак обволакивает землю ледяными тенями… Бескрайние холмы, выжженные полигоны, темнеющие вдалеке поля с россыпью огней аккуратных искусственных деревушек, парк, кладбища, жилые и учебные корпуса – бесконечная земля Розенкройц, государство в государстве. Ни пограничные зоны, ни блок-посты, ни цветные картинки школьных атласов не имеют никакого значения. Все это мишура, фикция, спасительные сказки для тех, кого не коснулся этот запредельный мир. В моей памяти – иная карта, иные цвета, и Германия поделенная на две части, почти как раньше, только не с севера на юг, а с востока на запад – два ярких пятна, красное и синее, территория Розенкройц и территория Эсцет. Солнце высвечивает очертания гор на юге, а Альпы, как и на карте, алеют в его блекнущих лучах.
Кроуфорд говорил, что мечтает разрушить этот чудовищный мир, погрузить его в хаос, смешать синий с красным, разбавить все белесо-желтым цветом Критикер, уничтожить эти проклятые незримые границы, и плевать на баланс и хрупкое равновесие сил, этот тройственный мир – мир разрушения и ненависти,у которого нет будущего, просто потому что его настоящее непоколебимо.
Он говорил об этом редко, с жаром, сбивчиво, или наоборот – холодно и размеренно, но неизменно потом смеялся легкомысленно и трепал меня по волосам:
- Мечтать не вредно…
А я не понимал его тогда, я еще ничего не видел и ничего не знал, я просто жил в маленькой ледяной каморке, проходил обследования раз в неделю, слушал нудные лекции и ждал ночи, когда можно будет раствориться в требовательных ласках Кроцника. Я слушал Кроуфорда и думал о том, как я хочу его, бездумно кивая его словам и уверяя, что все будет как он захочет, и тосковал по дому, надеясь когда-либо вырваться отсюда.
Тяжелые звуки органа привычно разливаются по долине. Тлеет дешевая крепкая сигарета в моих замерзших пальцах. Лают собаки на полигоне, охранники перекрикиваются озлобленно и лениво, громыхают ворота, сигналят грузовики с продуктами, неразборчиво ругаются водители. Я знаю, что даже если выберусь из Розенкройц, я просто попаду в другой цветовой сектор. Трехцветный мир не выпустит меня никогда.

URL
2011-07-12 в 13:54 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
29 ноября 1990 года
Спутанные простыни. Жар, как в лихорадке. Ветер, врывающийся в окно, кажется ледяным.
- Иди сюда, иди сюда, - шепчет Эд, притягивая меня за шею для поцелуя, тягучего, обжигающего, влажного.
- Иди сюда, иди сюда, - раздвигает мне ноги коленом, сжимая пальцами соски, его дыхание обжигает шею.
- Поцелуй меня еще, поцелуй, - задыхаюсь я, желание чужих губ мучительно, невыносимо, - ну поцелуй же меня! Эд, Эд… - Я вцепляюсь в его плечи, я брежу этими губами, этими руками, этим телом, - ну поцелуй же! – почти всхлипываю я, выгибаясь, царапаясь, пытаюсь поймать его губы.
- Лежать, - нежно мурлыкает он мне в ухо, прижимая мои запястья к постели, не пошевелиться – эти хрупкие тонкие пальцы напоминают капкан, - если будешь дергаться – сильно пожалеешь, - так же нежно мурлыкает он, улыбаясь. – Ты же понимаешь, о чем я говорю?
Меня бросает в жар, я понимаю, я хорошо знаю эту интонацию, этот безумный взгляд, эту неконтролируемую силу, и выдыхаю резко от возбуждения, от предвкушения, смешанного с тревогой.
- Поиграем? – спрашивает Эд, ухмыляясь. Меня уже трясет, и эта дрожь действует на него опьяняюще. - Тебе страшно, тебе хочется, ты боишься, - ласково бормочет он, скользя дыханием по моей шее, лишь изредка вскользь касаясь губами, - это будет… незабываемо… - смеется он.
Игры Эда опасны, безумны, он сам безумен, а я влюблен в это безумие, жестокое, заразительное.
- Смотри, что у меня есть, - он выпускает мои запястья, но теперь я не могу даже вздохнуть, телекинетическая сила связала меня невидимыми веревками, крепко, до удушающей давящей боли, - Такими штуками мы еще не пользовались.
В его его руках – что-то блестящее. У меня перехватывает дыхание. Кажется я начинаю понимать….
- Это боевой кинжал Ферберна-Сайкса, - облизывается Эд, - образца 1941 года. По-моему, идеальный вариант.
Мое сердце колотится так, что готово выпрыгнуть из груди.

- Я могу сделать с тобой, все что за хочу, - выдыхает Эдвард прямо над ухом. Острый клинок упирается мне в сонную артерию, абсолютно обездвиженный, я не моргая смотрю на пальцы Эда, сжимающие рукоятку.Мне кажется, что даже неосторожное движение ресниц может лишить Эдварда остатков разума.
- Ты должен смотреть на меня, - Эд кусает меня за шею, неожиданно, резко, больно, я дергаюсь, и мне кажется будто по горлу чиркнули спичкой.
- Лежи смирно, - Эд наклоняется ко мне и кусает второй раз, невыносимо медленно и от того невыносимо больно, - смотри что ты наделал, - он резко смыкает зубы, и я вскрикиваю, теперь горло будто бы полоснули бритвой, страх и боль смешиваются, перебивая вкус друг друга, я в панике, но мне некуда деться, состояние полной беспомощности лишает меня рассудка, я тоже становлюсь безумен, безумие страха против безумия жестокости, это самое начало, я знаю, и о жалости лучше даже не просить, ибо мольбы лишь еще больше распалят эту жестокую силу, подчинившую себе Эда.
- Ты плохо себя ведешь, ты порезал себе горло, ты чуть не умер, - сердито шепчет мне на ухо Эд, - ты будешь наказан. Я готов ко всему, я не готов ни к чему, жар заполняет мое сознание, не дает думать, заставляет только чувствовать, не давая времени понять, что это за чувства. Острое лезвие скользит по моему горлу вниз, оставляя за собой саднящий, обжигающий след, обводит мой сосок петлей, опускается по животу, воздух пропитан запахом горячего металла и горячего тела. Я вздрагиваю ежесекундно, настолько немыслимо невыносимо это прикосновение, тонкое, болезненное, но почти невесомое, дразнящее… возбуждающее. Удовольствие столь нестерпимо, что становится болью, и боль от порезов – всего лишь часть этого удовольствия, я резко выгибаюсь, не в силах справиться с собственным телом, и достаточно глубокий порез отрезвляет новой порцией боли и страха. Все простыни в маленьких пятнах крови, укус на шее жжет огнем, и кровь запеклась на волосах… Боль повсюду, слабая, сильная, ноющая, острая… Я захлебываюсь в этой боли, ее слишком много, она слишком разная.
Горячий влажный язык касается моего члена, я вскрикиваю от неожиданного удовольствия, я хныкаю нечто нечленораздельное, дрожа от желания вцепиться пальцами в эти рыжие волосы, опустить голову Эда вниз, сделать ощущение сладким и знакомым, но я не могу, не могу, до сих пор не могу толком пошевелиться, а язык Эда невесомо скользит по члену вверх-вниз, иногда обводя головку почти неощутимым прикосновением. Я скоро оглохну от собственных криков, но это единственный способ не потерять сознание.
-Ты не должен кричать, - приказывает Эд, - иначе мне придется заклеить тебе рот.
Ему явно по вкусу такая идея, но я замолкаю, Эд недоверчиво разглядывает меня несколько секунд, а потом берет мой член в рот настолько глубоко, насколько это возможно.
Я впиваюсь ногтями в ладони.
Меня сотрясает в ошеломляющем оргазме.
Я чувствую, как слезы бегут по щекам.

- А вот кончать было нельзя... Смотри, какая рукоять, - Эд нависает надо мной. Рукоятка кинжала – словно покрытая гладкой металлической сеткой, видимо, чтоб не скользила рука, лишь наконечник – округлый, блестящий, словно облитый маслом. Эд обводит его указательным пальцем.
- Мне это что-то напоминает, Крис.
Поцелуи Эда нежны и глубоки, сейчас я расслаблен, согласен на все, мне безумно хорошо, несмотря на царапины по всему телу, я знаю, что у Эда стоит, я чувствую его дрожь от возбуждения.
- Трахни меня, - шепчу я, - трахни…
- Ты уверен? - ухмыляется Эд.
Я молча киваю головой. Эд только улыбается в ответ.
Его ласки полны страсти и желания, прикосновения, поцелуи, укусы, он растягивает прелюдию, какого-то черта, я бы уже не выдержал, я бы не смог так долго дразнить кого-то, когда сам почти на грани, но Эд лишь продолжает издеваться надо мной.
- Трахни меня! – я почти забыл про приказ не кричать, мне плевать, я сейчас сдохну от желания, знакомого, привычного. Настолько сильного, что перед глазами стоит пелена.
- Трахни меня… - умоляю я, выгибаясь и сам раздвигая ноги, - трах-ни…
Голос срывается, когда сильные руки приподнимают мои бедра.
- Я не могу тебе отказать, - мурлыкает Эд. В руках у него этот распроклятый кинжал
- Только не говори, что ты… - я понятия не имею, что у Эдварда на уме, он ненормальный, он действительно способен на все. Новый приступ паники лишает меня возможности дышать.
- Ты все правильно понял, - усмехается Эд.
- Нет, Эдди, нет, ты рехнулся, - кричу, задыхаясь, я, - ты же потом сам себе не простишь, ты пожалеешь, выпусти меня, отпусти, нет, нет, Эдди!!!
Эдди не слушает. Я вижу блеск клинка между своих разведенных ног и обреченно закрываю глаза, не в силах даже зажмуриться от ужаса.

URL
2011-07-12 в 14:00 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Я покорен и абсолютно беспомощен.
Я ничего не смогу сделать сейчас.
Острое лезвие касается моего тела.
- Знаешь, чужой страх – один из самых прекрасных напитков, - нараспев мурлыкает Эд: мягкие завораживающие интонации маньяка.
- Ты псих! – происходящее перестало быть возбуждающим и интересным, теперь мне просто безумно, безумно страшно.
- Я знаю, - Эд наклоняется к моему уху и обводит ушную раковину языком. Возбуждение вспыхивает внизу живота неуместной вспышкой и столь же резко тает, едва Эд отстраняется.
- Мне нравится, как ты себя ведешь, - разглядывает меня Эдвард, - мне нравится что ты чувствуешь… - острие клинка едва касается сжатого колечка входа, почти неощутимое щекочущее ощущение – наполняющее меня страхом.
- Мне не нравится, Эд! Прекрати! – я знаю, что потерявшего контроль Эда бесполезно о чем либо просить, я знаю, прекрасно знаю, но то, что он творит… это же немыслимо!
- Ты заигрался, Эдди! – умоляю я.
- Да ну? – пьяная улыбка на губах, нежный бархатный голос, шальные глаза, - а как тебе это?
Другая рука Кроцника ложится мой член, его пальцы скользкие от смазки, он делает несколько ритмичны движений, а затем начинает осторожно выводить мизинцем на моем члене неведомые узоры.
- Ч-чт-то ты тв-вориш-шь? – задыхаюсь я. Это пытка, это немыслимо, черт подери, игры с клинком по сравнению с этим сейчас кажутся мне ерундой, пытка страхом сменилась пыткой удовольствием. – Прекрати, остановись!
- Остановиться? – Эд застыл, его мизиниц как раз лежит на головке, дрожь от болезненного возбуждения лишает меня рассудка.- Так мне продолжить? – усмехается Эд, видя как я кусаю губы.
- Да! – выкрикиваю я, - Да! То есть нет! То есть… пожалуйста… сделай уже что-нибудь, черт побери!
- Как пожелаешь. Видишь, как я добр сегодня, - у Эда самого от возбуждения горят щеки, и член потемнел от напряжения. Но он ведет себя так, будто ему все равно.
- Заткнись и трахни меня! – кричу я, запоздала вспомнив про кинжал, мне сейчас уже наплевать: на жестокость, на безумие, на приказание, на собственную неподвижность. Все, чего я хочу – это кончить, сейчас, немедленно, иначе я просто сдохну здесь!
Прохладный и скользкий металл касается моей кожи, я вскрикиваю от испуга и неожиданного отсутствия боли, гладкий наконечник рукояти легко входит в мое тело, в то время как язык Эда танцует на моем члене.
- Твою ж мать! – выдыхаю я, - Ты правда чертов псих! Боже мой…. – я вцепляюсь в простыни, поверхность рукоятки чертовой игрушки Эда – гладкая и ребристая одновременно, я ощущая своим телом каждый миллиметр, а член тем временем уже болит от невозможности кончить, Эдди не дает, не позволяет даже приблизиться к критической отметке, а удовольствие внутри тела – незнакомое, острое, опасное. Я вдруг понимаю, что по сути меня трахают кинжалом, Эд сдержал свое обещание, но черт побери!.. Я представляю, как латунная рукоять погружается в мое тело, и вскрикиваю от ускользнувшего в последний миг оргазма, Эд чертов садист и извращенец, чувствует меня, не даст, не даст кончить!
- Что-то тебе слишком хорошо, - дразнящее шепчет Эд.- Это нужно исправить.
Боль вспыхивает перед глазами россыпью мелких точек, Эд входит чертовым клинком до конца, до самой гарды, слабая мысль, что он может пораниться держась за лезвие исчезает почти мгновенно.
- Боль – это хорошо, - опять мурлыкает Эд, - Это очень хорошо…
Я не знаю, что ответить на это, потому что в какой-то момент боль сменяется привычным нарастающим удовольствием, почему-то сейчас я ошеломлен этим привычным развитием событий, слишком уж я не доверяю свихнувшемуся Кроцнику.
- Откройся мне, откройся мне, - вдруг шепчет мне он.
- Что?
- Впустя меня… щиты… - Эда лихорадит, я вдруг понимаю, что его самоконтроля хватит на несколько секунд, не больше, после чего он трахнет меня, плюнув на все свои игры, он и так ждал невероятно долго.И я впускаю его в свою голову, и меня сносит лавиной боли и удовольствия, их много и их поровну, будто регулятор мощности выкрутили на полную, это невообразимо, это больно до болевого шока, это хорошо до эндорфиновой комы, уничтожающий абсолютно все передоз ощущений.
- Плевать, - где-то за кадром реальности шепчет Эд, и внезапная недолгая пустота внутри тела сменяется ощущением заполненности, горячей, пульсирующей, и он падает внутрь меня, не кончая мгновенно – лишь из-за моей боли, сходя с ума – от совместного одуряющего удовольствия, и мы вцепившись друг в друга намертво трахаемся как обезумевшие, и я даже не заметил, когда исчезли невидимые путы, я расцарапываю ему спину до крови, кусаю его плечи, шею, горло, наверное получая то же взамен, я перестал различать уже хоть что-то, теперь – просто сжигающий все комок ощущений, и он взрывается яркой вспышкой, усиливая то, что и так было сильнее некуда, и последние миллисекунды оргазма уносят нас обоих в бессознательную тьму.

URL
2011-07-12 в 14:01 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
2 декабря 1990 года.
Не доходя до пруда, я слышу крики.
- Отпусти меня, отпусти! Это ты во всем виноват!
- Надо было дать тебе умереть?
Сильвия мечется в руках Эдварда, пытаясь вырваться, сильные пальцы дрожат от напряжения, стискивая ее плечи.
- Отпусти меня! – Сильвия почти переходит на визг. Я сбавляю шаг. – Отпусти! – она исступленно мотает головой, затем дрожащими руками отводит спутанные пряди от лица. Эд прижимает ее к себе и шепчет что-то на ухо. Я подхожу ближе.
- Что случилось?
- Иди отсюда! – хрипло огрызается Лин, поднимая на меня заплаканные глаза. От слез у нее все лицо идет пятнами.
- Эд?
Кроцник вздыхает.
- На нее больше не действуют регенераторы.
- Почему?
- Потому что этот придурок вколол мне сразу одиннадцать ампул! – кричит Лин, - Теперь мне конец! Меня спишут! Меня убьют! Я… Я…
- Не спишут, - почти ласково бормочет Эд, гладя Сильвию по волосам, - рано или поздно это случается с каждым боевиком…
- А я даже еще не боевик! – всхлипывает Лин, и судорожно втягивает воздух, - мне только пятнадцать, а меня может пристрелить любой сопляк, любой берсерк, любой человек в конце концов! Я… Я бесполезна!
- А ты хотела быть бессмертной?! – Эдвард неожиданно встряхивает Сильвию за плечи, - Думала, что одна ампула регенераторов вернет тебя с того света, даже если тебя миной разнесло по частям?! Ты живая, красивая, сильная, здоровая стоишь здесь! Ты жива, идиотка!
- Я больше не смогу быть боевиком!!! – Лин вновь заходится слезами, - Никогда, никогда больше! Я стану архивной крысой! Лучше б ты дал… лучше б ты..
- Заткнись! – Эдвард отвешивает Лин крепкую пощечину.
- Ах ты! – Сильвия смотрит на Эда не мигая, беззвучно раскрывая рот, словно рыбка, не в силах что-то сказать.
- Прости, - Эд притягивает ее к себе, - просто ты городила чушь.
- Я тебя ненавижу, ненавижу, Кроцник, - обессиленно шепчет Сильвия, утыкаясь Эду в плечо, прижимаясь к нему и беззвучно плача.
Я думаю о том, что мне ее впервые по-настоящему жаль.

10 декабря 1990 года
- Прогресс есть, но очень слабый, - Бэкмен отключает аппаратуру, я невольно потираю ноющие виски. – Адаптация – сорок один процент. Послушай, - она поворачивается ко мне с материнской улыбкой, - вот скажи мне по-дружески просто, как ты с ума не сошел еще здесь с такими показателями?
- О чем вы, фрау Бэкмен? – я стараюсь придать лицу максимально озадаченный вид. – Почему я должен сойти с ума?
Бэкмен хмыкает.
- Не строй из себя дурочка, мальчик. Уровень твоего интеллекта слишком высок для того, чтобы я могла поверить твоему даунически-наивному выражению лица. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.
- Насколько мне известно, - хмыкаю я, - адаптационные результаты портят исключительно тесты на этичность. Другие адаптационные показатели у меня приближены к максимуму.
- Неправда, все результаты связанные с эмоциями – у тебя чуть выше нуля. В последнее время – чуть выше десяти. И ты хочешь мне сказать после этого, что тебя не смущает необходимость применять… жесткие меры по отношению к… противнику, так скажем.
- Работать мне ничего не мешает, - фыркаю я, поджимая губы. Бэкмен скептически усмехается:
- Ну-ну, интересный ты мальчик, я тебе скажу… Подобных реакций на адаптационные программы я еще не видела. А чтоб человек со столь низким процентом заработал репутацию отличного боевика… Полковник Амриш отзывался о твоем опыте в Фарблос весьма хорошо.
- Я польщен, - я сдержанно киваю, - мне было приятно стараться для полковника.
Бэкмен смотрит на меня выжидательно несколько секунд, а затем негромко ударяет ладонью по столу.
- Ты как угорь! Тебя ничем не взять! Может, это влияние Кроуфорда? Бездарность редкая ведь, дар плавает, зато какой стратег и манипулятор! И ты такой же. Я же вижу, что работать ты не можешь!
- Но я же справляюсь с заданиями, фрау Бэкмен, - вновь смиренно киваю я. Бэкмен раздраженно вздыхает, слегка смущенная тем, что дала волю чувствам.
- До поры до времени. Или твой мозг действительно устроен как-то иначе…
- Хотите покопаться? – не выдерживаю я. Всем известно, что Бэкмен спит и видит, чтобы затащить меня в свое отделение эксперименталки.
- Еще покопаюсь, ты не переживай, - Бэкмен ставит щиты, чтобы скрыть злобу, но я все равно ее чувствую, и от этого она бесится еще больше.
- Иди отсюда, гений, - нарочито холодно приказывает она.
- Есть, - довольно улыбаюсь я, по-военному разворачиваясь на каблуках.

URL
2011-07-12 в 14:01 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
15 декабря 1990 года
Белое безмолвие Мекленбургской равнины, сырой балтийский ветер, Кюлунгсборгский городской лес, Шверинский дворец, прозрачный лед озер, вспышки фотоаппарата, будто случайно пойманные улыбки и настоящий, искренний, задорный смех, когда наконец-то щелкает вспышка. Салон автомобиля, пахнувший снегом и бензином, часовни мелькающих за окнами деревень, ратуши, пряничные улочки, булочки из случайной деревенской пекарни, затем – глинтвейн в Висмаре, плывущий по деревянному залу запах корицы и гвоздики, горячий гранатовый сок, смешное чучело раскорячившейся утки, подвешенное к потолку, смех сестры, отцовская дубленка пахнет грогом и рождеством.
Вилла в Хайлигендамме, рыжие лампочки гирлянд, бессмысленный говор туристов и изысканные глупости красивых женщин, выскальзывающих из дорогих авто, дешевые побрякушки в магазинчике у моря, жирные крикливые чайки, запах домашнего горохового супа, мама в переднике и растерянная прислуга и лепечущая что-то маникюрша, папа, подхватывающий маму на руки, наплевав на все приличия, звон посуды и гусь на вертеле, истекающий золотистым жиром.
- Сочельник! Сочельник! Сочельник! – кричит сестра, прыгает и хлопает в ладоши, и тонкие, длинные сережки в ее ушах – отцовский подарок маме на рождество – смешно подпрыгивают, поблескивая маленькими бриллиантами на концах, и отчего-то разноцветные отблески кажутся мне огромными, яркими пятнами прожекторов, озаряющих кухню.
- Как это странно, - шепчу я удивленно, чувствуя как неумолимо, до тошноты кружится голова….

- Очнулся? – Эд ставит около моей кровати чашку с чем-то горячим, по запаху – это куриной бульон.
- А что случилось? – я осторожно пытаюсь сесть, потирая ноющий затылок.
- Перегрузка, - прохладная ладонь Эда касается моего лба, - чтобы не отправили тебя в госпиталь – пришлось огреть тебя прикладом по голове, и сказать что мы увлеклись на тренировке.
- Невероятная гуманность, - голова болит мерзейшей ноющей болью, - надеюсь, сотрясения хоть нет?
- Нет, успокойся, - смеется Эд, - между прочим, меня на три дня оставили без еды, в качестве штрафа.
- Ты не выглядишь оголодавшим. Откуда бульон?
- Оттуда же, откуда сигареты, молоко, вино, сыр и сэндвичи с индейкой, - продолжает ухмыляться Эд, - в Розенкройц можно достать все, вплоть до героина, зулусских приправ и китайского шелка. Надо просто знать, с кем договариваться. А простые человеческие вещи можно купить в подведомственных деревнях или у водителей.
- Были бы деньги только, - меня поражала способность что Эда, что Кроуфорда невесть откуда доставать дефицитные продукты. По крайней мере, я безмерно благодарен Кроцнику за неисчерпаемые сигареты и молоко. И за сегодняшнюю курицу, чего уж греха таить, тоже.
- Ты просто наивный дурак, - весело фыркает Эд. – Я же тебе говорю, всегда можно договориться. Одно предсказывание погоды чего стоит.
- Видимо я ничего не понимаю в делах, - вздыхаю я прихлебывая бульон. Горячая ароматная жидкость приятно обжигает горло.
- Снег выпал, - довольно потягивается Эд. Затем открывает окно и привычно забирается на подоконник. Комната мгновенно наполняется запахом свежей прохлады и сырости. Я кутаюсь в одеяло.
- Больше всего на свете я люблю снег, - задумчиво шепчет Эд. Я знаю, что сейчас он разглядывает запорошенные снегом темные камни стен, мосты и деревья, каналы с почерневшей водой, фонари, вмиг ставшей скользкой брусчатку двора. Я же любил по-настоящему зиму только один раз, два года назад, в Мекленбурге, в Сочельник. Обычно мне было просто все равно.
- А я люблю весну, - тихо отзываюсь я.
Эд на это ничего не отвечает. Я пью остывающий бульон, разглядываю спину Эда, вдыхаю снежный свежий запах, и внезапно ощущаю себя на какое-то мгновение безмерно счастливым, потревожившее меня прошлое тает под красками настоящего, растворяется в белом зимнем дне, исчезает под слоем первого снега, забивается в щели черных камней. Я сбрасываю одеяло, и ежась от холода подхожу к окну.
- С первым снегом, Эдди, - я целую его в висок.
- С первым снегом, Крис.
Он неожиданно вытряхивает из пачки сигарету и умело подкуривает, затем, глубоко затянувшись, откидывает голову назад и выдыхает дым в холодное небо.
- Ты же не куришь, - оторопело усмехаюсь я.
- С первым снегом, Крис, с первым снегом, - вместо ответа смеется Эд. Я думаю о том, что пылинки пепла там, внизу, ложатся на запорошенную снегом сырую брусчатку. Беру сигарету из пачки, и закуриваю сам.

URL
2011-07-12 в 14:07 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
24 декабря 1990 года
- Здравствуй, мой мальчик.
Старенький пастор медленно зажигает свечи. Когда-то черная сутана вылиняла до темно-бурого цвета, спички в пожелтевших морщинистых пальцах не слушаются, дрожат, огонь гаснет мгновенно.
- Разве церковные свечи можно зажигать спичками?
Пастор кряхтя присаживается на скамью.
- Ничего не поделать, мой мальчик. Чувствуешь, как сквозит? Стоит взять свечу, чтобы поджечь прочие – она тут же гаснет. Приходится обходится мирскими методами, - извиняющаяся улыбка озаряет осунувшееся лицо. – Ты что-то хотел, мой мальчик?
Я окидываю взглядом старенькую часовню: грубо побеленные стены, почти выцветший алтарь, скамьи изъедены жуками-древоточцами, церковный ящик потемнел от времени, одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, что в него много лет никто не опускал ни марки. Я опускаю глаза и разглядываю свои черные военные ботинки, в серых пятнах от уличной слякоти, свои обветренные руки, загрубевшую кожу ладоней… Я больше не в силах все держать в себе.
- Мне снится дом, святой отец. - Начинаю говорить я. Я чувствую, как накопившиеся слова вот-вот затопят меня изнутри, и если я не открою рот, они все равно хлынут потоком, через мои мысли, через чужую кровь, через дыхание каждого, кто будет проходить мимо. - Изо дня в день я просыпаюсь, иду в душ, затем занятия, тренировки, обследования. Изо дня в день я засыпаю уставший, обессиленный, мне некогда даже подумать о том, кем я был когда-то, у меня нет сил даже попытаться вспомнить о прошлом, оно ведь кончилось, исчезло для всех нас, кто очутился здесь. Так какого…, - я запинаюсь, оглядывая стены часовни, глотая слова «какого черта», облизываю пересохшие губы, - так почему мне в последнее время снится один и тот же сон, двухлетней давности сочельник в Мекленбурге, последнее рождество, проведенное дома, рождество, когда я впервые услышал эти проклятые человеческие мысли!
Я наклоняюсь вперед, я чувствую у себя на щеках лихорадочный румянец. Пастор смотрит в сторону, комкая в руках смятый застиранный носовой платочек.
- Все мы в руках Господа нашего, мой мальчик. Может, неспроста дар твой проснулся в такой святой день, может стоит тебе употребить его во благо, может сны твои – это знак свыше?...
Голос пастора отстранен и равнодушен. Я взрываюсь.
- Вы сами-то хоть верите в это, святой отец?! – горько усмехаюсь я, - вы, вы, вы, вы же живете здесь. Вы приходите в эту часовню, и ведете службу для этих пустых стен! Вы зажигаете свечи, несмотря на сквозняк. Вы служите здесь богу, но для чего в этом месте нужен бог? Если кто и верит в него – в силах ли он тогда поверить в прощение, когда кровь на его руках исчисляется десятками, сотнями жизней, отнятых или исковерканных. Дар во благо… Вы издеваетесь надо мной?! – Пастор почти испуганно глядит на меня. - Они пугают меня повторной адаптацией, эксперименталкой, расстрелом. Они ждут лишь того часа, когда я, следуя велению совести, откажусь взвести курок. Откажусь стрелять, стиснув зубы, как я делал все это время здесь. И тогда, в ту же минуту, меня отправят в лаборатории, о месте нахождения которых я не в курсе, и со мной будут делать что-то, о чем ходят лишь слухи, потому что сохранившими разум оттуда не возвращался никто. Дар во благо… Этот дар – проклятие, порождение дьявола!
- Тише, тише, мой мальчик, - пастор осторожно кладет свою сухую пожелтевшую морщинистую руку поверх моей. - Верить – мой долг. Мой долг перед богом, и перед вами, чьи души так старательно пытаются исковеркать. Ведь не бывает хороших и плохих приходов, и моя служба здесь – не наказание, а дар божий, трудности, посланные для преодоления, дабы укрепить мою веру, и не дать умереть вашей…
Пастор говорит медленно, проглатывая звуки, и изо рта у него идет пар. Я думаю о том, как холодно ему, наверное, в его старой сутане.
- А мой долг, святой отец, - фыркаю я, - нести смерть и разрушение, обман и ненависть. Наши души оптом проданы дьяволу, причем даже не нами, и все, что мы получаем взамен – это умение справляться с безумием, которое здесь называют «даром», а все остальное – лишь бонусы, последствия этого умения. Что бы я сделал со своим даром вне этих злополучных стен? Сошел с ума? Пошел проповедовать? Стал бы посмешищем? Или рассказал бы людям, какие на самом деле они скоты, какие ничтожные мысли копошатся в их маленьких мозгах? А может, внушал бы каждому встречному, что он обязан творить добро до конца своих дней? И подох бы через год от перегрузок?
- Ну, - пастор качает головой, - в какой-то степени это был бы достойный выбор.
- Когда тебе тринадцать лет – очень хочется жить, святой отец. А еще никто не замечает, как так выходит, что ты уже несешься по полигону, с разрывающимся от перегрузки мозгом, с простреленным плечом, превратившись в животное, и стреляешь, стреляешь, стреляешь. Ведь нам всем обещают крендели небесные….
- Нет, не всем. Тебе. – Пастор поджимает и без того тонкие губы. Я не могу понять, может быть, он расстроен, а может быть, злится. – Тебе, и только тебе. Ты легенда, бесценный подарок для Розенкройц. Прочих, неспособных пройти их так называемую адаптацию, они списывали не задумываясь. Я помню их всех. Они, как и ты, приходили каяться, спрашивали о даре, говорили о боге, просили совета, а потом просто переставали приходить. А потом, пьяный господин Шнайдер принес несколько расстрелянных на полигоне сюда и заставил отпевать. Некоторых он заставил возненавидеть бога. Некоторых, обезумевших, он заставлял исповедоваться передо мной под смех его учеников, настолько веселыми им казались отчаянные речи сумасшедших. А судьба большинства – мне неведома.
- Так зачем, зачем тут стоит эта часовня?! – начинаю психовать я, раздражение, рожденные непониманием, разгорается в моем сердце. - С тех пор как я попал сюда, я мучаюсь вопросом, как вам разрешили здесь находиться? Что вас заставило поселиться здесь, среди тех, за кого и молиться бессмысленно… Полтора года я мучаюсь этим вопросом, полтора года я пытаюсь поверить в то, что вы здесь, чтобы стать последней надеждой для тех, кто еще помнит о том, как это – жить иначе … Но я знаю, что все это бред! С другой стороны, я своими глазами видел, как сюда приходят люди, они отличные боевики, у них стопроцентная адаптация, их не списывают потом, они живы и по-своему счастливы. Что вы говорите им? Зачем они приходят сюда? Ничто не сможет принести покой моему сердцу, но эта часовня… Это просто как болезненная надежда, и я не знаю, есть ли в этой надежде какой-то смысл? Возможно ли здесь, святой отец, скажите мне правду ради бога, возможно ли здесь, в этом краю страха и ненависти сохранить свое сердце? Объясните, объясните, - я чувствую, что начинаю терять контроль над собой, - объясните мне, хотя бы вы, что, что происходит здесь?!

URL
2011-07-12 в 14:08 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Пастор молчит с минуту, а затем медленно, словно нехотя, начинает говорить.
- Я когда-то думал, мой мальчик, когда был лишь лет на десять постарше тебя, что мой долг в этом месте, как и в любом, - это провести людей к Богу. Но прожив здесь какое-то время и отчаявшись донести хоть до кого-нибудь любовь к Богу и миру им созданному, решил что моя миссия – хотя бы сохранить те ростки добра, которые еще пробиваются в сердце каждого из вас, на пепелище того, что было душой. И я уже сказал тебе, что были и те, кто действительно становился чище сердцем, и я радовался безмерно в такие моменты, но очень быстро эти дети исчезали, и большую часть я никогда не видел больше, а меньшая снится в кошмарах мне до сих пор. Лишь спустя годы я узнал, что мои проповеди – всего лишь очередной тест, мое пребывание здесь – всего лишь тихий урок деморализации, привыкания к равенству добра и зла, пусть стоит часовня на холме, можно даже пойти причаститься, если ты лютеранин, но ничто не мешает мне убивать, и то и другое – одинаково неплохо… Так ведь, мой мальчик? – В словах пастора – простая человеческая горечь, пожелтевшие пальцы судорожно сжимаются в замок. – И ко мне приходят дети, невиновные в своей злобе, и молятся даже некоторые, но в глазах у них пустота. Для них церковь – не храм божий, а место куда иногда принято приходить. Есть другие, которые молятся искренне, и просят простить их прегрешения: украденный сэндвич, сигарету с марихуаной, недостаточное усердие на тренировках. А убийство затравленного берсерка – для них не грех, ты же в детстве, убивая мух, не просил священника отпустить этот грех? А третьи заходят просто поговорить, и спорят со мной, и смеются надо мной, но их я люблю больше прочих, ибо они забыли о боге, но не и не толкуют его ложно…
Холодный сквозняк почти разом задувает плохонькие свечи. Я чувствую себя вымотанным и одиноким.
- Я плохой священник, сын мой, - впервые обратившись ко мне по всем правилам, виновато вздыхает пастор, - видно, это я слаб духом, раз сдался, раз не смог изменить что-то к лучшему… Я просто доживаю свой век, и пытаюсь сам не разувериться в божьем промысле, глядя на то, что творится здесь. Я молюсь за всех живущих в Розенкройц, и прошу прощения за собственную слабость. Но я не в силах что-то изменить, мой мальчик. Я предпочитаю не думать о том, благо или зло ваш дар, я предпочитаю не думать о том, в чем моя вина в смерти тех, кто не захотел, как ты говоришь, продавать душу дьяволу. Ты редкий человек, сын мой, ты сохранил свое сердце, и при этом стал одним из лучших учеников, да что там говорить, одним из лучших боевиков, все уже наслышаны об этом. Иногда я, грешен, завидую таким как ты, способным запирать свою душу на замок, и доставать лишь в редких случаях, тем самым сохраняя и оберегая ее. Я просто часть безумного эксперимента Шнайдера и его предшественника, или же их специфическая шутка. Я лишь незначительная часть головоломки, разгадать которую мне не суждено. Прости меня, мой мальчик…
- Это вы меня простите. Вы просто есть, - я поднимаю на него глаза и пытаюсь улыбнуться. Получается плохо. - Вы просто есть, и тем самым действительно дарите хоть кому-то надежду.
Сквозняк тушит пару свечей, пастор ничего мне не отвечает, не мигая глядя на неровный дымок, поднимающийся от фитильков. Мне кажется, что его старческих глазах стоят слезы. Я встаю и поднимаю повыше воротник.
- Спасибо вам, святой отец. И как бы там ни было, счастливого Рождества.
- Счастливого Рождества, - оборачивается на мой голос пастор. - Не сердись на меня, сын мой, - в тысячный раз за сегодня вздыхает он. – Счастливого Рождества. Счастье ведь бывает разным.
Мне нечего ответить. Я поднимаю воротник куртки. Белые побеленные стены глотают эхо моих быстрых тяжелых шагов. Холодный ветер врывается в и без того промерзшую часовню. Я осторожно закрываю дверь. Я знаю, что там, внутри, старенький тяжело дышащий пастор осторожно чиркает спичкой.

URL
2011-07-12 в 14:19 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Синие сумерки окутывают средневековое здание неведомой тайной, загораются желтые фонари, пушистый снег блестит на ветвях и перилах мостов, темная вода каналов наконец-то застыла, замолкла, покрылась тонкой паутинкой льда, лишь местами чернея в ледяных трещинах, стихло теперь ее ненавязчивое тихое журчание в серых гладких камнях. Я останавливаюсь и вслушиваюсь в эту внезапную, призрачную, волшебную тишину. Смолкли звуки выстрелов, собак отвели в питомник, охранники сидят, видимо, в своих служебных каморках, едят жареную курицу, не бродят по холодному заснеженному парку.
На ступенях главного корпуса, облокотившись на перила стоит Эд. В тени кованого козырька он сам кажется тенью, призраком, неподвижным бестелесным силуэтом, темной калькой обитателя иного мира.
- Привет, - я вздрагиваю от его голоса, глухого и осипшего, из-под темного капюшона пальто выбиваются две светлые пряди, в серых глазах отражается рыжий свет фонарей.
- Ты напугал меня, - смеюсь я, поднимаясь к нему, целую его в щеку, вдыхаю запах холодной кожи, согреваю дыханием высветленную челку. – Все красишь волосы? – я сдергиваю с Эда капюшон, рыжие пряди путаются с белыми. – Покрасился бы весь сразу, - я пытаюсь коснуться его губ, но он уворачивается.
- Просто сегодня опять был снегопад. Я стану блондином только когда выпадет последний снег.
- Ты псих, - я заглядываю в серые глаза. В расширенных зрачках можно утонуть. У Эда сегодня опять день безумия.
- Ну да, и что? – он смеется, и смех у него сегодня тоже иной, будто стеклянный. Я бы пугался его, если бы изначально не познакомился с таким Эдом, красивым и сумасшедшим. Внезапно зрачки сужаются, неожиданно, стремительно – так омут затягивает, выражение лица меняется неуловимо, и лишь простуженный голос остается прежним. – Я сегодня постарался. У нас много вкусных сюрпризов, - он обнимает меня за талию, притягивая к себе, и вскользь касается губ. Я пытаюсь передразнить его и увернуться, но тонкие пальцы мгновенно хватают меня за подбородок, другая рука мягко держит за горло. Не вырваться. С чокнутым Эдом лучше не шутить, пока на двести процентов не убедишься, что у него опять все стало на место в голове. Он отстраняется, в его вновь расширенных зрачках плещется тьма.
- Шизофреник и маньяк, - шиплю я на него, скорее в шутку, чем всерьез, но он уже смеется знакомым смехом, тянет на себя скрипучую дверь, хватает меня за руку, тащит внутрь, мы перебежками несемся куда-то, словно беглые любовники целуясь по темным углам.
В центре каменного гулкого зала горит костер. Джей завороженно смотрит на языки пламени.
- Вы что учудили? – я оглядываюсь по сторонам. Я здесь никогда не был: каменные стены, каменный пол. Картины и оленьи рога на стенах почти не виды, лишь изредка неровное пламя высвечивает их смутные очертания.
- С Рождеством! – Эрика смеется, побегает к нам с Эдом. Обычно заплетенные волосы теперь вьются непослушными крупными кудрями. Он обнимает нас по очереди, и в ее детских объятиях столько нежности, что мне становится неловко.
- С Рождеством, - усмехается Сильвия, она полулежит на разбросанных вокруг костра тюфяках, красиво подогнув ноги, на ней узкое китайское платье, и в разрезе чипао виднеется кружевная резинка чулка.
- Напоминает место жертвоприношений, - Эд бросает мешок с едой Джею на колени, тот даже не пошевелился. – Или же тронный зал.
- Это и есть тронный зал, Эдди, - лениво мурлыкает Сильвия, - Кристиан Розенкройц принимал здесь много сотен лет назад таких же помутненных рассудком психов, как и он сам.
- Вам ничего за это не будет? - обеспокоен спрашиваю я. Любовь этой компании к рискованным авантюрам мне известна.
- Разрешение Плеханова показать? - презрительно хмыкает Си, переворачиваясь на живот, чипао задирается при этом неприлично высоко.
- Для сваренного рака – все худшее уже позади, - хмыкает Джей, продолжая не мигая смотреть на огонь.

URL
2011-07-12 в 14:30 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Вино прямо из горла веселит, а копченая говядина и сэндвичи с лососем заставляют жмуриться от удовольствия.
- Смотрите, я принцесса! – хохочет Лин, забравшись с ногами на трон. Черные волосы рассыпались по плечам, в отблесках костра красота Сильвии кажется зловеще-притягательной.
- Ты больше похожа на злую ведьму, - снисходительно косится в сторону трона Эрика. Джей медленно, аккуратно выкладывает ломтики розовой рыбы на кусок поджаренного хлеба.
- Не нахватай там блох, - равнодушно замечает он, не отвлекаясь от своего занятия. Сильвия кривится:
- Если только от тебя…Эдди, уйми уже свою живность.
- Эдди, уйми уже свою девку, - ядовито усмехается Джей.
Эд хватается за голову.
- Они не живность, а она не девка. И тем более, не моя.
- А хочешь? – Сильвия садится на трон боком, положив ноги на подлокотник, в разрезе чипао видно уже не только кружевную резинку, но и кружевной пояс.
- Сииии, - устало и снисходительно стонет Эд, опускаясь на тюфяк у костра. Сильвия хохочет, запрокинув голову.
- Злить тебя очень весело, дай вина.
- Возьми, - приподнимает бровь Эд, наливая вино в бокал.
- Я хочу из рук в руки…
- Ты и так живешь из рук в руки, - смеется Джей. Сильвия кидает на него недовольный взгляд, и висящие прямо над ним оленьи рога с грохотом падают на пол. – Мазила! – Джей довольно щурится в сторону Сильвии.
- Держи, - я подаю Лин бокал с вином. Я чувствую прикосновение ее пальцев, прохладных и влажных. Она пьет вино маленькими глотками, и я вижу как бордовые капли блестят на ее губах.
- Нравится? – облизывается она, замечая мой взгляд.
- Нравится, - пожимаю я плечами. – Ты же это хотела услышать?
- Ну я же нравлюсь тебе, да? Да? – смеется она, - Я всем нравлюсь.
- Как самонадеянно.
- А разве нет? Нет? Черти бы всех побрали, я не хотела бы быть такой красивой, Эдди, ты понимаешь? Ты же понимаешь… И Плеханов, ну что Плеханов… - щеки Си горят огнем, а глаза пьяно блестят. - Мальчики, мальчики, будьте осторожны, вы так непозволительно милы, здесь так нельзя. Хотя какое мне дело. Вот тебе, Эдди, я не нравлюсь. И тебе, - она поворачивается в мою сторону, - я хочу еще вина, оно такое терпкое, нежное, как, как, как любовь… Вы согласны, да? Да?
Ее речь стала более громкой и менее четкой, и в обычно таком хорошем немецком появились незнакомые мелодичные нотки, внезапный непривычный акцент, и голос ее то неожиданно взмывает вверх в середине слов, то словно падает куда-то, и слова в конце предложения сливаются в быстрый и взрывной мурлыкающий шепот.
- Согласны, - смеется Эд, притягивая меня к себе. У его губ теперь тоже вкус вина, и я закрыв глаза растворяюсь в этом пряном и нежном поцелуе. Эд отстраняется резко и неожиданно, вскакивает на ноги, поправляет одежду. Сильвия разглядывает его снисходительно и недовольно.
- Принцессам не пристало напиваться, - ласково говорит он, подходя к трону. - Пошли танцевать?
- А музыка, - Лин недоуменно приподнимает бровь.
- Ты услышишь ее мысленно, принцесса, обещаю.
Эрика неопределенно фыркает, прислонившись к плечу Джея.

Темные стены, тусклые отблески пламени на гладких камнях, неровный вздрагивающий свет костра. Сильвия и Эд кружатся под безмолвную музыку, двигаясь красиво и плавно, то озаряемые рыжим светом, то вновь исчезающие в темноте тронного зала. Мы, как завороженные, смотрим на них, будто надеясь в тишине, нарушаемой лишь цоканьем их каблуков, расслышать только им ведомые звуки. Они танцуют и танцуют, долго, без устали, ни разу не остановившись, и ни разу не сбившись, и я невольно любуюсь этой парой, и невольно отмечаю, как хорошо смотрелись бы они вместе, и Сильвия действительно невыносимо хороша собой, особенно сейчас, на каблуках, в узком платье, с жарким румянцем на щеках, и губами, потемневшими от вина. Я перевожу взгляд на Эда, и вижу, что он тоже любуется ей, и наслаждается тем, что сейчас эта своенравная красивая девушка полностью принадлежит ему. И дремлющая ревность начинает лениво ворочаться в моем сердце, и я думаю о том, что на меня вот так вот он не смотрел ни разу, с таким трепетом и властным теплом, что этот танец – лишь маленькая часть их мира, их странных, дерганных отношений, построенных на отталкивании друг друга, на отторжении дружбы, любви и секса, отношений неподвластных нашему пониманию, но таких прочных и таких нежных, что ленивая ревность в моем сердце так и не хочет вновь уснуть. А они будто забыли о нас, о том, что трое человек смотрят на них не мигая, они улыбаются друг другу, и в этой улыбке чувствуется наполняющая каждого из них жестокость.
- Когда-нибудь они прострелят друг другу голову, - рассеянно вздыхает Эрика, и я вздрагиваю от нарушенной гипнотической тишины. Джей продолжает равнодушно помешивать угли, и никому ничего не говорит.

Жаркие ладони скользят по моему телу, жаркое дыхание обжигает шею, жаркий неприличный шепот заставляет вздрагивать от возбуждения, и ноги мгновенно становятся ватными. Жар, жар по всюду, свечи на столе – словно кусочек костра, забранный на память, и я млею от этого теплого света, опасного и живого. Эд первый ложится на кровать и тянет меня за руку, чтобы тут же перевернуться, подминая меня под себя, подчиняя, ни давая ни малейшего права сделать что-то самому. Сегодня безумие Эда превратилось в нежность, чрезмерную, ошеломляющую, почти невыносимую. Каждый секс с ним – почти невыносим, ощущения через край, до сумасшествия, до боли. И мне кажется, что я готов кончить даже от невесомого порхания языка на моем запястье, не говоря уже о большем, но Эд, конечно же, не даст, и я выгибаюсь под его ласками, надеясь самому не сойти с ума.
А потом он трахает меня, также невыносимо нежно и сладко, и заставляет кончить первым, и не останавливается, и ощущений становится чересчур много, а Эд продолжает двигаться, и я завожусь снова, и вот возбуждение становится невозможным, непередаваемым, и я готов вот-вот кончить второй раз, когда Эд, резко выдыхает, впиваясь зубами мне в плечо, и отдышавшись, довольно улыбается глядя на то, как я неудовлетворенный, дрожащий, готов практически выть от возбуждения, и снисходительно разглядывает меня, пока я умоляю его сделать уже хоть что-нибудь, в конце концов.
И вновь, вместо желаемой разрядки, невыносимые порхающие прикосновения, он целует мои плечи, руки, грудь, даже не думая опускаться ниже.
- Эдди, - умоляю я, - Эдди, ну дай… я не могу терпеть…
- Можешь, - он дует на мой член, и я впиваюсь пальцами в простыни. – Ты все можешь, - улыбается он, наклоняясь к моему лицу, касаясь вскользь губ, дразня, распаляя еще больше, затем – отстраняется, вытаскивает из брюк грубый черный ремень, и осторожно затягивает его на моем горле, глядя мне прямо в глаза. Мне страшно и волнительно, но после того чертова клинка я уже ничего не боюсь, любой страх – лишь пикантная приправа к сексу, доводящая мое нетерпение до предела. Эд садится на кровати, и тянет меня к себе за конец ремня, как за поводок, и когда я приближаюсь – наматывает ремень на руку, положив другую руку мне на затылок, заставляя опуститься вниз.
- Целуй, - откидывается на спину и прижимает мою голову к своему соску. Я чувствую, как ремень стягивает мое горло, а член меж тем болит от напряжения, и я желая отомстить, старательно обвожу его соски языком, обжигаю своим дыханием, посасываю, покусываю, заставляя его выгибаться и вздрагивать подо мной, уже меж тем сам теряя контроль, и в какой-то момент забыв про этот гребаный ошейник, я впиваюсь Эду в шею болезненным поцелуем, он вскрикивает и тут же подается бедрами навстречу, и я, пьяный от желания, переворачиваю его рывком на живот, не даю даже понять, что происходит, вхожу на сухую, и мы морщимся вдвоем от боли, и видимо поэтому не кончаем сразу, но мне уже плевать на свою боль и на чужую, и я двигаюсь рвано, резко, быстро, и Эд в какой-то момент начинает подаваться навстречу, но мне это уже неважно, и я пару движений спустя содрогаюсь в оргазме, лишь затем, по вздрагивающему, обессиленному дыханию Эда, по его расслабленному телу, я понимаю, что он кончил вместе со мной.
- Ты извини, - шепчу я ему, утыкаясь лбом в плечо, но он лишь сонно выдыхает, и бормочет что-то бессвязное, в котором слышится что-то вроде «ничего, ничего», и я тут же засыпаю, не в силах даже пошевелиться.

URL
2011-07-12 в 14:33 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
25 декабря 1990 года
Меня будит солнце, и я долго лежу, разглядывая Эда, лежащего рядом. Я и не заметил ночью, как сполз с него, в итоге проснувшись в его объятиях, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом ему в грудь, и теперь мой взгляд медленно и рассеянно скользит по выступающим ключицам, по уже не по-мальчишески широкой груди, по маленьким соскам, чуть припухшим после моих вчерашних неосторожных ласк. Эд бормочет что-то во сне, морщится от солнца, не просыпаясь, и с недовольной гримасой переворачивается на другой бок. Я обнимаю его сзади. Рыже-белые волосы растрепались, и я жадно разглядываю оголенную шею и небольшую отметину за ухом. От воспоминаний о минувшей ночи по телу пробегает приятная дрожь, и я прижимаю Эда крепко к себе, уткнувшись носом в пеструю макушку. Он все также пахнет вереском и лавандой, а сейчас еще и сексом, и я не сдержавшись покрываю белоснежную шею мелкими ласковыми поцелуями.
- Крис… ну…. мммм…- Эд быстро облизывается, как кошка, которую ткнули носом в воду, и натягивает одеяло на голову, - ну что ты дела…мммм… шь…
- Хочу тебя, - честно признаюсь я, гладя под одеялом узкое бедро.
- Спать… - ворчит Эд из-под одеяла, - ну… Крис… Ох!
Он только судорожно выдыхает, когда я обхватываю ладонью его член. Его дыхание учащается, щеки розовеют, закрытые веки подрагивают, он нетерпеливо толкается в мою руку, я целую его за ухом, а он кусает губы, чтобы через несколько минут выгнуться и затихнуть, задыхаясь, оставив на моей ладони влажный след. Я целую его между лопаток, он зевает и сонно бормочет в подушку:
- С чего ты решил что вот теперь-то я проснусь?
Но все же переворачивается ко мне, и облокотившись на локоть смотрит на меня.
- Ты такой смешной, когда заспанный, - я дую на светлую челку, Эд морщится и опять зевает:
- Ты тоже…
Я глажу его по груди, в какой-то момент сжимая соски пальцами. Эд вздрагивает.
- Больно, Крис.
- Ты же любишь боль.
- Сегодня, видимо, нет, - смеется он, пытаясь сесть, но тут же со стоном и смехом падает на подушки.
- Задница болит? – обеспокоенно спрашиваю я.
- А ты как думаешь? – усмехается Эд, обнимая меня и притягивая к себе. – Ох, и не только задница, - он показывает мне руки с синяками на запястьях. Видимо, я вчера держал Эда за руки, чтоб не дергался, я не помню.
- Я думаю о том, что вчера ты нарвался.
- Ну, это было – не так уж плохо, - смеется Эд, - это было… даже хорошо.
Он наклоняется ко мне и целует, медленно и нежно, и я, закрыв глаза, чувствую, как нас согревает сквозь стекло декабрьское солнце.

URL
2011-07-12 в 14:41 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
2 января 1991 года
Ночная оттепель превратила снег в серое месиво, а утренний снегопад припорошил грязь новым слоем сырой пушистой белизны, медленно темнеющей под теплым, почти весенним ветром. Древесная кора пахнет влагой и жизнью, я вскарабкался по скользкому от влаги стволу, и теперь, болтая ногами, сижу на ветке, глядя как Эд внизу чертит что-то на белом снегу.
- Смотри, лисьи следы! – вдруг радостно восклицает он, бросив взгляд куда-то в сторону дальних кустов.
- Откуда тут лисы? С чего ты решил, что это не собаки?
Мне весело, хорошо и свежо, тренировки и занятия отменили до четвертого числа, не из любви к нам, конечно, просто господин Димтер решил устроить себе и прочим учителям каникулы. Эд подходит к кустам и внимтельно разглядывает отпечатки лап.
- Крис, я бывал с родителями на охоте, да и рассказывали мне об особенности охоты на лис неоднократно, от преподавателя по истории этикета до простых слуг из псарни.
- Ну, лисы, так лисы, - я пожимаю плечами. – Не динозавры же. Хотя не удивлюсь, если где-нибудь в лабораториях уже вывели парочку. Ты часом не знаешь, в Шотландии отделения Розенкройц нет?
- Ничего ты не понимаешь, - фыркает Эд, - лисы, лисы – это волшебные существа. Нет на земле никого прекраснее лис.
- Интересный взгляд на живую природу, - я запускаю в Эда снежком. Он недовольно уворачивается.
- У них тонкие мордочки и хитрый взгляд, - сердито тараторит он, - и мех их блестит на солнце, и они не знают страха, и жертвуют жизнью ради собственной красоты. А лисята… - Эд поднимает на меня глаза, - а лисята – добры и игривы, и их острые зубки – лишь напоминание о том, что они хищники, что они сильны. Но приходит время – и лисят учат убивать и умирать, и драться, и портить друг другу прекрасный мех, и хитрый взгляд каждого из них рано или поздно встретится с обжигающей пулей…
Я спрыгиваю с дерева, и последние, уже потемневшие красные кленовые листья опадают на снег.
- Красные кленовые листья на белом снегу, - усмехается Эд, - жил на свете лисенок, который, как и все, был добр и игрив, и может даже не так игрив, как его собратья, это был серьезный лисенок, который мнил себя взрослым лисом. И больше всего на свете он любил бежать по сырым снежным тропам, вдыхать запах остывающей черной земли, и пугать взмывающих в небо птиц. Он видел, как красные листья темнеют на первом снегу, и думал, что они похожи на кровь, но он не знал, что такое кровь, он был еще маленький, и он думал, что кровь – это нечто прекрасное. И когда он заблудился, потерялся однажды в темном лесу, когда ему стало страшно – он не терял надежду, ведь он считал себя - ты помнишь? - взрослым лисом. И он слонялся по в поисках дороги, и зима сменилась весной, и он давно уже стал прекрасным охотником, и весна сменилась летом, а затем осенью, и вот уже весь лес опасался его, настолько хитрым, безрассудным и опасным стал маленький лисенок. Но ничего об этом не знал, он даже не понимал, что делает, он просто искал дорогу домой. Но вот вновь выпал первый снег, и красные кленовые листья вновь заалели на белой земле. И другой лисенок, маленький, потерявшийся, разглядывал их, и шерсть у него была густа, и взгляд светился радостью, и не болели еще замерзшие лапы, и тело его еще не знало ран. Он любовался листьями, и играл с ними, и тявкал на них, и барахтался в снегу, и пачкал сырой черной землей свою прекрасную узкую мордочку.
- Они как кровь, - сказал первый лисенок, - ты поэтому любуешься ими?
- Нет, просто, красные кленовые листья на белом снегу, красиво, - весело ответил лисенок, - а что такое кровь?
- Кровь – это жизнь и смерть, - подумав ответил первый лисенок. Но второй ничего не сказал. Он просто фыркнул, так как он не верил в смерть, о крови не думал, а жизнь была прекрасна.
- Давай лучше я научу тебя барахтаться в снегу, - предложил он. И первый лисенок согласился подумав. Он зарылся носом в первый снег, и мгновенно вспомнил, как бежал по сырым тропам, и как пахла древесная кора, и как сотни птиц взмывали вверх, и выстрелы охотников не отличимы были от смешного весеннего грома. И он подумал о том, что он так и не смог найти дорогу домой…
- Что это? – Эд замолкает, и я решаюсь спросить.
- Не знаю, - он встряхивает головой, - навеяло что-то… Листья, лисы…
- А чем все кончилось?
- Не знаю, говорю, - Эд хмурится, - ты меня перебил… Лисенок. – Он поднимает на меня глаза и внезапно улыбается. – Вот ты и есть настоящий лисенок.
- Лисенок, который любил красные кленовые листья на белом снегу… Ну-ну, - качаю головой я.
- Четвертого у нас Альпы, Крис, не забудь. Теперь ты полноправный член учебной группы Фарблос.
- Такое забудешь, - вздыхаю я, отряхивая от снега буреющий влажный лист.

3 января 1991 года
- Нам нужно придумать название команды. Карн утверждает на ближайшие три месяца новый состав, у нас он как нельзя удачен.
- И кто же?
- Ты, я, Сильвия, Джей. Эрика неофициально. На нее готовят документы в Критикер, поэтому мне Джея и выдали, но Шнайдер не потерпит, чтобы отличный боевой берсерк сидел в клетке без дела.
- Два берсерка на группу? Круто.
- Отлично. Но нужно название. Типа каких-нибудь «Воинствующих псов» или «УБК-38»
- Что такое «УБК-38»?
- Да черт его знает, люди придумывают странные название, - смеется Эд. – Надо, чтобы было короткое слово,запоминаемое и звучное.
Я задумываюсь. В голову не идет ничего.
- Поговори с Си, - предлагаю я. Но Эд только мотает головой.
- Она не костяк, Крис. Основа команды – мы, ее тренируют не на лидера, поэтому она всегда в команде на третьем месте. Всегда. Оттого еще и бесится. К тому же, ее, дай бог, скоро переведут в профессиональный состав. Но для этого ей должно исполниться хотя бы шестнадцать.
- Хорошо, хорошо, - я потягиваюсь. Я правда не понимаю, почему у Си нельзя спросить хотя бы совета, но выяснять лень.
- Есть предложения? – Эд с разбегу запрыгивает на скользкие от снега качели, стоящие у пруда, еле удерживая равновесия, он старательно раскачивается, стоя на узком бортике шириной в пару сантиметров. А у меня координация получше будет, отмечаю я про себя.
- Никаких предложений. – я запрыгиваю на качели с места, и начинаю раскачивать их со всей силы. Эд в какой-то момент не удерживается и спрыгивает.
- Как звали твою прошлую команду?
- «Хлоэ», - Эд опускает глаза вниз, будто смущаясь.
- Просто женским именем?
- Нет! – губы у него сжимаются в полоску, но затем взгляд чуть теплеет, - это имя моей матери. Когда… Когда я попал сюда, меня сразу сделали лидером, и я должен был дать название… А я так скучал по ней.
- Точно, прости, я забыл, - я спрыгиваю со скрипящих качелей, - Хлоэ Аделаида Кроцник, урожденная Лангли, как я мог забыть. Эд, ты же не менял название команды с тех пор, зачем менять сейчас?
- Я хочу чтоб в этом имени был ты, - качает головой Эд, а затем притягивает меня к себе для поцелуя. Его волосы пахнут снегом, а кожа теплом.
- Нас самом деле назвать группу убийц именем матери – извращение, - я смеюсь и треплю Эда по волосам. Но он лишь отводит взгляд.
- Я тогда не знал, как все обернется. Поэтому… Поэтому я бы и хотел уже сменить имя. Чем дальше – тем становится хуже. Тренировки все более жестоки, я не хочу отныне, чтобы имя моей матери омрачала кровь.
- Ну тогда составим абракадабру из инициалов, да и дело с концом, - качели не дают мне покоя, теперь я сажусь на них и раскачиваюсь, как ребенок.
- Christian, Osvald, Loris, Edтward… - Эд небрежно выводит что-то прутиком на снегу, а затем вдруг закатывается нервным смехом.
- Крис, ты только посмотри,Крис! По-моему, это судьба…
- Ch-lo-e…- читаю я первые буквы. – А пачкать имена отцов кровью не боишься? – саркастически усмехаюсь я.
- Нет, - отныне в этом имени – только мы с тобой, - он крепко обнимает меня и целует, но я не могу не сдержать ухмылки.
- Ты каждую зиму пафосен до идиотизма.
За поцелуем следует затрещина.

URL
2011-07-12 в 15:00 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
11 января 1991 года
На тренировке ничего особенного не произошло, кроме того, что убили двоих из Фарблос.
- Что за херня?! – орет Шнайдер, размашисто и нервно вышагивая вдоль линейки выстроившихся боевиков. – Что за херня, я вас спрашиваю, сукины дети! – Мне кажется, что его черные глаза налиты кровью. - Как, как вас, кочергу вам в задницы, мог вообще кто-то хотя бы задеть? А ну отвечай! – Шнайдер дулом пистолета приподнимает Эду подбородок.
- Я не знаю, - презрительно и без малейшего намека на страх фыркает Эд. – Я видел только, как берсерк Шарля Монте душил одного из них. Шарль, в прочем, не особо стремился его оттащить.
- Еще чего не хватало, - кривится Шнайдер, раздраженно возвращая пистолет в кобуру, - сопляку Монте, конечно, дополнительные баллы, только вот объясните мне, - Шнайдер делает пару шагов назад, и буравит взглядом вытянувшуюся по струнке толпу, игнорируя зевающего Кроцника, - объясните мне, паразиты, как боевика Фарблос может придушить берсерк обычного боевика-телекинетика? Вы же, мать вашу, особенные! – он смачно сплевывает. Стоящая в конце линейки Сильвия лениво делает шаг вперед.
- Макс не захотел стрелять в берсерка, - равнодушно поясняет она. – А этот, светленький, лопоухий такой просто лоханулся, шальная пуля. – Она лениво накручивает на палец темную прядь. С отсутствием у Лин хоть более или менее уважительного отношения к уставу смирился даже Шнайдер. Но не сделать замечание он не может.
- Выбирай выражения когда… Ай! – Шнайдер досадливо машет рукой. – Вставай в строй…И встань ровно, что стоишь как шлюха на панели?!
Сильвия удивленно приподняла бровь, но все же выпрямилась.
- Потаскуха, - тихо бурчит себе под нос Шнайдер. Но Сильвия услышала.
- Просто я вам не стала отсасывать за крестик, когда вы впервые травили нас газом, - все так же равнодушно и лениво мурлыкает Лин. Несколько человек похабно хмыкнули, а Шнайдер на долю секунды покраснел. Тогда несколько хмыкнули еще более похабно.
- Спишу на хрен, будешь выебываться.
- Не спиш…
- К делу! – раздраженно морщит нос Шнайдер. – Кто что еще видел? Все равно я узнаю, и если кто смолчал… И почему Питерсон подох? Регенераторы отменили? Я не в курсе?
- Он их Максу отдал, - неуверенно делает шаг вперед какая-то белобрысая девчонка, судя по нашивкам на форме – электрокинетик, я никого из них не знаю. - Но…
- Но у Макса была сломана шея, а этот придурок навкалывал ему всякой фигни без разбора, - раздраженно перебивает девчонку Сильвия. - Максу это один хрен не помогло, а самого когда подстрелили – никогда регенераторами делиться не захотел. Что логично. – Усмехается в конце Лин.
- Чертовщина какая-то… - Шнайдер поднимает глаза, и разглядывает пастельно-голубое небо и кудрявые барашки облаков. Все автоматически смотрят вверх, а затем, недоуменно пожав плечами, опускают глаза. Я бы предположил, что Шнайдер вопрошает божественные силы, если б не был уверен в полном несовпадении их интересов. Тишина затягивается и становится невыносимой.
- Похоже на резкое снижение адаптационных показателей, - просто чтобы нарушить это свинцовое молчание говорю я.
Все смотрят на меня с интересом. У меня нет выбора, мне придется продолжать.
- Отказ стрелять в берсерка, неоправданный риск своей жизнью, бездумный порыв спасти чужую, обострившаяся этичность, эмоциональность, доминирующая над рассудком, все это пафосное геройство…
- Уж кто бы говорил, - лыбится издевательски Шнайдер, - особенно про обостренную этичность.
- Боевые показатели у меня высокие, а раз так – лабораторные не имеют значения.
- Ну-ну, умник, - Шнайдер кривится, - я подумаю над тем, что ты сказал. У кого-нибудь еще есть версии?
- У меня, - раздается звонкий голос в хвосте линейки. Мы с Эдом измученно переглядываемся, а Сильвия раздраженно закатывает глаза.

- Зря ты ему сказал про адаптацию, - хмурится Эд. – Чувствую я, добром это не закончится.
- Шнайдер не дурак, рано или поздно он бы до этого допер.
- Он не дурак, но разбираться бы не стал. Усилил бы тренировки, загонял нас по полигону, и успокоился. А сейчас он затаскает всех по лабораториям, и неизвестно еще чем все это для нас закончиться.
- Да с чего ты решил, что ему интересно мое мнение.
- Нееет, ты неправильно формулируешь вопрос, - зло и печально улыбается Эд, - его не интересует твое мнение, его интересует это мнение. Он помимо издевательств над боевиками, занимается исследованиями дара, если ты не забыл. А ты ему дал отличную пищу для размышлений.
- А если я не прав? Это же бред, с чего бы падала адаптация у боевиков? А если и упала – мало ли какой глюк их мозга, на меня вообще программы не действуют.
- Если б они выжили, глюк их мозга – был бы только их проблемой, но сейчас это станет проблемой всех боевиков, да и аналитиков, боюсь, тоже. А твоей особенно, Бэкмен, боюсь, уже отплясывает от радости, что наконец-то хоть сейчас можно будет залезть тебе в башку и посмотреть, как конкретно у тебя там все устроено.
- Димтер не даст.
- Да что ты на него так уповаешь, - презрительно отмахивается Эд, - если ему ты станешь интереснее в препарированном виде – он не задумываясь отдаст тебя Бэкмен, или, еще хуже, Шнайдеру. Или к себе заберет, а ты не Кроуфорд, чтобы не только остаться живым при таком покровителе, но и выгоду с этого поиметь. И если честно, даже знать не хочу, какой ценой ему это удалось.
Я вспоминаю Брэда, постоянно избитого. Неужели это лично Димтер так развлекался?
- Я боюсь, - отвечает вслух моим мыслям Эд, - что побитая физиономия – это меньшее из зол, которое выпало на долю твоему обожаемому Кроуфорду. А ты просто сдохнешь через неделю, если попадешь в димтеровские лаборатории, лучше уж эксперименталка, оттуда хотя бы есть шанс вернуться…
- Что творится в экспериментальных лабораториях, а, Эдди? – меня давно уже мучает этот вопрос.
- Лучше тебе никогда, никогда об этом не знать… - уходит от ответа Эд, задумчиво потирая лоб.

URL
2011-07-12 в 19:33 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
15 января 1991 года
Голова раскалывается, перед глазами пелена, меня трясет от слабости и тошноты.
- Ничерта не понимаю, - Шнайдер резко дергает за провода, и мне кажется, что присоски отрываются от моего лба вместе с кожей. – Два теста, и противоположные результаты. Как ты это делаешь, щенок, а?
- Я… я не знаю…
Губы пересохли, говорить сил нет, лицо Шнайдера желтой вязкой лужей растекается перед моим лицом.
- Все ты знаешь, тварь, - он замахивается в бессильной злобе, а я не хочу даже уворачиваться, да что говорить, я даже зажмуриться не могу. Но Шнайдер внезапно опускает руку.
- Уносите. Под наблюдение его… У тридцати процентов его постоянного окружения показатели снижены в два раза по сравнению с прошлым годом. Твоя устойчивость заразна, да? – он запрокидывает мне голову. – Только вот ты, паразит, на одном тесте показываешь стопроцентный результат, а на другом – почти нулевой!
- Я не ззз… я не ззнаю… - пытаюсь сквозь слабость огрызнуться я, - и причем здесь я – я тоже… не знаю…
- Зато я хотел бы узнать! – шипит Шнайдер мне в ухо. – Ты портишь мне боевой состав, тварь!
- Карн…
- А ну заткнись! – Шайдер все-таки не выдерживает, я отстраненно наблюдаю за тем, как нечто тяжелое и большое, наверное, кулак, медленно, будто в замедленной съемке, приближается к моему лицо, чувствую глухую тяжелую боль, что-то мокрое бесконечно долго и вязко стекает по губе.
- Вскрою тебе череп, посмотрю, как запоешь, ублюдок, - наверное, Шнайдер разворачивается ко мне спиной, потому что желтая лужа куда-то исчезает. – Унесите его уже, и сдайте этому маразматику Карну, пусть сам разбирается со своими боевиками. Но наблюдение не снимать!
- Но… - пытается возразить кто-то из глубины комнаты, я не вижу.
- Никаких «но»! – рявкает Шнайдер. Меня подхватывают на руки, и несут куда-то по коридорам, я вижу лишь желтые пятна света по сторонам, а потом пропадают и они, и наступает темнота.

Сильвия зябко кутается в шубку из меха белой лисицы. Мягкие хлопья снега белеют в смоляных локонах, рассыпавшихся по такому же белому, как снег, меху. Она переминается с ноги на ногу, стоя у кованой черной ограды, будто ждет кого-то.
Я очнулся от укола, точнее от непривычного ощущения того, что я вновь могу воспринимать боль. Зрение вернулось, а руки хоть и тряслись – теперь я мог хотя бы пошевелить пальцами. Видимо, меня накачали интерлейкином, слишком уж знакомо это сонливо-возбужденное состояние, когда организм, уже почти восстановившийся, не верит, что теперь он относительно в порядке, не смотря на то, что полчаса назад умирал.
Меня почти пинком вышвырнули на улицу, лишь дверь громко хлопнула за спиной. Я начинаю медленно спускаться по скользким ступенькам.
- Ты как? – спрашивает Лин, когда между нами остается не более пяти шагов.
- Тебе-то что? – огрызаюсь я. Она кажется сейчас по сравнению со мной настолько неприлично ухоженной, выспавшейся, красивой, что у меня от злобы непроизвольно сжимаются кулаки. Я знаю, что сейчас я сам больше похож на привидение.
- Ну вообще-то это я вытащила тебя отсюда, - фыркает Лин. – Эх, по лицу-то бить зачем.
Она подходит ко мне, я чувствую мерзкую боль, когда уголок сложенного платка касается моей губы, белая тонкая ткань окрашивается красным, значит прошло немного времени с нашей последней беседы со Шнайдером. – И даже регенераторов не дали, - она качает головой, а затем проводит ладонью по моей щеке. Я так обескуражен ее поведением, что на мгновение забываю про слабость.
- Что это с тобой? – я перехватываю ее руку, и оба вздрагиваем от неожиданности, соприкосновение рук – это слишком интимно. Я не хочу, чтобы меня касалась Лин, но при этом ее прикосновения доставляют мне странное удовольствие.
- Радуюсь, что мои старания не напрасны. Не люблю тратить силы в пустую, знаешь ли, - ее взгляд, потеплевший на несколько секунд, вновь холодеет, а в голосе появляются привычные язвительные интонации. Она отводит волосы от моего лица, и когда убирает руку, сердце сжимается на мгновение, будто меня лишили чего-то важного. За эти пару-тройку дней я и забыл, что такое ласка.
- Где Эд? – меняю я тему разговора.
- Его еще не отпустили, - мрачнеет Лин. – Пошли ко мне. Он обещал прийти туда, когда выберется. Если выберется, конечно…
Я так устал, что даже не спорю и больше ничего не спрашиваю.

Комната Сильвии отделана красным шелком. На бархатном диванчике разбросаны пестрые подушки с восточным орнаментом, стены увешаны оружием, двуспальная кровать в складках бордового тюля кажется кровавым облаком, плывущим по алому небу.
- Откуда такая роскошь?
- Не спрашивай, - отрезает Лин. Дорогая шубка небрежно летит на диванчик. На Сильвии разодранная боевая куртка и бронежилет, в сочетании с узкими черными брюками и лаковыми сапогами все это выглядит пошловато и безнадежно печально, запах духов смешивается с запахом пороха и крови.
- От тебя пахнет сексом и смертью, - не знаю зачем говорю я.
Лин обессиленно садится на пол, обхватив колени руками.
- Есть такое.
Мы молчим какое-то время, сейчас маленькая своенравная метиска выглядит вымотанной и затравленной, мне хочется сесть на пол рядом с ней, но я не знаю, каких гадостей я тогда наслушаюсь в свой адрес, а отбиваться от ее бесконечных ехидных насмешек у меня сейчас нет сил.
- И сколько нам ждать?
- Не знаю, - еле шепчет Лин. – Ложись спать.
- Где? – я еще раз обвожу взглядом комнату. Я, потрепанный, избитый, вывернутый наизнанку, потный и грязный никак не вписываюсь в эту кичливую грозную роскошь.
- Кровать прямо перед твоим носом, - равнодушно пожимает плечами Сильвия. – Но если у тебя есть какие-то предубеждения против кроватей, можешь оставаться на полу.
- А ты?
- А я скоро вернусь. – Лин нехотя поднимается с пола.

Я просыпаюсь от того, что кто-то перебирает мои волосы.
- Я понимаю Эда, ты правда красивый, - голос Лин печальный и тихий.
- Где он?
- Там, - сухо отвечает Лин.
Уже вечер или ночь, на прикроватном столике горит ночник, за незанавешанными окнами чернеет небо.
- Который час.
- Семь вечера.
Я уснул прямо в одежде, даже не разувшись, просто обессиленно рухнул на кровать, в надежде просто полежать немного и подождать Сильвию, но в итоге провалился в сон, едва только голова коснулась шелковой простыни. Лин, кажется, все равно. На ней вся та же куртка и бронежилет, лишь расстегнутая рубашка обнажает теперь шею, почти фиолетовую от кровоподтеков.
- Что это? - я невольно тянусь пальцами к измученному горлу.
- Не спрашивай.
- Кто тебя так? – повторяю я.
- Говорю же, не спрашивай. – Лин дергается и запахивает рубашку. – Не твое дело.
- Это за нас с Эдом?
- Нет, - Лин резко отворачивается, я вижу, что около уха желтеет пара синяков.
- А это что? – сейчас, после сна, мне плевать на насмешки Лин, я чувствую себя виноватым почему-то перед этой девушкой, а она и не думает насмехаться, лишь, обычно такая бесстыдная, запахивает поплотнее рубашку.
- Отстань, слушай! – огрызается она, резко спрыгивая с кровати. - Мне моя шкура тоже дорога, а ваши это так, дополнительный приз.
- Ну-ну, и поэтому ты ждала меня у входа в лаборатории, и сейчас мрачнеешь, когда я спрашиваю тебя о Кроцнике, - я приподнимаюсь на локтях, - что ты сделала, чтоб вытащить нас?
- Ничего такого, что не делала раньше. И вытаскивала я себя, понял?
- Хорошо. - Я встаю с кровати, - Я как и раньше буду думать, что ты просто самоуверенная подлая тварь, не по своей воле, конечно, а просто потому что стопроцентная адаптация такая штука…
- Иди на хуй! – невидимая сила швыряет меня назад, а затем вполне видимый кулак разбивает мне только затянувшуюся губу. – Не тебе говорить…
- Что? – я хватаю Лин за руку, дергаю на себя, чтобы через мгновение прижать к разбросанным по кровати подушкам. – Что не мне говорить? – Я заглядываю в черничные глаза, кровь из разбитой губы капает Лин на лицо.Несколько мгновений Сильвия смотрит на меня не мигая, затем зло щурится и тихо, медленно отвечает, проговаривая каждое слово:
- У меня показатели снижены на двадцать семь процентов. Возможно, тебя это обрадует. А теперь, слезь с меня, пожалуйста.
Я перекатываюсь на спину, но Лин не спешит вставать, лишь медленно вытирает кровяные подтеки со щеки тыльной стороной ладони.
- Черт дернул меня с вами спутаться, - наконец зло шипит она, все-таки вставая с кровати.

URL
   

Паром на Цусиму

главная