18:03 

Узлы

D.E.Sch.
Один раз не натурал
UPD: У Шульдиха Ран и начинается 96-й знакомый всем год...

Название
: "Узлы"
Автор: D.E.Sch.
Бета: небечено, заинтересованным бетам буду рада
Жанр: angst, romance
Рейтинг: nc-18
Пейринг: основной: Хлоэ/Шульдих, Шульдих/Ая, Кроуфорд/Шульдих, Хлоэ/Ая.
Предупреждение: местами AU, особенно относительно Side B, спойлер первого сезона аниме, маты, изнасилования, бдсм, вкрапления гета, смерть второстепенных персонажей - в общем, полный список извращений, и на десерт - Хлоэ, обладающий паранормальными способностями.
Содержание: Все не так просто, и черное может оказаться белым, и белое черным..
Размер: Макси
Состояние: в процессе
Дисклаймер: отрекаюсь и не претендую


пост для комментариев к "Узлам"

Собственно, сам фанфик, продолжение в комментариях
запись создана: 09.07.2011 в 19:57

@темы: фанфикшн, WK

URL
Комментарии
2011-07-12 в 19:40 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Потерпи, - я вновь задремал, пока Лин плескалась в душе, а теперь проснулся от разъедающей боли в разбитой губе. – Потерпи, я сказала, не дергайся. – Сильвия осторожно смазывает мне ранку какой-то дико щиплющей дрянью.
- Что это?
- Мазь с регенераторами. Сейчас все пройдет.
- В регенераторы входит серная кислота? – пытаюсь пошутить я. Лин лишь качает головой.
- Кроуфорд был прав, ты правда неженка. – На ней розовый шелковый халат, и гладкая ткань приятно щекочет кожу. Пока я спал, Сильвия умудрилась меня раздеть, и я чувствую себя неловко, лежа в одном белье.
- Что с Эдом? – который раз спрашиваю я.
- Не знаю, прекрати задавать вопросы.
- Я волнуюсь.
- Я тоже! – фыркает она, и щеки ее заливает персиковый румянец. – И не смотри на меня так, я тоже человек. Хоть и с семидесятитрехпроцентной адаптацией, - язвительно добавляет она.

Ночь тянется медленно и изматывающе. Мы молча сидим на постели, и с моих недосушенных волос капает вода.
- Он вообще где?
- У Бэкмен.
- Он… Его-то за что?
- Да не спрашивай ты, сколько можно повторять!
Сильвия сидит уткнувшись лбом в согнутые колени. Я не выдерживаю и обнимаю ее за плечи.
- Все будет хорошо.
- Самая дерьмовая фраза из всех, что я слышала, - Лин стряхивает мою руку. – Хорошо уже никогда никому не будет, полная задница началась. И какая вошь тебя укусила, что ты ляпнул про снижение адаптационных показателей у тех двух долбоебов?
- Я…
- Да чего уж там… - Лин неожиданно облокачивается спиной на меня. Я чувствую запах виноградного шампуня, и мягкое тепло тела, просачивающееся сквозь нежный шелк. Неожиданно Сильвия разворачивается ко мне.
- Я же тебе нравлюсь?
- Си… - устало, почти с интонациями Эда, выдыхаю я.
- Ну нравлюсь? – Лин садится верхом мне на ноги. – Скажи честно.
- У тебя навязчивая идея. – Я касаюсь спутанных черных волос, - еще пару месяцев назад ты плевалась ядом в мою сторону, а теперь пытаешься соблазнить.
- Иди к черту, я не пытаюсь тебя соблазнить, больно надо. – Зрачки Лин сужаются. Я только хочу сказать что-то вроде «ну-ну», как Сильвия выдыхает озлобленно и отчаянно.
- Я просто прошу тебя со мной переспать.
- Ты рехнулась? – Я пытаюсь отстраниться, но невидимая сила внезапно парализует мое тело. Двинутый телекинетик – это лучше двинутого полипсионика, но, видимо, ненамного. Я пытаюсь залезть Сильвии в голову, но с тем же успехом можно пытаться сломать батут, подпрыгивая на нем.
- Си, прекрати, отпусти меня, - как можно осторожнее и ласковее прошу я, но Лин лишь смотрит на меня не мигая.
- Я просто очень тебя прошу, трахни меня, - шепчет она, - не беспокойся за Эда, это даже не измена, это, это…
- Си. Хватит. Я…
Я не хочу спать с Сильвией. Я хочу ее, я всегда хотел ее, что уж тут скрывать, но ее хотят все, и даже Эд, как бы он не открещивался от этой ненормальной девушки. Но я не хочу с ней спать, не хочу, пока еще не хочу, думая о последствиях, об Эде, о… о еще чем-то очень важном, но взгляд черничных глаз гипнотизирует меня, и я замолкаю на полувдохе.
- Если ты не умеешь – я сделаю все сама. Если ты не хочешь, если боишься, что Эд разозлится – я просто не отпущу тебя, я буду во всем виновата, мне это нужно, понимаешь, понимаешь? – жарко и полубессвязно тараторит Лин, наклоняясь ко мне ближе, целуя осторожно за ухом, и тело предательски вздрагивает от удовольствия.
- Ты просто скажи, ты мне просто честно скажи, я тебе нравлюсь? – в широко распахнутых глазах безумие и тоска.
- Зачем тебе это?
- Скажи, твою мать, - невидимая удавка стискивает горло.
- Да, - выдыхаю, - да. И вовсе не потому, что ты меня сейчас пытаешься придушить, - усмехаюсь я в конце.
- Тогда просто получай удовольствие.
- Си… - я понимаю, что, невидимые путы держат крепко, а тело, измученное за эти несколько дней, жадно до любых приятных прикосновений, и мне не остается ничего, как поддаться чужим требовательным ласкам, но я все равно пытаюсь хоть как-то остановить сумасшедшую метиску.
- Си, прекрати…
- Заткнись! – следует ответ.

Женское тело другое. Оно легкое и нежное, влажное и податливое, все иначе, все по-другому, касания слишком нежны, а поцелуи просяще жадны, но удовольствие от этих неведомых раньше ласк знакомо, привычно, и я задыхаюсь под Сильвией, и дрожу, и вскрикиваю, когда он берет мой член в рот. А потом она двигается на мне, и все теряет значение, кроме жаркого сбивающегося дыхания, капелек пота на лбу, и жажды развязки. Когда она кончает, она отпускает меня, и я притягиваю ее к себе, впиваюсь поцелуем ей в губы, мгновенно кончая вслед за ней.
- Ну и нахрен, Си? – мы лежим на спине, и разглядываем тюлевый балдахин.
- Не рефлексируй.
Она уходит в душ, тело полно ленивой истомой, а в голове беспокойные мысли водят хоровод, я чувствую себя одновременно изнасилованным, удовлетворенным, виноватым, преданным и счастливым.
- Я же просила, не рефлексируй, и так голова болит, - Сильвия выходит из душа и швыряет в меня чистым полотенцем. - Лучше иди мыться. Мальчик-неженка.
Вода смывает чужой запах, чужие ласки, безумство этой дикой ночи, но я не могу не вспоминать, не могу не думать об этом абсурдном и, что там говорить, охренительном сексе, и о чувстве вины перед Эдом, не за то, что переспал с Си, нет, а за то, что хотел этого едва ли не более жадно, чем она.
Когда я наконец-то возвращаюсь в комнату, Лин, уже одетая, разливает что-то по стаканам.
- Дурацкая ночь, - морщится она. – Иди сюда, будем напиваться. По крайней мере, когда ты пьян, не так хочется свихнуться.
- Хорошо, - киваю я. Алкоголь обжигает горло.

Эд приползает под утро.
- Пьете? – он вваливается в комнату, и тут же прислоняется плечом к стене.
- И не только, - хмыкает Си, я кидаю на нее убийственный взгляд.
- Налейте.
Эд падает к нам на кровать, и первые три стакана выпивает залпом и молча, а потом откидывается на подушки и долго смотрит в пустоту немигающим взглядом.
- Ты как? – я осторожно касаюсь его плеча.
- Хуево.
- Надо полагать, - Сильвия подползает к Эду и садится рядом. – Что они тебе сказали?
- Ничего. Выпнули просто, сказали что потом разберутся.
Сильвия вздыхает. Мы молчим.
- Спасибо, Си, - Эд притягивает Лин к себе и целует в висок. – Кто? – Он касается пальцами горла Сильвии.
- Не твое дело. И засунь свою благодарность себе в задницу. Ну или ему, - она кивает в мою сторону. – Я. Спасала. Только. Себя. – чеканит она.
- Так я тебе и поверил, ну, - Эд треплет Лин по волосам, а затем прижимает к себе, крепко-крепко. – Давайте спать, а то я сейчас сдохну, - слабо улыбается он.
- Разденься только, - кривится Лин, - а то один умник же тут поспал в своих вонючих шмотках и в обуви.
- Не… - сонно выдыхает Эд, уткнувшись носом в подушку, - еще один… умник… умм…
- Да что ж такое-то! – раздраженно шипит Сильвия, вставая и слегка пошатываясь от алкоголя. – Парочка дегенератов, мать вашу! Аристократы, что б вас…
- Не злись, я сейчас помогу, - я нехотя сползаю с кровати. Кроцника мы раздевали вместе.

URL
2011-07-12 в 19:57 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
16 января 1991 года
Мы проснулись после обеда, Эд, прижавшись ко мне спиной, обнимал Сильвию, свернувшуюся клубочком. Тяжелая свинцовая усталость не ушла, наоборот, сдобренная похмельем, придавливала мертвым грузом к кровати, лишая желания шевелиться. Мы молча встали, молча оделись, молча спустились в столовую, молча давились мерзкой едой, молча брели потом по парку, и я мучительно хотел к себе в комнату, мучительно хотел побыть еще с Эдом, мучительно не хотел отпускать Лин. Но нас нашел Плеханов, забрал Сильвию, и одна проблема решилась сама собой.
Я падаю на свою постель, глядя на то, как Эд, по старой привычке, садится на подоконник.
- Мы с ней переспали, - наконец признаюсь я, раздираемый чувством вины, не в силах вынести опустошенное молчание, желая просто не вспоминать последние дни, говорить о чем угодно, только не о лабораториях.
- Угу.
- И это все, что ты скажешь? – я несколько… в недоумении.
- Я знаю, почему она так поступила.
- Почему.?
- Неважно, - отмахивается Эд. – Просто забудь.
- А почему я так поступил, тебя не волнует?
- Значит были причины. У всех есть причины. – Безучастно произносит Эд, глядя в окно.
- Она тебе… рассказала?
Эд кивает, и не говорит больше ничего, молчание растягивается как резина.
- Твою мать, Эд, объясни! – не выдерживаю я.
- Нечего объяснять, - он спрыгивает с подоконника и подходит ко мне, - его прикосновения знакомые и чужие одновременно, он начинает медленно и отрешенно раздевать меня, и взгляд у него не выражает ничего, как тогда, после Австрии.
- Подожди, - я не могу так. Между нами словно бронированное стекло, ни чувств, ни желаний, и причина здесь не в этой недоизмене, но эта чертова ночь с Сильвией – как ниточка, торчащая из клубка, дернешь и распутается, и я заглядываю Эду в глаза.
- То есть, твоего любовника трахает твоя подружка, влюбленная в тебя по уши, которая, ко всему прочему, была девушкой моего друга, ненавидевшая вроде меня раньше, а тут вдруг спасшая мне жизнь, и ты понимаешь почему она так поступила, и она понимает, почему она так поступила, один я не у дел, что за хрень?
- Она шлюха и нимфоманка.
- Отличный ответ на все вопросы, - горько усмехаюсь я.
- Она мыслит сексом, живет сексом, восстанавливается сексом, - раздраженно кривясь и глотая слова поясняет Кроцник, - Ты же видел, черт побери, что с ней сделали, ты же трахался с ней не в противочумном костюме, так какого черта ты спрашиваешь? – Эд злится, и щеки у него бледнеют, и губы сжимаются в тонкую полоску. – А потом с тобой оказывается человек, который не бьет тебя по морде, который не трахает тебя на полу карцера, просто измотанный, и черт побери, ненормально порядочный мальчик, такой же измученный и избитый, и напряжение в нем, и усталость – как пружина, и хочется забыть обо всем, хочется закрасить все другим цветом, другим сексом, случайным, глупым, но самым обыкновенным человеческим сексом. Тебе это нужно было объяснять? Так не понятно?
- Но я…
- Хватит об этом, Крис. Забудь. У нас сейчас проблемы куда поважнее, чем кто в кого кончил, и кто кого трахнул.
- Эд… - я утыкаюсь Эду лицом в грудь, мне хочется спрятаться, закутаться в одеяло, прижаться к теплому телу, уснуть, млея от ленивых прикосновений и нежного шепота. Но Эд, как стальная пружина, и я осторожно касаясь губами его груди через ткань, слишком поздно понимаю, чем чревато это напряжение.

Я не хочу никакого насилия, я устал от боли, я вырываюсь, и мы деремся, царапаемся и кусаемся, падаем с кровати и катаемся по полу.
- Остановись, черт тебя подери, - я прижимаю Эда к полу, чтобы через мгновение оказаться опутанным этой треклятой телекинетической паутиной, но с меня хватит, Эд не Сильвия, он даже не попытается быть нежным, а судя по тому, что он выхватывает пистолет и приставляет его мне к горлу, он не хочет сейчас играть, он нуждается в чужой боли, как в наркотике, и он не контролирует себя настолько, что если я попробую шевельнуться - рискую быть убитым.
- Заткнись, и успокойся. – Холодно и спокойно говорит он, но это спокойствие обманчиво, остановить его может только сила, чужая, жестокая, неконтролируемая сила, а я вымотан, я выжат как лимон, а мозги Эда защищены, еще лучше, чем мозги Лин.
- Это ты успокойся, - огрызаюсь я. - И убери пистолет.
- И не подумаю, - и знакомые мурлыкающие интонации в голосе выдают его безумие с головой. – Ты просто помолчи, и не дергайся, когда я тебя буду трахать.
- Хорошо, - согласно киваю я. Я не умоляю и не прошу ничего, как обычно, но Эд, опьяненный жаждой насилия, не чувствует подвоха. Он стягивает с меня штаны, а я из последних сил пытаюсь найти хоть маленькую лазейку в эту непонятно как устроенную голову, но лазеек нет, и я осторожно, будто на цыпочках пробираюсь по лабиринтам чужого разума, бормоча в реальности какую-то жалобную хрень, а затем неожиданно и резко просто ныряю в темный, стремительный, вязкий водоворот, уничтожая все, что чувствую, все что слышу, все, к чему могу прикоснуться.
Эд тяжело дышит надо мной, оперевшись на локти, я спокойно забираю у него пистолет, а затем затаскиваю полуживое тело на постель.
- Очнись, слышишь? – встряхиваю я его. Я сейчас не в состоянии испугаться за его жизнь или за его разум, с первым вроде должно пронести, а второго, боюсь, у него отродясь не водилось. Но привести в сознание его все-так нужно. Так мне кажется, по крайней мере. И я трясу его с утроенной силой. – Очнись, ну очнись же, придурок, чтоб тебя, ну же, ну, давай!
Эд слабо стонет, и я трясу его, трясу, до тех пор, пока не понимаю, что он просто крепко-крепко спит.

Я просыпаюсь от ласки.
- Прости меня, - Эд прижимает меня к себе, уткнувшись лицом мне в волосы, и сердце мое сжимается.
- Прости меня.
- Ничего, я тоже виноват. Наверное.
- Крис, Крис…
Я пытаюсь обнять Эда, притянуть к себе, но он не хочет меня выпускать, и мы, как и несколько часов назад, путаемся в руках друг друга, сражаясь за право оказаться сильнее.
- Успокойся, тише, тише, - шепчу я ему на ухо, - посмотри на меня, успокойся. Эд поднимает на меня затравленный взгляд.
- Я…
- Ты сам говорил «забудь». Забудь.
- А ты?
- Я знал, что связался с психом, - усмехаюсь я.
Ничего не осталось. Усталость, только невероятная, всепоглощающая усталость, она, как ластик, стирает и чувство вины, и хандру, и беспокойные мысли, и счастливые воспоминания. Всего стало слишком много, и усталость подводит итоги, позволяет идти дальше не оглядываясь, не задумываясь, разрешая взять с собой только самое ценное, уравнивая в перепутанном прошлом все слова и поступки.
- Все прошло, Эдди, все прошло, - глажу я Кроцника по волосам, - успокойся.
- И ты меня еще успокаиваешь, - усмехается он, прижимая меня к себе, придавливая к кровати, знакомое, понятное, теплое ощущение. Бронированное стекло рассыпается в пыль. Тоже знакомое ощущение, после Австрии в наших отношениях, не осталось, наверное, ничего незнакомого.
- Ты хороший, - поцелуи обжигают кожу, и голос Эда срывается возбужденно и влюбленно, - ты очень, очень хороший.
- Здесь это звучит как проклятие, - горько кривлюсь я.
Воспоминания вспыхнули и померкли, прогнанные ласками и моим желанием вычеркнуть из памяти три жутких дня, но не исчезли, лишь забились куда-то, пугающие и изматывающие.
- Нет, звучит скорее, как признание в любви, - тихо мурлыкает Эд, и его скользкие пальцы обхватывают мой член, заставляя выгнуться, заметаться, задыхаясь, по постели, смысл давно уже ясных слов тонет в мучительно-сладком удовольствии, но в последний момент измученный разум вцепляется за между делом вслух выдохнутую фразу.
- Эд, ты…
Я пытаюсь посмотреть Эду в глаза, но это сложно, он осторожно и увлеченно облизывает мой член, и кажется ему дела нет, до того, что он сказал только что, да и мне, судя по всему, сейчас тоже станет все равно, невозможно думать, когда тебе так вдохновенно отсасывают.
- Не знаю, никогда не думал об этом, - довольно шепчет Эд, тут же возвращаясь к прерванному занятию. – Если ты о любви.
Я почему-то вздрагиваю от этого слова, вновь произнесенного вслух, а затем мысли расползаются, расклеиваются, тонут в физическом удовольствии.
Оргазм, наверное, не один я сравниваю с яркой вспышкой. Сонливая тьма, меж тем, наползает, уютная, мягкая, и пахнет тьма, судя по всему, вереском, лавандой и пересушенным бельем, и на ощупь она горячая и согревающая, и я засыпаю в крепких объятиях, наслаждаясь зыбким ощущением безопасности и покоя.
А Эд последний раз, разумеется, соврал.

URL
2011-07-12 в 20:05 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
29 января 1991 года
Мне снится душное марево. Я барахтаюсь, как в болоте, в вязкое муторной полудреме, в спутанных заикающихся мыслях, в заедающих картинках, вцепляющихся паучьими лапками в мозг. Я знаю, что в комнате сейчас собачий холод, но это неважно, лихорадочные жара и духота связывают меня по рукам и ногам, топят в бессознательной вязкой жиже, не дают окончательно проснуться, вырваться в ледяную реальность, я мечусь по кровати, чувствуя, как простыни, под моими беспокойными ногами свиваются в жгуты. Когда серый рассвет начинает заползать в комнату, я встаю, перестилаю постель, забираюсь под одеяло, стараясь не шевелиться, чтобы ни одной складки не возникло больше на кровати, из всех сил стараюсь не закрывать глаза, чтоб не провалиться в хаос бессонного бреда, но голова как чугунная, а виски будто и вовсе налиты свинцом. Очертания предметов в комнате еще зыбкие и серые, за окном медленно, будто нехотя, идет снег, редкие крупные хлопья лениво опадают на подоконник. Светлеющее небо выглядит листом бумаги, по которому размазали сигаретный пепел, что-то мучительное, тревожное липнет к душе, заставляет сердце колотиться, как после пробежки.
Я вглядываюсь в небесную утреннюю хмарь, и глаза предательски слипаются, великая сила рассвета, дарующего долгожданный сон после бессонницы, сон плохонький, зыбкий, выторгованный у сбесившийся ночи, но приносящий хоть какой-то покой и забытье.
Громкие шаги громыхают по лестнице, дверь распахивается, как от пинка, заставляя кровать задрожать, сон вспархивает испуганной птицей, оставляя в сердце комок легкого страха, я не понимаю, что происходит, я мотаю головой, глядя на запыхавшегося Эда в дверях, чувствуя, как ментальный фон пропитывается страхом, неизбежностью и тревогой.
- Ты?.. – Слова путаются еще после сна, и разбегающиеся мысли стучат в висках вместе с кровью, - что?.. Что случилось?
А Эд смотрит на меня не мигая, и я чувствую, что в его сознании ни одна мысль тоже не может найти себе места.
- Крис, - наконец выдыхает он, будто решившись на что-то. – Крис, помоги мне сбежать.

- Куда? Зачем? Из Розенкройц? Что случилось? Ты рехнулся? Как? – вопросы вырываются сплошным потоком, не дожидаясь ответов, Эд закрывает дверь, и с размаху садится ко мне на кровать, делает неуловимое движение, словно хочет обхватить голову руками, но затем, будто бы передумав, просто откидывается и смотрит перед собой в одну точку, и на щеках у него нездоровый румянец, и руки дрожат, и пересохшие бледные губы искусаны в кровь. И его тихий внезапный шепот переворачивает все в одно мгновение.
- Меня списали.
- Как? – мне кажется, я ослышался, я надеюсь, я ослышался.
- Просто, - горько кривится Эд, - просто взяли и списали.
- Но ты же, но ты… Не меня, а тебя, я ведь во всем виноват, я…
- Прекрати, - Эд морщится, вслушиваясь в мой бессвязный лепет, - ты ни в чем не виноват, да тебя и не спишут, ты ж гений, черт тебя подери, - усмехается он, наклоняется ко мне и целует меня вскользь.
- Да ты ж…А Фарблос? А Шнайдер? Ты ж…
- Шнайдер и списал, - продолжает усмехаться Эд, и я чувствую зарождающуюся тихую истерику, - ты правда думаешь, что у него есть любимчики? Я все еще просто «погремушка», полипсионик с нестабилизированным даром, этот самый дар теперь Шнайдеру стал интереснее не в виде способностей хорошего боевика или неплохого лаборанта, а в виде моего вскрытого черепа, напичканного проводами и лекарствами.
- Эксперименталка?
- Восемь.
- Сколько вообще уровней?
- Я знаю о двенадцати.
- Зачем столько, - я хочу прижать Эда к себе, но это неуместно, несерьезно сейчас, и наши тела, как сжатая пружина, - зачем столько, если после пятого уже не выживают?
- Да при чем тут выжить, лисенок, - Эд сам кладет мне голову на колени, и я пропускаю сквозь пальцы пестрые шелковистые пряди. – Просто на двенадцатом уровне, боюсь, чьи-то тела уже разобраны на атомы, и эти атомы собирают потом в лекарства, в монстров, в берсерков, во что-то или в кого-то, о чем мы не знаем.
- Эд, - я смотрю на худую спину, обтянутую потрепанной военной курткой, и вдруг к горлу начинает подступать комок, и я сглатываю напряженно, - Эд, а Карн? А Плеханов? А Сильвия? А Димтер?
- Сильвию забрали в Фарблос. Ко мне запретили даже приближаться. Мы перекинулись неделю назад мысленно парой фраз. Все. Я думаю, ей все же немного жаль меня будет, но она сейчас счастлива. Из нее выйдет отличный боевик Розенкройц, - Эд улыбается теперь грустно и немного потерянно. – Я все попробовал, Крис. Карн выбил мне только день отсрочки. «Гульнуть напоследок», как прогоготал он.
- А чем я-то могу тебе помочь? Я взорву здание? Сведу всех с ума? Залезу Шнайдеру в мозги? Ты знаешь, какой щит над Розенкройц? Его столетиями создавали, держали, укрепляли, ты сам об этом мне рассказывал!
- Я не знаю… - Эд смотрит на меня невидящим взглядом, - Я… я не знаю о чем я тебя прошу. Паника делает с людьми страшные вещи. Можно? – он кивает на подоконник, там лежит полусмятая пачка сигарет.
- Конечно.
Привычно распахивается окно, привычный сквозняк влетает в комнату, и силуэт Эда на подоконнике – тоже привычный до боли, до судорог, и скулы сводит от горькой мысли, что уже завтра для него все будет кончено, да что там говорить, и для меня, скоро, возможно тоже, но для нас – навсегда, уже точно навсегда.
- Иди ко мне, - зову я, и голос у меня холодный и тусклый, - иди ко мне.
Он оборачивается и разглядывает меня нерешительно, будто размышляя, стоит ли дразнить себя напоследок, но потом спрыгивает, подходит ко мне, залезает прямо в одежде под одеяло и ничего не говорит.

URL
2011-07-15 в 21:15 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Сколько было секса между нами. Горячего, злого, отрешенного, страстного, доброго, болезненного и нежного. Сколько мы говорили слов друг другу, пошлых, грубых и красивых. Сколько простыней с этой кровати было выстирано вручную и высушено здесь же, на дверях кособокого шкафа – только бы не привлекать ненужное внимание прачек. Сколько эта постель таит воспоминаний, звуков, запахов, размышлений, душевных излияний, споров и ссор. Все стирается теперь, и каждое прикосновение – как ведро белой краски, выплеснутое на испещренную картинами стену. Поцелуй – и отчаяние наполняет сердце, еще поцелуй – и безумный страх вкупе со вспыхивающей надеждой застилают разум, ладони касаются чужой груди – и тоска сменяется беспокойно стучащей мыслью, что сейчас не время отвлекаться на чепуху, рука опускается на бедро – и тоска вновь заставляет сглатывать болезненный комок в горле и жмуриться от слез. Язык на члене – обреченность. Пальцы, зарывающиеся в чужие волосы – усталость. Тела, сплетающиеся, растворяющиеся друг в друге – все отметается, все исчезает, ничего больше нет и ничего больше не будет, но как это неважно, неважно, неважно, все хорошо, мы счастливы, пока кровь стучит в висках. Я глотаю чужую сперму, и мне кажется что мы и есть – сама жизнь, эта жизнь рвется из меня, трепещет во мне, содрогается. Я чувствую себя коконом бабочки, древесной почкой, яичной скорлупкой. Мне кажется, что моя кожа покрывается трещинами, вот вот – и рассыплюсь на мелкие кусочки, жизнь расколет, прогрызет меня изнутри, и возбуждение – неумолимая волна жизни – несет меня безжалостно к неминуемой развязке.
Я кончаю, и жизнь взрывается во мне, ярко, жестко, очищая разум, разбивая его на паззлы, и собирая мгновенно вновь. Я понимаю, что можно сделать.

- Когда за тобой придут? – мерзкое зимнее утро белесым светом озаряет комнату.
- Завтра в пять.
- У нас еще вагон времени.
- Для чего?
Взгляд у Эда померк, потух. Я разглядываю его, голого рядом со мной, и не верю, что все это происходит с нами.
- Я… я хочу попробовать.
- Даже не смей! – в глазах у Кроцника вспыхивает на мгновение негодование и ужас. – Я наговорил тебе кучу фигни, я был в панике. Не смей даже думать…
- Я попробую…
- Нас потом могут найти, нас… не рискуй!
- Я попробую.
- Я пойду и сдамся Шнайдеру лично, сейчас, сам, если ты не заткнешься!
- Я сказал, я попробую!
Меня заклинило на этой фразе. Мне нечего больше сказать. У меня нет никаких шансов, никаких гарантий и никакого выбора. Я просто попробую.
- Как, ну как ты это собираешься делать? – устало вздыхает Эд после долгой и пустой тишины. – Угонишь грузовик? Я думал об этом. Хуже, не только я думал об этом. Грузовики проверяют, в деревнях полно шпионов, а над Розенкройц висит такой щит, сплетенный из всех видов дара, что Кристиан Розенкройц сдох бы от осознания собственного несовершенства.
- Я попробую, я просто попробую, Эд, я даже не буду говорить, что я знаю, что делаю, я просто хочу попробовать. Или тебе есть, что терять?
Эд обреченно поджимает губы и молча качает головой. Я знаю, все, что он может сказать. И он знает, что я это знаю. Поэтому он просто дает себя поцеловать, не отвечая, просто принимая от меня ласку, впервые позволяя себе быть ведомым, впервые вверяя мне свою жизнь.

Тени вытянулись сперва, затем потемнели, почернели, лежа на рыжем на снегу, и вдруг внезапно размылись сырыми сумерками, растаяли в вечерней мгле, канули безвозвратно. Пасмурно и снежно, и комната полна серым сумраком, темнотой-не-до-конца, как часто случается светлыми зимними ночами.
- Пошли, - я дергаю Эда за рукав, заставляя его спрыгнуть с подоконника, где он просидел безмолвно последние пару часов.
- Крис… Ты рискуешь своей жизнью, пойми ты это, наконец.
- Я рискую своей жизнью. Понял. Пошли.
- Хотя бы расскажи, что ты собираешься делать? Какой у тебя план?- Эдвард вопрошает меня отчаянно и обреченно, уже не надеясь на ответ.
- Нет плана. На месте разберемся.
- Самоубийца и авантюрист.
- Кто не рискует… Пошли.
- Зачем было ждать до темноты, если у тебя нет плана? – недоуменно качает головой Эд, застегивая куртку.
- Ну, в темноте, я подумал, все же проще будет сбегать.
Эд смотрит на меня, как на душевнобольного.
- Подумал он… И на этом спасибо.
- Просто верь мне.
- Будущее мне маячит большим пиздецом, - хмыкает Кроцник, открывая дверь. – Это единственное, что я могу сказать.
- Ну значит, по крайней мере, не сдохнем, - смеюсь я.
Мы оба молчим о том, что иногда умереть – вовсе не самое худшее.

В парке, на наше счастье, мы встретили только парочку охранников да группу недавно привезенных перепуганных детей.
- Нам нужно выйти к стене, - я внимательно разглядываю бурелом на границе парка и кладбища, - если мы пойдем дальше – мы выйдем к полигону, и привлечем внимание, если будем крутиться около стен.
- Там негде крутиться. Там такие заросли колючек, что к стене ближе, чем на метр не подойти.
Снег под ногами скрипит и хлюпает, размоченный теплым ветром. Воздух неуместно, опьяняюще пахнет весной.
- А придется подойти. – Я вглядываюсь в темноту за колючими ветками, переплетающимися годами. - Ты же вечно шаришься с Джеем по кладбищу, наверняка ходил и до стены.
- Ходил, - Эд нервно усмехается, - знаешь, Крис, ты просто образец планирования операций. Уже как-то даже волноваться стыдно, настолько все абсурдно.
- Ну так просто покажи тропинку и дело с концом.
Я чувствую горящее во мне животное нетерпение. Дар, словно зверь, рвется на волю. Незнакомое, неведомое ранее чувство.
- Тропинка вон за тем кустом шиповника, - продолжает нервно смеяться Эд. Он ни во что не верит, я это чувствую, но надежда – она такая, она сильнее самой сильной веры.
С этой стороны стена, огораживающая школу Розенкройц от остального мира, выглядит весьма непритязательно. Мы стоим по пояс в колючем, мокром снегу, с расцарапанными лицами и немеющими от холода руками. Эд смотрит на меня вопросительно.
Я разглядываю потрескавшиеся от времени камни, темнеющие заросли кустарника прямо перед моим носом, черную щетину колючей проволоки на самом верху стены. Тишина и сосредоточенность Эда давят на меня. Снег и холод раздражают. Кирпичная кладка вызывает ненависть.
- А вот сейчас, Эдди, и начинается самое веселое, - усмехаюсь я. Грызущая меня изнутри сила весело скалится, предвкушая свободу.

Может это мгла дара, а может просто прояснившееся чернильное небо, а может и вовсе нечто третье – покрытая черным пеплом столетий стена обезличенного коллективного разума. То, что дает дар, нельзя увидеть, услышать, осязнуть. Это другое измерение, это иной вид чувств. Щит над Розенкройц я не вижу, я просто всем разумом ощущаю, какой он, и единственное, с чем я могу сравнить эту сеть – так это с мелкой вязью железных прутов, запутавшихся в многослойном застывшем желе.
- Кристиан Розенкройц, кажется, был телепатом?
Мой голос где-то там, в реальности звучит глухо и охрипше, и я знаю, что меня, наверное, слегка потряхивает от начинающейся перегрузки, но шальная сила внутри меня знает, что все это – еще цветочки.
- Вроде, - голос Эда тоже глух и бесполезен, я вижу его мысли, они цветными яркими бабочками роятся в его сознании, белом и прозрачном сейчас, как бутылочное стекло. – Зачем тебе это знание?
- Важно, какой тип дара лежит в основе этого щита, какая у него база. Ты сейчас поможешь мне.
- Как?
- Ты же полипсионик. Уничтожай любой ценой те линии дара, которые я тебе буду показывать.
- Но я ничего не вижу и не чувствую. – Я знаю, что Эд нервничает и злится. А еще он возбужден и опьянен маньячным предвкушением уничтожающего все веселья.
- Я все тебе покажу. Начинай с хронолиний, это нам на руку, может быть, время запутается очень удачно.
- Есть, сэр, - смеется где-то Эд – где-то там, далеко, в зимней ночи, где-то здесь, совсем рядом, в каждой клеточке моего мозга.

URL
2011-07-15 в 21:25 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Водоворот, клубок, вяжущая тьма – ни живая, ни мертвая, искусственное бездушное детище профессоров-паранормов, чудовищный гумункул дара, ментальная сигнализация, непреодолимая невидимая стена. Линии вероятностей, гладкие и гибкие, как змеи – дар провидцев – спутаны в клубок, закольцованы – не разорвать, не найти отправную точку, они слиты с тонкой вязью хронолиний – дорожками возврата от одного временного узла до другого. Рвется замкнутое кольцо, алой кровью проступают временные узлы, линии вероятностей множатся и трепещут бесконечно разрастающимися медузьими щупальцами, и хронолинии алыми сосудами проступают теперь на них. Время кружится вокруг нас и качается, швыряя нас между двумя мгновениями, топчась на месте, рыча и заедая на холостом ходу. Все замерло снаружи стоп-кадром видеокамеры, все замерло изнутри немой бесконечностью, и бесконечность эта начинает пожирать, засасывать в безжалостную ловушку – путаются мысли, воздух пропитан электричеством и невыносимым жаром, тяжелая паутина опутывает, мешает двигаться, лишает сил.
Но зверь внутри меня ничего не боится, зверь внутри меня не чувствует боли, не ведает мыслей, я слился с даром и превратился в инстинкт, и этот инстинкт ведет меня, тащит волоком, впечатывает в тяжелую полипсионическую вязь, заставляя просачиваться сквозь нее, наполняя тело болью, а разум безумием. Дар швыряет меня в еще более глухую тьму, теплую, почти живую, ядовитую и жуткую, я бьюсь об эту тьму, но она лишь вьется вокруг меня теплым газом, пружинит мягкой тканью, впитывается в меня, подчиняя, лишая воли, отвлекая и очаровывая, разрушая каждым своим прикосновением.
Я зря решил, что зверь во мне – это рвущаяся наружу сама жизнь. Нет, это всего лишь разрушение, стихийное, живучее, уничтожающее все живое. Я чувствую, что Эд барахтается где-то далеко в этой силе, как в стремнине, я чувствую, как глухая, последняя рубежная тьма шипит и щерится, ощущая силу этого потока, а затем вдруг, словно собираясь с силами, замолкает, вздрагивает и ослепительно, болезненно вспыхивает, мгновенно испаряясь без следа...
Реальность всасывает меня назад гигантским пылесосом. Вязкое желе ошметками где-то в плоскости дара опадает на землю, стекая густой расплавленной лавой. Голова раскалывается, и мир вокруг подрагивает, и Эд почти не дышит, и мысли любого живого существа в радиусе нескольких километров уничтожены на время, и никто – я это знаю, чувствую, неведомо как, будто кожей – никто, абсолютно никто не в состоянии сейчас мыслить и думать, все, от охранников до безжалостной троицы наших преподавателей, превращены временно в овощи, и мне страшно, приятно и весело, и я поворачиваюсь к Эду, заполняю его продолжающей изливаться из меня силой, заставляю его встать – на автомате, без чувств, я – лишь мой собственный дар, непредсказуемый и безрассудочный, как и все, что порождено природой. И Эд, как зомби, медленно, размеренно и равнодушно гасит жар, уничтожает электричество, растворяет в небытии свинцовую давящую паутину, сплетает иную кружевную вязь из красных нитей, закольцовывает иначе гладких серебряных змей.
А дальше – только ударная волна, и осыпающийся кирпич, не так эффектно, как телепатический ядерный взрыв, созданный мной, но тоже ничего: буреет снег, тлеет кустарник, проводка обесточена, и кромешная тьма повисает над Розенкройц, и там, в стенном проеме поблескивает мокрым асфальтом дорога, и реальная небесная ночная мгла дразнит неожиданной, незаконной свободой.
- У меня получилось, Эд, - усмехаюсь я самодовольно, прежде чем без сил упасть снег.

Я прихожу в себя у главных ворот, в сотне метров от сделанной нами дыры. Я сижу на кирпичных ступенях охранной будки, а Эд обшаривает карманы обездвиженного, пускающего слюну водителя. Я не понимаю, зачем он это делает. Все стало неважным и ненужным, дар во мне замер, уснул, свернувшись калачиком, но я продолжаю все чувствовать до болезненности остро, и щит над Розенкройц, не в силах залатать сам себя, обреченно свисает темными ошметками перегоревших гирлянд.
- Охренеть, Крис, - улыбается Эд краешками губ. – Ты очнулся? У нас есть грузовик!
- Зачем? – я не могу сфокусировать взгляд, и лицо Эда кажется мне чужим и странным.
- Доедем до Нюрнберга, раньше чем через час никто ничего не поймет. Ты сделал нечто убийственное! – Эд радостен и возбужден, а я даже уже не помню, зачем все нужно было. Куда ехать, для чего?
- А в Нюрнберге, - продолжает Эд, можно быстро запарить мозги кому-нибудь на вокзале, и рвануть на север, или вообще из страны, подальше с территории Розенкройц, напрмер, в Бельгию, это зона Критикер, ты слышишь меня, Крис?
Я непонимающе разглядываю Эда и тихо, одними губами, говорю то, что кажется сейчас мне наиболее верным и правильным.
- Я не поеду с тобой. Я остаюсь.

- Что?! – Эд, кажется, возмущен, обескуражен и напуган. - Что?!
- Я остаюсь, - тихо повторяю я.
- Ты рехнулся? – тяжелая и хлесткая пощечина заставляет меня зажмуриться до слез, - тебе крышу снесло? Ты больной?!
- Я не могу. Я должен остаться.
- Ты рехнулся, я повторяю?! – кричит Эд. – Что с тобой?! Тебя убьют, если ты не понял. Мы время теряем сейчас! Они вот-вот все очухаются!
- Уходи, я остаюсь.
- Не мели чушь! Я насильно запихаю сейчас тебя в автомобиль.
- Только посмей и я взорву тебе мозг. – Я смотрю на Эда тяжелым немигающим взглядом, он кажется мне сейчас безмозглым и враждебным, он не понимает, что мне нужно остаться, а мне нужно, я не знаю почему, но я не заснувшим пока диким инстинктом ощущаю, что мне необходимо остаться здесь, в Розенкройц, даже ценой собственной жизни.
- Я не пойду без тебя! – Эд кричит, почти плачет, а я не понимаю, что с ним, почему он не может уйти. Я знаю, что если я подумаю, то пойму, но думать не хочется, думать не нужно. Нужно всего лишь остаться здесь, и я повторяю размеренно и четко.
- Я остаюсь.
- Я…
- А ты уходишь сейчас же! – реальность вспыхивает перед глазами безумными красками, четкими линиями, и дар гаснет. Но я все равно должен остаться.
- Крис, ты просто рехнулся, это перегрузка…
- Я зря это делал, что ли? Я делал это ради тебя, придурок! Уходи.
- Ты со мной!
- Уходи!
- Без тебя…
- Уходи, иначе я сейчас же включу охрану! – почти рычу я.
- Крис…
На лице у Эда отчаяние. Мне жаль его, но я не могу ничего с собой поделать, мне нужно остаться. Мне страшно, и я понимаю теперь абсурдность своих слов и инстинкт самосохранения вопит во мне: «Беги, уноси ноги, придурок!» Но зверь во мне ворчит, что я не должен бежать.
- Со мной все будет хорошо, - улыбаюсь я, - мы не умрем, ты же видел. Я … я должен держать эту дыру, - придумываю я оправдание.
- Крис…
- Уходи, твою мать! Иначе все зря, и мы точно сдохнем! – кричу я. – Уходи, иначе заставлю тебя!
- Я…
Все бессмысленно. Эд не хочет меня слушать. «Садись в машину и уезжай» приказываю я ему. Глаза у него становятся стеклянные, он двигается на автомате. Вот хлопнула дверца, рыкнул мотор, шины зашуршали на обледеневшем асфальте, фары осветили дорогу, габаритные огни вспыхнули в ночи красными глазами чудовища. Грузовик выезжает на дорогу, и уносится прочь, становясь все тише и меньше, и я бездумно и опустошенно смотрю ему в след, пытаясь хоть на секунду осознать, что же я сделал не так.
Стихает в ночи шум мотора, реальность неизбежностью обрушивается на меня. Темнота, проломленная стена, уничтоженный вековой щит, побег списанного ученика – и все это моих рук дело, и вот он я, здесь, никуда не делся, безрассудный мальчишка с поехавшей крышей. Через час, я знаю, я пойму, что мне лучше бы и не рождаться. Я разворачиваюсь, и медленно иду к жилым корпусам, проклиная бредовый и парализующий волю внутренний голос.
Мысли, что можно угнать еще один грузовик, у меня даже не возникло.

URL
2011-08-14 в 10:20 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
30 января 1991 года
Все заканчивается. Я это знаю. Я сижу в темноте и пустоте, обхватив колени. Кровать застелена. Окно распахнуто настежь. Сухой мерзлый ветер рыскает по выхоложенной комнате, шарит мозолистыми руками по грубой серой шерсти покрывала, кусает стертыми гнилыми зубами мое лицо, лижет шершавым языком озябшие пальцы. Все заканчивается. Остатки тишины умирают вместе с последними минутами, тающими в мгле вечности, задыхаются в отчаянной предсмертной надежде вместе с новорожденными секундами, пока еще стрекочущими в безмолвной тьме тяжело раненной мной могучей империи Розенкройц. Скоро загорится свет, поднимется шум, сперва вялый, потом панический от собственного ужаса, а потом ужасающей от деловитой жестокости, грозящей всем виновникам: бестолковым охранникам, водителю, уже наверняка пытающегося разлепить свинцовые веки, садовникам, техникам, техникам-паранормам, поддерживающим многовековой щит дара. И мне, конечно, мне, в первую очередь – мне.
Вот и все. Взвоют сирены. Загоношатся шаги. Тяжелый кулак свинцовыми ударами убьет остатки тишины этой комнаты. Все закончится. Это я во всем виноват.
Я, замерев от нервного изматывающего ожидания, жду, жду, жду хотя бы шороха, хотя бы писка, отзвука – любого нарушения тишины, с которого начнется мучительный конец всей моей короткой странной беспокойной жизни. Но ничего не происходит, тишина сырым ватным одеялом укутала Розенкройц, и изнасилованная историческая мистическая святыня тревожно дремлет, млея во сне от предвкушения расплаты.

Уже вязкий свет забрезжил в распахнутом окне, когда в дверь постучали, тихо, осторожно и решительно. Я спрыгнул с кровати, но это было и не нужно, заворочались в незапертом замке ключи, повернулись раздраженно туда-обратно.
- Ну, собирайся, - усмехнулся посиневшими губами Плеханов.
Все было очень тихо. Ни сирен, ни шагов, ни паники.

Средневековый коридор полон трепыхающихся теней, от керосиновых факелов исходит жар и смрад – электричество, видимо, еще не починили, и стены, будто тысячу лет назад, вновь озарены диким живым огнем. Коридор полон конвоя, в буром колыхающемся сумраке я вижу лишь силуэты, сами охранники стоят неподвижно, но их тени пляшут по стенам, полу и потолку. Внезапно рыжий свет освещает лицо одного из них, и я на мгновение испытываю животный ужас, настолько бледны осунувшееся щеки и черны круги под глазами. Я видел подобные лица лишь на военных фотографиях - лица измученных жертв концлагерей. Охрана стоит вдоль стен ровно, плечо к плечу, и есть во всем этом что-то гротескно-жуткое и торжественное, я чувствую себя кинозвездой и принцем, ведомым на казнь, и не могу сдержать невольной безумной усмешки. От моего фырканья тени вздрагивают, живой коридор оживает, и вся торжественность тут же гаснет, тает, испаряется, теперь охрана кажется мне двумя рядами огромных крыс, и я знаю, что эти живые стены мгновенно сомкнуться, стоит мне сделать хоть одно неосторожное движение, и словно гигантские челюсти перемолют меня в пыль. Все заканчивается – напоминает мне немного успокоенный усталостью мозг. Все заканчивается. За поворотом - лифт, тяжелый, грузовой, с многочисленными коваными решетками и дверцами, скрипучем механизмом, роговыми кнопками. Все это я раньше видел мельком, из мглы коридора, и испугался первый раз увиденного, как испугался бы простой обыватель, случайно обнаружив у себя архив с секретными документами. Теперь я увижу все эти кнопочки и рычажки вблизи. И много еще чего увижу, пока не потеряю желание, а может и возможность что-то видеть. Там, внизу, в подземелье Розенкройц, и кроются таинственные лаборатории эксперименталки, и, видимо, много еще чего веселого, с чем мне предстоит столкнуться прежде, чем меня убьют. В слова Эда что мы выживем, я уже не верю. Это неверие – единственное, что позволяет мне не потерять рассудок от страха, я успокаиваю себя мыслью, что чтобы там не происходило – оно рано или поздно закончится. Я теперь совершенно не понимаю, почему я не убежал вместе с Кроцником, погаснувший дар вновь робко разгорается во мне, и меня это совершенно, совершенно не радует.

URL
2011-08-14 в 22:08 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
5 февраля 1991 года
Спустя четыре дня я понимаю, что мне, в принципе, повезло, насколько может повезти человеку с вывихнутой челюстью, сломанными ребрами, тошнотворной резью в желудке и с мозгом, выжатым, как половая тряпка. Если честно, я ожидал чего-то в диапазоне между пыткой электричеством и дыбой, пока происходящее вполне сносно, на тренировках могли случиться вещи и похуже. Правда сейчас меня никто не пичкает регенераторами и спасительными лекарствами, в меня периодически вливают какую-то химическую дрянь для повышения продуктивности составляемых со мною бесед, и восстановлению жизненных сил она явно не способствует, но тем не менее, все действительно не так зверски плохо, как мне мнилось до этого. Впрочем, это еще не эксперименталка, документы о моем списании не подписаны, пока лишь идут бесчисленные обследования и допросы, перед глазами мелькают анкеты, счетчики, диаграммы, наркотические картины, безумные лабиринты собственного сознания, затем побои, бессмысленные вопросы – кто, где, куда, зачем, почему, как – и снова побои… Я рассказываю, как заведенный одну единственную историю, самое обидное, что история кристально правдива, лгать смысла нет, да и не знаю я, что можно было бы в этом случае соврать? Ну и сложно как-то врать с какой-то электрической хренотой на башке, в окружении десятка пялящихся на тебя телепатов всех мастей и калибра. Да, Кроцник был моим другом, да, хуже, любовником, ну да, интимная связь, любовь? Нет, не знаю. Привязанность. Сильные чувства. Помог сбежать. Да, безумное самопожертвование, не всем людям даже присущее. Как у святого, усмехаетесь иронично? Ну, не знаю, я угробил не меньше десятка людей, мне святой орден розенкрейцеров спишет этот грех? Опять побои…
На пятый день в лабораторию вталкивают избитую измученную Лин.

Черные волосы слиплись от грязи, пота и крови, прежде изящные нагло ухмыляющиеся губы превратились в две бесформенные мясистые полоски, красно-коричневые запекшиеся кровавые подтеки испещрили когда-то нежное красивое лицо страшными узорами. Не к месту, не сейчас, но мне вспоминается мгновенно холодная альпийская ночь, полная взрывов и страха, умирающая Лин, Эд льющий ей на лицо бесценную регенерирующую жидкость, лишь бы у возможных шрамов не было ни единого шанса обосноваться на этом прекрасном личике. Что же они сделали с тобой, Си, что же они сделали с тобой?!
- Утри сопли, – Шнайдер кидает на пол, прямо к лицу силящейся подняться Сильвии, грязный носовой платок. Сильвия смеривает и платок и Шнайдера полным презрения взглядом. Я чувствую, что единственное, чего хочется этой скотине – самостоятельно приложить самодовольную девчонку головой о каменный пол. И, желательно так, чтоб вышибло ей мозги, ну, или хоть встряхнуло хорошенько. Но делать этого никак нельзя, а так хочется, так хочется… Я вздрагиваю от сильно разгулявшихся в чужой голове мыслей. Но Шнайдер и ухом не ведет, то ли специально делает вид, что ничего не происходит, то ли ему просто насрать. А может… правда не чувствует? Сумасшедшая шальная мысль. Абсурд.
- В каких отношениях ты была с этим типом? – злорадно спрашивает Шнайдер. Сильвия все же смогла подняться, и ее качает, как от хорошей дозы крепкого алкоголя, но держится она молодцом.
- В мерзейших. – Её голос охрип, стал надломанным и чужим, но интонации, издевательские, язвительные, убийственные интонации остались прежними.
- Ты работала с ним в одной команде.
- Ну, работала.
- Что значит «ну»?! – Шнайдер делает неуловимое движение, будто хочет соскочить со своего стула, но все же умудряется взять себя в руки и остаться, где сидел.
- Мы работали под началом Кроцника, - монотонным, не первый раз проговариваемым текстом поясняет Лин, - этим наши отношения с тем вон придурком исчерпывались.
- Ты знала о том, что они трахаются. – Скорее утверждает, нежели спрашивает Шнайдер.
- Ну знала, - Сильвия, пусть и шатаясь, умудряется по старой привычке недоуменно повести плечами, - здесь все друг с другом трахаются, меня бы скорее смутило, если б кто-то старше двенадцати лет оказался девственником.
Шнайдер недовольно сжимает губы в полоску. Действительно, заниматься сексом не запрещено, хуже того, так называемая «сексуальная гибкость» лишь приветствуется. Запрещено влюбляться, но это уже другой вопрос. Который Шнайдер и задает.
- Они были влюблены друг в друга?
- А я откуда знаю? – Сильвия дерзко и несколько нервно вскидывает голову, - я знаю, что они были друзьями, - она делает небольшую, но выразительную паузу, - и трахались как кролики под каждым кустом.
- Замечала что-нибудь особенное?.. – уже несколько скучающе спрашивает Шнайдер, чувствуется, ему дела нет до всей этой истории с детскими любовями, но он должен задавать эти вопросы, ибо любовь и прочая эмоциональная чушь, построенная на привязанности, имеет прямое отношение к адаптации.
- Кроме того, что они пидарасы – нет, - фыркает Сильвия, совсем уже гордо и высоко задирая распухший носик. Я продолжаю настороженно вглядываться в ее избитое лицо. В принципе, ничего страшного. Отеки спадут, ссадины зарастут, кровь смоется. Я испытываю даже некоторое облегчение от того, что красота сумасбродной метиски особо не пострадала.
- А что ты знаешь о его даре?
- Сильный. – Си лаконична, как всегда.
- Насколько?
- Дар сильный, что пиздец, а сам он слюнтяй и тряпка, - презрительно кривится Лин, глядя в мою сторону. В черничных глазах вспыхивают и гаснут озлобленность и печаль, будто тогда, пару недель назад, когда Си в белой шубке вытирала мне кровь с разбитой губы уголком накрахмаленного батистового платка. Сейчас тот день кажется безнадежно далеким, и оба мы избиты до полусмерти, и рваная одежда колом стоит на нас, задубевшая от крови, пота и рвоты.

URL
2011-08-14 в 22:16 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Накануне ночи, когда ты сдохла, - теперь Шнайдер делает выразительную паузу, - вы вернулись из гор на грузовике. Никто не доложил, что каким-то образом наш подследственный, - он зло усмехается, - вырубил дар у всей округи в радиусе двадцати километров, за исключением старшеклассников и преподавателей, видимо, потому что у них стоит другой тип защиты от телепатического вторжения. Но никто из них, что самое странное, даже ничего не почувствовал, списал пропажу дара у шпаны на временную дестабилизацию от перегрузок…
Сильвия выразительно наклоняет голову в бок, будто собака, которую просят дать лапу тридцатый раз за вечер. Шнайдер понимает, что увлекся. Видимо, проблема моего дара волнует его несказанно сильно.
- Так вот, - продолжает Шнайдер, - почему ты не написала рапорт об особенностях дара твоего напарника?
- Кроцник доложил Карну, что Крис умеет держать на поводке несколько человек, - фыркнула вновь Лин, - в радиусе нескольких километров.
- Вот что, - Шнайдер вздыхает почти устало, - не разыгрывай тут театр, держать на поводке несколько человек в радиусе одной боевой площадки – это не то же самое, что обесточить разом два горных полигона, расстояние между которыми десять километров.
- Я ничего не знаю, в нас стреляли, он шибанул даром, я потеряла сознание, очнулась – мы уже ломимся в горы на грузовике, в долине газ. Приведите Кроцника и спросите, он вам подробнее расскажет, что и как, - Лин умудряется усмехнуться своими разбитыми губами настолько ядовито, что от Шнайдера мгновенно начинают исходить волны агрессии и ненависти. Я осторожно ползу по лабиринту его мыслей, стараясь не задевать ничего важного. Упираюсь в информацию о том, что меня спишут на восьмой уровень. Информация относится к закодированному информационному пласту, поэтому и натолкнулся я на него случайно, и случайно же взломал… Я испуганно поднимаю глаза на мурыжущего Лин Шнайдера. Шнайдер не проявляет ни малейшего беспокойства. Чертовщина какая-то. Я, конечно, грохнул этот гребаный щит, но дар у меня после этого почти пропал. «Си, - зову я мысленно Сильвию, и мой голос будто идет по отдельному, узкому, непробиваемому коридору, - ты говори, что знаешь – все говори». Черничные глаза Лин подернуты мутной пленкой, как у умирающей птицы. Они распахиваются испуганно на мгновение, но она вовремя собирается, лишь поджимает разбитые губы. «Не хуй пугать.» «Я..» «Заткнись, услышат». Мысленный голос Лин сосредоточенный, встревоженный. Черничный глаз опасливо косится в мою сторону. «Не услышат, я у Шнайдера сейчас шарился в голове, он не чувствует, - я почти радостен, я даже забыл на время, что впереди меня ждет списание и, видимо, восьмой уровень эксперименталки. – Спасай свою шкурку. Мне-то один хрен не выкрутится.» Несколько секунд в голове стоит вязкая мучительная тишина чужих размышлений. «За что тебя?» - спрашиваю я, не выдержав выжидательной пустоты. Знай, какой обвинение предъявляют Лин, я бы сообразил, что ей посоветовать. Слабая надежда, что, возможно, удастся выбраться самому, навязчивым буром начинает ввинчиваться в мозг. Проклятое, неуместное, ненужное чувство, заставляющее сердце сладко млеть и колотиться от страха. «Меня обвиняют в пособничестве вам, ничего сверхъестественного», - кажется, Лин даже сейчас, мысленно, усмехается издевательски и зло. «Я и не планировала никого спасать, - добавляет она пару мгновений спустя, - так что можешь не разыгрывать тут благородство, ангел ты, блядь, наш» «Будем квиты», - усмехаюсь я мысленно. Сильвия лишь неслышно вздыхает. «Говори правду, ничего не скрывай, вали все на меня». В ответ метиска посылает меня долгим и витиевато-прекрасным матом на помеси итальянского и китайского, неулавливаемая ухом незнакомая речь в мысленном виде становится чистейшей информацией, скорее осязаемой, чем понятной. И в нецензурности этой информации у меня не возникает никаких сомнений. Мордочка Лин принимает сосредоточенное и гордое выражение. Нехорошие предчувствия закрадываются в мое сердце. «Это ты начнешь сейчас играть в благородство, всю жизнь была сукой, так оставайся ей до конца, - почти прошу я. – Расскажи, как все было на самом деле, и тебя отпустят». «Иди на хуй, повторяю, твоих советов мне, блядь, на допросах не доставало!» - фыркает мысленно Лин.
- Я ничего не знаю, ни о Кроцнике, ни о его отношениях с кем-либо, ни об их с этим рыжим придурком гребаном даре. – Вслух в сотый раз повторяет Шнайдеру упрямая Си. - Я просто выполняла приказ, и все делала по уставу.

URL
2011-08-14 в 22:20 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- По уставу, говоришь? – Шнайдер поднимается со своего места, уже не порывисто, не раздраженно, а медленно приближается к Лин, как хищник к своей жертве. – А как же, - Шнайдер приподнимает подбородок маленькой китаянки вверх, любимый его царственно-унижающий жест, - а как же, извини меня, группа боевиков, расстрелянная вами в горах, а?
Сильвия сгибается пополам от удара железобетонного кулака, Плеханов в дверях – я и не заметил его вначале – дергается, и хочет что-то сказать, но тут же замолкает и вновь опирается плечом на дверь, сложив руки на груди.
- Где, где рапорт? – он за волосы оттягивает голову Лин назад, - Ты была обязана доложить об этом происшествии.
- Я не придала этому значения, - хрипло шипит Лин, - они хотели нас задержать, мы их застрелили.
- Нет. Вы их вырубили, а потом застрелили. – Шнайдер продолжает заглядывать в мутные черничные глаза, - убитые в перестрелке люди выглядят иначе. Почему вы их не арестовали? Почему вы их не оставили там? Если бы вам снесло крышу и захотелось чужой крови – вы убили бы их более жестоко. А вы, я повторяю, их вырубили, а потом убили. Весьма гуманно, зачем?
- Я не знаю.
- Ты обязана была доложить.
- Я не придала этому значения, - повторяет Лин, не сводя со Шнайдера ледяного и презрительного взгляда.
- Врешь, тварь. – Второй удар заставляет Сильвию упасть на пол. На третий, уже лакированным ботинком Шнайдера, она почти не реагирует, лишь стонет, пытаясь опять встать на ноги.
«Да скажи ты ему правду!» - кричу я мысленно. «Иди на хуй…» - голос Лин стал тихим, слабым. Как тогда, перед смертью. «Что ты творишь, скажи правду, Кроцник их пожалел, просто пожалел, он все равно уже, если жив, далеко отсюда, хуже ему точно не будет!» «Так он сбежал?!» - изумляется Си.
«Коне…»
- Что замолчала, сука? – Шнайдер поднимает метиску за шиворот с пола, и тяжелый кулак разбивает и без того развороченные губы, она, нелепо махнув головой, отлетает в сторону, приземляясь точно на выставленный локоть. Я морщусь от чужой боли.
- Я… ничего не знаю, - тихо повторяет Лин, отплевываясь, теперь у нее не получается даже сесть, она лишь, приподняв голову, бессмысленно водит руками по полу в упрямой надежде опереться, привстать, но ничего не выходит. Кровь из разбитых губ тяжелыми вязкими каплями падает на кафельный пол. Шнайдер брезгливо морщится.
- Вот что, - он спокойно возвращается к своему месту, садится на стул, вальяжно закинув ногу на ногу, с минуту смотрит на беспомощно ползающую по полу девушку, - вот что, - повторяет он после паузы, будто размышляя вслух, - вот видишь этот бланк?
Шнайдер приподнимает на пару мгновений над столом какую-то бумажку, Лин не успевает даже приподнять голову.
- Это приказ о списании. Кого, куда, на какой уровень. Я рисую сейчас здесь цифру «7» и наш бесполезный диалог наконец-то закончится. Ты же прекрасно знаешь, что там происходит? – злорадно усмехается Шнайдер, - Ты же именно среди семерок отбирала особо стойких и бесполезных, только для телекинетических тренировок и годящихся. Помнишь, ну?

URL
2011-08-14 в 22:29 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Списывайте хоть на десятый, - хрипит Лин, говорить она почти не может, ее речь я скорее угадываю, чем понимаю. – Я не знаю, почему Кроцник их застрелил. Мне на их жизни было насрать. Мое прегрешение, - Сильвия делает тяжелую паузу, будто отдыхая после длинного слова, - только в том, что я не была бдительна. Но никто, - она вновь останавливается, и внимательно следит за малейшими движениями Шнайдера, - никто не приказывал мне следить за Кроцником.
Она говорит вежливо и ровно, насколько возможно сейчас говорить ровно. Я чувствую, что это конец, сильная, выносливая, злая Лин ломается, сдается. Что же делали с ней, что четырех, пусть и фирменных шнайдеровских, ударов ей хватило, чтобы лежать теперь на полу в разводах собственной крови и, склонив голову, повторять, что она ни в чем не виновна.
- Вы с ним были друзьями?
- С кем? – видимо у Лин сотрясение, ее взгляд бесцельно блуждает по лаборатории несколько секунд, прежде чем останавливается на ботинках Шнайдера.
- С Кроцником, - усмехается эта скотина, проследив траекторию взгляда метиски.
- Нет, - сухо отвечает Сильвия после секундной паузы. Мягкая паутина полуправды-полулжи мгновенно обволакивает сознание Лин. До этого она просто недоговаривала, умалчивала. А сейчас ей нужно ответить на вопрос, ответа на который сама не знает. Их отношения не были дружбой, они просто не поддавались классификации, и подсознание Лин путается в сомнениях, и эти сомнения ощущаются всеми присутствующими здесь телепатами почти на запах, почти на вкус.
- Врешь, - Шнайдер кладет перед собой пустой бумажный бланк, которым только что потрясал в воздухе.
- Мы не были друзьями, - с нажимом говорит Си, сейчас она не врет, и у нее есть пара мгновений, чтобы честно сказать, что за отношения были между ней и Эдом. Говорить ей нечего.
- Ну, может вы были просто единомышленниками? Приятелями? Родственными душами? – Шнайдер откровенно издевается, - Любовниками вы не были, он тебя так отчаянно посылал... Это все знали. – Шнайдер сознательно, жестоко втаптывает Лин в грязь. – А может, ты была в него влюблена, а?
Была, я-то знаю. Но это тоже не любовь. Все у них было с приставкой «не».
- Я за тебя скажу, маленькая блядь, - Шнайдер встает и Лин невольно зажмуривается в ожидании новых ударов. Но он лишь подходит к столику, притаившемуся за обезличенно-голубой шторой и наливает в маленькую чашку кофе из серебряного кофейника. – Это называется привязанность. – Шнайдер делает смачный глоток и расплывается в широкой почти безумной ухмылке. – Это называется привязанность. И если честно, мне похуй, какими другими словами обзывали это ваши преподы-маразматики. А привязанность…
«Скажи, что хотела с ним трахнуться, - шиплю я ей в голову, и мысль моя струится по прозрачному, почему-то скрытому от других телепатов, коридору, - не соврешь ведь, скажи».
- А привязанность порождает… - довольно жмурится Шнайдер.
- Какая на хрен привязанность, - кривится Лин, на ее почти бесформенных губах ухмылка выглядит чудовищно, - я просто хотела с ним переспать. Что, не имею права? Все это тоже видели…
Не врет. Да и правда, каждая собака в Розенкройц видела, как Сильвия донимала Кроцника, особенно до тех пор, как их поставили тренироваться в пару, и даже я тому свидетель. Но поможет ли этот безумный ход? Какое дело Шнайдеру, что у них там. Он хочет ее списать. Он ее спишет, и неважно, в принципе, провинилась Лин в чем-то или нет.
Шнайдер молчит. Тишина становится постепенно свинцовой, ощутимой, тяжелой, будто на всех нас сверху медленно опускается большой перевернутый чугунный котел. Слишком много свидетелей, думает Шнайдер, слишком много, а по протоколу придраться будет не к чему, да и девчонка гроша ломаного не стоит, черт с ней. Великий и ужасный преподаватель-телепат так и не замечает того, что я, невольно при этом для себя самого, сижу у него, в дуболомной на самом деле, голове. Я вздыхаю спокойно. Лин обреченно смотрит в пол. Она тоже чувствует настроение Шнайдера, но мыслей читать его не может. Она уверена, что ее сейчас спишут, ну, в лучшем случае расстреляют. Шнайдер садится за стол, казенная шариковая ручка скрипит, будто вгрызаясь в лощеную бумагу. Лин перестает дышать. Я нервничаю. Плеханов в дверях подбирается весь, как зверь перед прыжком. Шнайдер, презрительно скривившись, ставит где-то в середине листка размашистую подпись, раздраженно хлопает печатью, не глядя запихивает полупрозрачный, розоватый документ в пухлую папку. Затем разворачивается, и долго переводит взгляд с меня на Сильвию, и обратно.

URL
2011-08-14 в 22:33 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Показатели, касающегося отношений с этой девкой, у гаденыша в норме, - куда-то в пустоту произносит Шнайдер. – Можно даже говорить о неприязни. Не достать вас никого, кроуфордовские выкормыши, - почему-то глядя в глаза мне, шипит он, вставая. Проходит мимо уже бездвижно лежащей на полу Лин, сует в руки Плеханову еще какую-то изрядно помятую розовую бумажку.
- Забирай свою сучку. Можешь тащить ее в госпиталь. Она свободна.
Лин лежит лицом ко мне, я вижу, как распахиваются неверяще темные глаза, даже мутная пелена будто исчезла, она смотрит на меня, и во взгляде у нее радость и горечь, и я улыбаюсь ей мысленно, не имея права на реальную улыбку: «Ну вот мы и квиты»
Плеханов подходит к Си, подхватывает ее на руки, небрежно и грубовато, как больное животное, перехватывает почти неподвижное тело поудобнее, стараясь, чтобы голова избитой девушки оказалась у него на плече.
- Можно хотя бы сейчас меня не лапать во всех местах, - презрительно и почти бесшумно выдыхает Лин, тем временем глядя на меня, внимательно, не мигая.
Плеханов также тихо шипит, раздраженно, зло и почти испуганно.
- Заткнись, дура.
Взгляд у него при этом и правда такой, будто он держит на руках царапучую домашнюю кошку.
- Иди… - как всегда не сдержавшись, отвечает ему что-то Лин. Я не слышу. Дверь захлопывается, и остаюсь один на один со Шнайдером и его помощниками.
- Ну что, щенок, я ожидал большего эффекта от вашей встречи.
- Какого еще эффекта? – причины быть вежливым у меня нет, вот если бы вежливость спасала…
- Да это неважно, щенок, неважно. – Шнайдер встает передо мной и разглядывает меня какое-то время. – Можешь радоваться, - наконец произносит он, - на сегодня все. Больше пока твою шкуру и мозг портить я не буду.
- Списываете? – усмехаюсь я. Вопрос риторический.. Все очевидно.
- А ты как думаешь? – самый жестокий преподаватель Розенкройц улыбается мне теперь почти по-отечески. – Вот придет завтра разрешение от Димтера только. Так что наслаждайся жизнью. Он похлопывает меня по щеке. Мне хочется его укусить.
- Уводите, - кивает он охранникам в мою сторону.
В коридоре, я невольно бросаю взгляд на старинные потемневшие от времени часы. Ровно двенадцать. Если сейчас полдень, то значит Шнайдер просто пошел обедать, - почему-то думается мне. Больше никаких мыслей у меня нет.

URL
2011-08-18 в 16:39 

WK best
Собери лучших, выбери первых!
Здравствуйте, D.E.Sch.!
Ваша работа была номинирована на премию "Лучшее в фандоме" в сообществе WK best. Поскольку она не закончена, она не будет участвовать в конкурсе за месяц, но мы хотели бы тем не менее прорекламировать её в нашем сообществе. Ссылки на такие фанфики мы собираем здесь.
Когда работа будет закончена, её можно будет номинировать на конкурс.
Удачи Вам в работе!

2011-08-19 в 12:48 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
WK best Спасибо, закончу я работу, видимо, не скоро, но сегодня как раз довыкладываю первую часть)

URL
2011-08-19 в 12:57 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
6 февраля 1991 года
Пол карцера пахнет плесенью и мышами, холод стоит такой, что из рта идет густой пар и до неподвижности коченеют руки. Я открываю глаза. Вокруг меня стоит суровая непробиваемая мгла, где-то вдалеке слышны размеренные скучающие шаги, странные призрачные шорохи вдоль двери и стен - может крысы или тараканы, а может просто мне чудится. Лежать очень холодно, и я пытаюсь сесть. Каждое движение отзывается болью, особенно в нижних ребрах справа, видимо, там кости сломаны сразу в нескольких местах. Запястья горят от тугих наручников, жесткий ошейник со встроенными электрошокерами впивается в горло. Когда я сажусь, темнота вертится меня и покачивается, равномерная и трясущаяся. У меня сотрясение. Тошнит нестерпимо.
Нужно просто сидеть и ждать. Рано или поздно замурованная тьма разверзнется, и в ослепительном дверном проеме появится конвой, меня отведут в лабораторию, и самое главное будет – не упасть по дороге. И наступит конец. Я не знаю, что там на восьмом уровне. Если честно, и не хочу. Все, на что я надеюсь, так это на скорую смерть. Я так вымотан и избит, может Бог, если он вообще где-то есть, сжалится надо мной и я умру, предположим, завтра? Или даже сегодня. Это было бы хорошо. А можно меня застрелят прямо сейчас? Эти мысли мрачно-сладкие, теплые, живые. Мечты обреченного. Бестолковые, глупые, жалкие мечты. Я слишком вынослив и побои не столь опасны, чтобы я мог умереть сегодня или завтра, да и стрелять в меня никто не будет, главная ценность - мой дар, меня будут медленно разбирать по частям, мне вывернут мозг и уничтожат психику, сотрут мою личность, вымотают тело, а затем выбросят на полигон – живое мясо для неопытных пуль, для будущих маленьких Фарблос, которые только учатся убивать.

Я жду, жду, жду, когда повернется ключ в замке и камеру зальет белесый свет, и все равно вздрагиваю от неожиданности, а может от ожидания, когда двери, коротко и пронзительно скрипнув, распахиваются настежь. Я молча встаю, медленно, очень медленно, охранник терпеливо, почти вежливо ждет, пока я смогу подняться на ноги. За это терпеливое ожидание я ему почти благодарен, по крайней мере он вызывает у меня симпатию. Я ловлю себя на этом ощущении отчаянной благодарности и кривлюсь горько про себя – что же делается со всеми нами, до чего нужно довести человека, что он благодарен конвоиру лишь за то, что тот не выволок его из камеры за шиворот, не швырнул, как вчера, прямо об стенку, ломая в новых местах ребра. Но все это уже абсолютно неважно. Я выхожу, покачиваясь, жмурюсь от люминесцентного медицинского бездушного света.
- Пошел! – охранник несильно толкает меня в спину, я спотыкаюсь, но не падаю. А ведь он мог бы толкнуть меня сильнее и не толкнул. И опять эта унизительная рабская незваная благодарность. Я бы презирал себя, если бы мне не было сейчас абсолютно, абсолютно все равно.

Меня провели другим коридором, коротким и мрачным, мы сделали не больше сотни шагов, повернули направо и сразу оказались перед лифтом, здесь, на подземных этажах, он выглядит еще более старинным и тяжелым. Меня затолкали в кабину, кованые двери заскрипели протяжно, застонали металлические тросы, захныкал могучий, неуклюжий механизм. Достаточно долго ехали вниз. Когда выходили из лифта, я опять споткнулся и в этот раз упал, и меня, уже без всяких церемоний, тащили по каким-то бесконечным коридорам, и я запомнил только, что стены там были сплошь из серого камня.
И вот, я сижу в какой-то лаборатории, один, в тишине и ужасающей стерильности, меня даже не связали, просто щелкнули на запястьях браслеты-парализаторы. Охрана ушла, усадив меня на обычный деревянный стул. Странные им дали распоряжения. Странно ведет себя Шнайдер. Ожидание тянется долго, напряжение нарастает, сердце колотится в груди, не в силах достойно выдержать испытание неизвестностью.
- Ну, добрый вечер, господин Шварцерд, - усмехается прямо над моим ухом сухой, холодный голос. – Добро пожаловать в мое полнейшее распоряжение.

URL
2011-08-19 в 13:07 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Надеюсь, ты теперь будешь вести себя хорошо? – Димтер садится напротив меня – на такой же простой, немного покосившейся деревянный стул – и заглядывает мне в глаза. – Однако, я тебя недооценил, Шнайдер был прав, нужно было быть с тобой поосторожнее.
- Я всегда прав, Гильберт, - Шнайдер выходит из-за медицинской ширмы, тщательно вытирая руки ярко-зеленым вафельным полотенцем. Его появление театрально, плюс еще этот нелепый зеленый цвет - безумное яркое пятно среди этой мертвой снежной лабораторной белизны. – Только ты, Гильберт, меня не слушаешь.
- Эрих, если бы я тебя слушал, у нас в живых не осталось бы половины преподавательского состава, не говоря уже об учениках.
Кажется я, как обреченный на казнь, получил величайшую привилегию наблюдать за перепалкой двух самых страшных и самых влиятельных людей Розенкройц. Но Димтер, кажется, не склонен дальше разводить полемику.
- Вставай и садись вон в то кресло, - командует он мне. Кресло выглядит скорее как обшитый дерматином электрический стул. – Что же ты не оправдал доверия, а? – Димтер подходит ко мне, заставляет открыть рот, вправляет челюсть, боль – пеленой алых всполохов перед глазами. – С тобой нянчились, я лично защищал тебя, выгораживал…
Интонации Димтера укоряющие, обманчиво-заботливые. Шнайдер листает какую-то пухлую папку, видимо, мое личное дело.
- А теперь мне придется провести парочку экспериментов и решить, стоит ли тебя перепоручить господину Шнайдеру или же оставить здесь, при себе. Зря ты его по голове бил, - уже обращаясь к Шнайдеру цокает языком Димтер, - хотя с другой стороны интересно, как мозг отреагирует на анализ дара и на его коррекцию… Не хотелось бы рисковать, но, думаю, все будет хорошо, сотрясение это же не страшно, верно? – вновь поворачиваясь ко мне, задает Димтер бессмысленный вопрос. – Ну что, начнем с анализа? – усмехается он, натягивая мне на голову предмет, наподобие бандитской маски: на ощупь напоминающий брезент, растягивающейся, как презерватив, длинный тонкий чулок, с прорезями для глаз и носа. Чертова тряпка стягивает голову словно металлические тиски. Димтер что-то поправляет, подтягивает, нажимает какие-то кнопки, мой странный головной убор начинает равномерно гудеть и пощипывать лицо микроскопическими ударами тока, а затем неведомая мощная сила опрокидывает меня в пустоту.

Когда теряешь сознание – все вокруг оказывается черным. Сейчас же все то же самое – но белое. Бесконечная бескрайняя белизна, без конца и начала, столь же непроглядная, как и обморочная чернота. В какой-то момент я понимаю, что белизна не статична, этот белый запредельный мир вращается с безумной скоростью вокруг меня, а может – внутри меня, и я болтаюсь в этой белизне, как в гигантской бесконечной центрифуге. Когда теряешь сознание, теряешь и чувство времени, время течет, движется, но не прямо, с четко определенной скоростью, а просто расползается во все стороны, как пролитое молоко. Я не знаю, сколько протекло-расползлось времени, но теперь я сам начал вращаться внутри этой белоснежной центрифуги, я ускоряюсь, ускоряюсь, и вот я понимаю, что белизна – это вовсе не белизна, то, что я принял за белый цвет – лишь смазанные цветные картинки, образы, а также звуки, запахи, обретшие визуальное воплощение. Помните старый фокус в школе на уроке физики или на уроке рисования, когда цветной диск, вращаясь, становился белым? Я тоже постепенно начинаю вращаться все быстрее, и картинки все отчетливее, но их много, слишком много, их становится все больше, а я вращаюсь, и уже нет сил все этого выносить, но сделать я ничего не могу, а время словно остановилось, будто молочная лужа устала растекаться и замерла перед мгновением, когда молочные капли начнут капать со стола.

URL
2011-08-19 в 13:16 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Меня вытряхивает из белизны в реальность, как котенка из мешка. Голова идет кругом, пульс зашкаливает, а легкие будто наполнены водой. Я кашляю до рвоты, мозг гудит тревожно и равномерно, как высоковольтная вышка.
- Отлично, - Димтер стягивает с меня проклятый чулок. Я захожусь кашлем с новой силой.
- Отлично, - повторяет Димтер, - Эрих, посмотри-ка сюда, он вчера на допросе отлично покопался в твоей голове.
- Что? – Шнайдер сходит с лица. Впервые я вижу недоумение на этой самодовольной сволочной роже.
- Смотри, - Димтер тыкает пальцем в повернутый ко мне боком монитор. – Видишь, это внутренние слои, он будто поднырнул под твою защиту, абсолютно ничего не взламывая, просто и незаметно, для тебя прежде всего.
- Чертовщина какая-то, не бывает такого…
- Как видишь, бывает, - довольно усмехается Димтер. – А еще он помог Лин, видишь, здесь, в отпечатках памяти…
- Аппаратура показывала полную неприязнь к ней!
- Ну неприязнь, предположим, есть, но вместе с тем еще целый клубок очень сложных чувств, вот здесь, вот здесь… Он создал, что-то вроде изолированного коридора или провода, интересная техника, но почти невыполнимая, Лекс, помнишь, интересовался подобными технологиями, но у него ничего не выходило, и он ушел в медицину… Не он ли тебя, стреляный воробей, научил подобным базовым фокусам? - кривится Димтер в мою сторону, - можешь не отвечать, и так понятно, что он, другое дело, что даже для самых простых изоляций нужен сильный дар и богатый опыт, а здесь – ну прекраснейшая же работа, ты только посмотри, Эрих!
В голосе Димтера научное восхищение и исследовательский интерес. Но надеяться на то, что они со Шнайдером сейчас, вдохновленные моими талантами, отправят меня, например, в Фарблос, под личную ответственность Карна, не позволяет здравый смысл. Даже если я выживу здесь – о карьере боевика придется забыть, я ненадежен, а дар у меня слишком силен и опасен. Нет, нет, я так и сгнию тут, а раньше – просто свихнусь, и если честно, чем быстрее этот момент наступит – тем лучше для меня.
Шнайдер мрачно вглядывается в экран.
- Лин – сучка, - заявляет наконец он, - надо было ее списать.
- Да оставь ты ее, - отмахивается Димтер, - или ты правда бесишься от того, что эта шлюшка тебе не дала? Она отличный боевик, вот пусть и пашет на благо своей малой родины, - Димтер хохочет. – Долго ей все равно не протянуть с ее невосприимчивостью к регенераторам, новоприобретенной. В эксперименталке же сдохнет через месяц, да и проку там от нее… Скучный дар, скучные способности, все понятно, все в норме, все по уставу.
- Но она же крутилась вечно с этими двумя гаденышами!
- Да это неважно, видишь, в воспоминаниях ее почти нет, а если есть – то двоякое к ней отношение: стойкая антипатия с легким налетом интереса, и доверие при этом, что странно, отсюда и симпатия уже начинается, вон, смотри…
Я жду, когда Димтер дойдет в моих воспоминаниях до ночи, когда мы трахались, но, видимо, ему совершенно неинтересно какое место занимала Лин в моей жизни.
- Ничего важного, в общем, - постановляет Димтер, - отдал девчонку Плеханову – вот пусть он с ней и носится, и у Карна она любимая ученица. Лучше посмотри, как он красиво щит взламывал, вот и вот, и здесь разрушает базу, и здесь… Интересно, крайне интересно.

Они вьются надо мной еще часа два или больше, вернувшись в реальность из белой бессознательной бездны, я потерял счет времени. Мне еще пару раз надевают на голову непонятный электронный чулок, просто обвешивают проводами, замеряют, сравнивают, считывают, проверяют. Пару раз ставят уколы, ничего особенного не происходит, не знаю, что там творится у них на экране, но чувствую я себя так же – хреново, но терпимо, после третьего же укола весь организм взрывается дикой болью, будто кожа сама хочет вывернуться наизнанку, сползти с меня слоями, просто исчезнуть, обнажив полыхающие легкие, сердце, печень и почки. Я плаваю с полчаса в алом мареве боли, уже с капельницей, потому лишь не теряющий сознание от болевого шока, затем четвертый укол прекращает болезненный кошмар. Передоз интерлейкина, размышляю я, или новый реагент, или еще какая-то экспериментальная невзъебенная хуйня. Как ни странно, мозг не потерял способности мыслить, наоборот, я испытываю настоятельную мучительную потребность думать о чем-то важном, и потребность эта сравнима с желанием кончить уже перед самым-самым оргазмом. Я понимаю, что все это действие хитроумных препаратов и электронного чулка, я знаю, что у Шнайдера из кармана халата торчит ярко-зеленое скомканное полотенце, знаю, что подлокотники кресла, где я сижу, из хромированной стали – мозг, как безумный, подмечает каждую мелочь, констатирует, записывает, вносит в новообразованную в моем сознании абсолютно бесполезную базу данных. А Димтер и Шнайдер что-то выписывают, качают головами, спорят, цокают языком, и я давно уже превратился для них в неодушевленный объект, в просто материал для исследования, меня еще не списали, но меня уже нет, я перестал быть, не существует больше ученика средних классов телепата Лориса Кристиана Шварцерда, я просто кусок мяса, коробочка для диковинного мозга с удивительным, сильным, сложно организованным, трижды проклятым мной даром.

URL
2011-08-19 в 13:27 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Можно попробовать электричество, - Димтер разглядывает какие-то распечатанные бумаги. – Или не стоит?
- Смотри сам, уже ночь почти, - Шнайдер смотрит на часы, - точнее уже ночь…Засиделись мы с тобой.
- Давай рискнем, вот на этот участок.
- На этот?
- Нет, вот здесь, видишь, я специально выделил фломастером.
- Через «стрекозу» или напрямую?
- Конечно через «стрекозу», с ума сошел прямо так вот напрямую?
Мне на голову одевают приспособление, напоминающее не столько стрекозу, сколько калечного трехного паука.
- По минимуму бери, совсем по минимуму, - советует Шнайдеру Димтер.
- Да ладно, ладно, не бойся ты так за свою драгоценность, - ехидно фыркает Шнайдер.
Теперь мне кажется, что организм не просто взрывается болью, а становится болью, короткой, ядерной, полыхающей болью, а затем все рушится, и боль кирпичами летит в пустоту, и тяжелый долгожданный обморок похищает наконец-то меня из жестокой реальности.

Когда я открываю глаза, Димтер сидит за столом и подписывает какие-то бумаги.
- Вот что, Эрих, - глава Розенкройц задумчиво поглаживает подбородок, - в общем, мы поступим так: я подписываю списание на восьмой уровень, но не постоянное, а временное. Забирай его себе на месяц, только смотри, не угробь мне его. Каждый день чтобы на моем столе лежал отчет о результатах исследований. А потом разберемся.
- И на том спасибо, - Шнайдер досадливо кривится, но глаза его светятся счастьем, - вот увидишь, нисколько не пожалеешь, что отдал его мне.
- Ну-ну, смотри, не переусердствуй.
Я завороженно и равнодушно смотрю, как синяя дорогая ручка приближается к розоватому бланку, обреченно слушаю, как поскрипывают перо, почти скучающе разглядываю белый потолок, когда Димтер проверяет, все ли верно, прежде чем поставить свою подпись. Вот чернильное скрипучее перо вновь приближается к тонкой розоватой бумаге. Я горько усмехаюсь про себя, не знаю чему, наверное абсурду и безжалостности жизни.
- Господин Димтер, господин Димтер, - лабораторная белая дверь приоткрывается, и из-за нее высовывается крупная ярко накрашенная блондинка. – Тут сверхсрочное дело!
- Да что такого срочного может быть? - Димтер раздраженно поднимает глаза на запыхавшуюся секретаршу, - Тьфу, черт! – темное жидкое пятно растекается по розовому бланку, жадно, как спрут, обхватывая буквы, цифры, недоросчерк начатой подписи – всю мою судьбу, розовато-дымчатую, с водяными знаками и серийным номером.
- Ну что молчишь, Лора! – Димтер со злостью отбрасывает ручку в сторону, - ты же видишь, я занят, можно подождать пять минут?
- Нельзя, - тяжелый голос громыхает за дверью, тяжелая рука распахивает тяжелые двери. В лабораторию входят несколько человек, в невиданной мной прежде черно-фиолетовой кричащей военной форме неуловимо сложного кроя. Выглядят они настолько внушительно, что даже самодовольный Шнайдер сейчас, на их фоне, кажется бродячим щенком.
- Это особые агенты Санродзин, - запоздало поясняет блондинка, но и Шнайдер, и Димтер, судя по их досадливо-напряженным взглядам, уже прекрасно поняли, что за гости нагрянули к ним в столь поздний час. А мне-то как-то все равно, я не могу оторвать взгляда от чернильного спрута, практически полностью уже поглотившего розовый бланк.
- Я не успела предупредить, мне сказали, - судорожно лепечет блондинка, хлопая коровьими глазами, но Димтер лишь раздраженным взмахом руки указывает ей на дверь. Она исчезает мгновенно, будто ее и не было вовсе, Димтер подходит к столу, бросает короткий неприязненный взгляд на испорченный бланк, закладывает руки в карманы, и выразительно смотрит на нежданных посетителей. Шнайдер сидит нога на ногу и даже не думает вставать.
- Ну, и чем обязаны? – наконец сухо и многозначительно произносит глава Розенкройц.

URL
2011-08-19 в 13:38 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Но вместо этого, один из вошедших, обладатель того самого тяжелого голоса, а заодно тяжелого, давящего облика в целом, обращается ко мне, вздрогнувшему от неожиданности.
- Вы же Лорис Кристиан Шварцерд, телепат, возраст неполных пятнадцать лет?
Я настолько потрясен, что мгновенно забываю все слова и звуки, и не мигая смотрю в холодные змеиные глаза черно-фиолетового военного.
- Он настолько в плохом состоянии? – поворачиваясь к Шнайдеру, раздраженно и зло спрашивает монументальный посетитель. И не дожидаясь ответа, вновь обращается ко мне:
- Вы Лорис Кристиан Шварцерд?
- Д-да… - наконец хрипло выдавливаю я из себя, облизывая пересохшие избитые губы.
- Отлично. Мы пришли по вашу душу, - посетитель усмехается, будто сказал нечто смешное, и его змеиные глаза щурятся от удовольствия. Мое, вроде бы успокоенное обреченностью сердце, вновь заходится отчаянным буханьем. Что за чертовщина происходит? Кто эти люди?
- Чтооо?! – Шнайдер вскакивает с места, на лице у него негодование. – Объяснитесь, пожалуйста, - Кажется, Шнайдер хочет добавить словечко покрепче, но отчего-то сдерживается.
Могучий посетитель хмыкает, и поясняет скучающе-уставным тоном:
- Старейшины настоятельно требуют прислать в качестве члена элитной боевой группы секретного назначения телепата Лориса Кристиана Шварцерда тысяча девятьсот семьдесят шестого года рождения. Выплаченная сумма указана в договоре.
Змеевидный военный протягивает Димтеру большой темно-фиолетывый конверт. Шнайдер, не мигая, переводит взгляд на меня, на ночных гостей, на Димтера, теряющего у всех на глазах самообладание, дрожащими руками разрывающего нервущуюся плотную бумагу, его взгляд скользит по строчкам, глава Розенкройц, не сдержавшись, присвистывает. Он аккуратно передает документ Шнайдеру. Я ничего, ничего не понимаю.
- Это бред! Вы рехнулись?! - самообладания Шнайдера надолго, видимо, не хватило. – Этот ублюдок грохнул многовековой телепатический щит над Розенкройц, он лишил сознания всех человек в радиусе тридцати километров, включая преподавателей-паранормов, в том числе меня и господина Димтера! А вы хотите его забрать?!
- Старейшины прекрасно осведомлены об инциденте, случившемся у вас несколько дней назад. Именно поэтому, - с нажимом говорит военный, - Старейшины настоятельно требуют прислать им этого телепата. Они приносят свои извинения и могут выплатить сверх пятьдесят процентов от перечисленной суммы, если вы будете непреклонны.
Слово «непреклонны» на слух, как угроза. Димтер растерянно смотрит на посиневший бланк приказа о моем списании, на документ из фиолетового конверта, на мне неведомую, но, видимо, абсолютно астрономическую сумму.
- Деньги уже переведены, - подает голос худощавая высокая брюнетка, черно-фиолетовая форма выглядит на ней несколько мешковато. Я разглядываю неуместные складки на дорогой ткани, я не могу собраться с мыслями, мир вокруг меня то ли рушится, то ли воскресает, и не могу понять, что хуже.
- Хорошо. – Димтер выглядит как человек, который принял самое важное и самое трудное решение в своей жизни. - Давайте сюда ваши документы.
- Ты подпишешь?! – Шнайдер опять вскакивает со своего места, - Гильберт, ты это подпишешь?!
- У меня нет выбора, - холодно отвечает глава Розенкройц, - я не готов в данный момент ссориться с Эсцет, и с Санродзин в частности. У тебя есть идеи? – язвительная, ядовитая, горькая усмешка. Вечный победитель, вынужденный признать поражение.
- Ну вот и отлично, - военный опять щурит свои безэмоциональные змеиные глаза, - пацану повезло, иначе бы ты просто сгноил его в своих лабораториях, Эрих, - величественный посетитель зло ухмыляется, но ухмылка эта наталкивается на маску ледяного презрения. В глазах спутавшего всем планы военного и в глазах Шнайдера – вся сила негласного, незримого, нервного противостояния Розенкройц и Эсцет. Они явно знакомы, и остается только гадать, что же прячется за этим язвительным, напоказ, отчуждением – старое соперничество, дружба, вражда?
Димтер раздраженно подписывает одинаковые, белоснежные, тоже с водяными знаками, документы. Затем демонстративно разрывает заляпанный чернилами розовый бланк. Подходит ко мне, расстегивает браслеты, снимает ошейник, отсоединяет провода.
- Тебе просто невероятно повезло сегодня, щенок, - с досадой, но без особой злости тихо говорит мне Димтер. Я понимаю, что у него из-под носа увели очередную исследовательскую мечту. «Интересно, почему Розенкройц обязаны беспрекословно выполнять требования Санродзин, ведь Эсцет и Розенкройц уже больше пятидесяти лет, как разные организации?» - неожиданно для себя задаюсь вопросом я. Больше ничего я подумать не успеваю.
- Поднимайтесь и на выход, мы вас проводим, - хмыкает мой неожиданный спаситель. Я сползаю с дерматинового кресла и на негнущихся ногах бреду к выходу. Мне интересно, какие лица сейчас у Димтера и Шнайдера, но обернуться я не могу, просто физически не могу, от многочасового неподвижного сидения у меня смертельно затекла шея.

URL
2011-08-19 в 13:49 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Я не верю. Я иду по мрачным коридорам в сопровождении подтянутых военных – и не верю. Я спотыкаюсь, меня подхватывают на руки, ставят на ноги, разглядывают выжидательно, упаду я или нет, затем подстраиваются под мой шаг, слабый, неровный – и я не верю. Вот вновь подвывает, поскуливает и всхлипывает старинный лифт, вот мы поднимаемся вверх в громыхающей, трясущейся кабине – я не верю. Вот холл главного корпуса, большой, мрачный, будто серый паук с черными лапами крутых лестниц. Хлопают двери за спиной, дыхание обжигает морозный воздух. Я не верю.
На улице идет снег, сыро, ветрено, воздух пропитан томительным ожиданием весны. Хлопья снега, мягкие и колючие, ложатся на мои сальные волосы, кусают за голые плечи, стыдливо обнаженные прорехами куртки, давно уже превратившейся в тряпку, холодят горящие огнем ссадины на лице и разбитые губы. Все закончилось. Я не верю. Я не знаю, что будет дальше. Я вообще плохо себе представляю какое-нибудь «дальше», неважно какое, любое, я ведь уже смирился с мыслью, что никакого «дальше» у меня больше не будет. Гранитные дорожки парка скользкие от снега, я постоянно поскальзываюсь, и худосочная брюнетка в мешковатой форме поддерживает меня, и в движениях ее остро ощутим равнодушный профессионализм хорошей сиделки. Вот и главные ворота, черные, кованые. Они раскрываются лениво, торжественно, будто створки раковины гигантского моллюска, и так же лениво закрываются за моей спиной. Я внезапно осознаю, что Розенкройц, странный, безжалостный, уже ставший привычным Розенкройц остался у меня за спиной, и вот, я стою за воротами этого страшного места, и вокруг меня – свобода, пьяная, дикая, наполненная этим вот сырым предвесенним снегом,поднимающимся ветром, редкими звездами, подмигивающими в просветах между плотными белесыми тучами. Но больше, чем на пару мгновения осознания свободы не хватает. Я не верю, я до их пор ни во что не верю. Я пытаюсь заставить себя почувствовать еще раз, как прекрасны и ветер, и снег, и небо, и ночь. У меня ничего не выходит.
- Идём, - осторожно подталкивает меня брюнетка. Чуть поодаль выстроились в ряд несколько черных машин, безликие черно-фиолетовые люди, включая брюнетку очень ловко по ним расфасовываются в считанные мгновения, и тут же уезжают.
- Нам сюда, - подталкивает меня змеевидный военный, мы подходим к единственной неуехавшей машине. Рядом с дорогим авто, повернувшись к нам спиной, курит высокий человек в черном пальто. На отложном воротнике столько снега, что белые ватные хлопья издали можно принять за мех.
- Получите-распишитесь, - усмехается змеевидный военный. Человек в пальто вздрагивает, резко выбрасывает сигарету и так же резко разворачивается. У меня перехватывает дыхание. Передо мной стоит замерзший, практически полностью запорошенный снегом Брэд Кроуфорд.

Мы вглядываемся друг в друга пару секунд. Он стал еще выше, непослушные раньше темные волосы, сейчас, даже не смотря на мокрый снег, идеально уложены. Он почему-то теперь носит очки, и карие глаза из-за это кажутся теперь не насмешливо-теплыми, а чужими, недоверчивыми, злыми, хотя, может быть, тут дело и не в очках. Пара секунд, а потом обветренные губы расползаются в отчаянной, мучительной улыбке, сильные руки сгребают меня в охапку, прижимают к себе, безжалостно хрустят сломанные ребра.
- Живой, - голос теперь у Брэда совсем взрослый, низкий, - живой, черт тебя подери. - Он отстраняется и треплет меня по волосам, совсем как когда-то, давно-давно.
Змеевидный военный стоит рядом и усмехается уголками губ.
- Ваши документы, господин Кроуфорд, - он протягивает Брэду две папки: одна пухлая, потрепанная – мое личное дело, другая тоненькая, с документами о моем переходе в ведомство Санродзин.
- Благодарю Вас, господин Келли.
Кроуфорд одной рукой берет бумаги, а другой все еще прижимает меня к себе. Я вдыхаю запах мокрой шерсти, не в силах отстранится, боясь просто не устоять на ногах от физической слабости, от эмоциональной измотанности, от пережитого прошлого и нереальности происходящего.
- Брэд, я не верю, Брэд, - повторяю я, и внезапно меня накрывает вселенское, ужасающее по размерам, грандиозное осознание спасения, перемен, чего-то нового, теплого, сырого, трепечущего в груди, может быть, хрупкой безопасности, а может - нервного счастья. Кроуфорд кажется таким взрослым, таким большим, серьезным, важным, что я, похудевший, избитый, покалеченный, не достающий американцу даже до плеча, ощущаю себя ребенком. «Я маленький, я младший» - пульсирует воспаленный измученный мозг, и я не выдерживаю, просто не выдерживаю всех этих ощущений, разных, сильных, не похожих ни на что, не сравнимых ни с чем. Я сейчас готов умереть от невыразимого болезненного счастья, я утыкаюсь лицом в черный промокший воротник, в выбивающийся из-под пальто шерстяной шарф, мягкий, пахнущий Кроуфордом, и начинаю беззвучно, неудержимо рыдать, вздрагивая всем телом. Мне стыдно, мне неудобно, но я не могу остановится, я прижимаюсь к широченной груди, ощущаю сильные руки, обнимающие меня за плечи, жесткие углы папок, царапающих мою спину, и плачу так горько, так невыносимо горько, как никогда в жизни.

URL
2011-08-19 в 14:13 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Ну тише, тише, - Кроуфорд растерянно гладит меня по спине, - все закончилось, соберись.
Он отстраняется и изучающе меня разглядывает, растрепанного, замерзшего, всхлипывающего.
- Потом поревешь, если захочешь, сейчас не время, - он ободряюще похлопывает меня по плечу. Я стою, вцепившись обеими руками в воротник его пальто, теплый от моих слез. Собраться? Да, я могу собраться. Наверное. Все закончилось, говорит Брэд, и мысли у меня тоже закончились. Я тупо смотрю на падающий снег, на Брэда, разглядывающего меня снисходительно и печально, на змеевидного господина Келли, тактично отошедшего в сторону, но всем своим обликом демонстрирующего нетерпеливое ожидание.
- Подождите в машине, господин Келли. Я полагаю, мне лучше сходить самому, - в голосе Кроуфорда требовательность, замаскированная под учтивость. Келли прищуривается.
- Вы уверены?
- Я уверен лишь в том, что если не пойду сам, мне подсунут не то, что нужно.
- Ну, смотрите, - желтые глаза недоверчиво сужаются, - надеюсь, проблем, как с вашим новоприобретенным телепатом, у нас не будет?
- У вас – однозначно не будет, - усмехается Брэд, - вы и так много сделали, согласившись сопровождать меня сегодня.
- Я вас жду, давайте быстрее, - сурово хмыкает Келли, отворяя дверцу. Из салона автомобиля веет теплом.
- Ну что, пошли со мной, прогуляемся еще раз, напоследок, по Розенкройц? – кивает мне с усмешкой Брэд. – Мне нужно решить еще одно дело, забрать кое-кого.
- Кого?- изумляюсь я. «Неужели, Лин?» - проносится в сознании безумная мысль, но Кроуфорд лишь поводит плечом.
- Да так, прогуляюсь по шнайдеровским лабораториям, присмотрюсь.
При упоминании Шнайдера у меня мороз пробегает по коже, я невольно вцепляюсь в черную ткань рукава.
- Пошли, нам нужно с тобой еще кое-куда заглянуть, давай-давай, - подталкивает меня Кроуфорд. Дорожка скользкая, и я чуть не падаю. Американец вздыхает:
- Ладно, держись за меня, мелкий. И давай все же пошустрее, потом тобой займемся, пошли, пошли.
Измотанный мозг пытается обидеться, но не может решить на что. Измотанный организм вообще уже ничего не может от холода, голода и усталости. Поэтому я на ватных ногах из всех сил семеню, вцепившись в рукав пальто Кроуфорда, не успевая за его широким шагом, поскальзываясь ежесекундно. Оракул вздыхает, но ни слова не говорит, лишь почти волоком тащит меня, не пытаясь притормозить даже на мгновение.

Едва мы вновь очутились за коваными воротами, как на меня навалилось чувство, похожее одновременно на страх и тоску.
- Что с тобой? – спросил Брэд, все-таки останавливаясь. Видимо, он хороший эмпат, отмечаю я про себя.
- Ничего, просто неприятно, - стараюсь улыбнуться я.
- Ну смотри.
Мы молча идем по узким парковым дорожкам.
- Просто у меня ощущение, что оно меня сейчас сожрет, - поясняю я, - вот только я вырвался, стоял там за воротами, а теперь опять иду по этому гребаному парку.
- Та же фигня, - горько усмехается Кроуфорд. – Проклятое место.
Мы понимающе переглядываемся. Мне даже становится чуть-чуть теплее.
- Мелкий, у нас просто не так много времени, я тебе потом все расскажу, все объясню, и ты мне тоже расскажешь, как ты смог вляпаться в такое дерьмо, - перед самым крыльцом главного корпуса хлопает меня по спине Брэд. Я молча киваю, и мы заходим.
Я не был в этом холле всего пятнадцать минут, но кажется, прошли годы. Мы торопливо – на сколько я могу торопиться – поднимаемся на третий этаж.
- Ну, надеюсь не заперто, нежилые комнаты редко запирают, - бурчит под нос Брэд. Я изумленно оглядываюсь по сторонам/ все кажется незнакомым, чужим, и не сразу могу сориентировать, где мы. Проходит минут пять, прежде чем до меня доходит, что мы шагаем в сторону крыла, где я жил.

- Удивительно, но даже вещи на месте, - фыркает Брэд. Я с изумлением разглядываю место, где прожил полтора года, оно мне кажется убогим и королевским одновременно. Оракул запирает дверь изнутри, закрывает до сих пор открытые окна, кивком указывает мне на кровать.
- Раздевайся.
- Что? – Мне кажется я ослышался. Первая мысль – что Кроуфорд извращенец и хочет меня трахнуть. Вторая мысль, что вряд ли Кроуфорд настолько извращенец, да и вообще, он натурал, третья мысль…
- Раздевайся и ложись, - Кроуфорд непонимающе хмурится, - я тебя должен осмотреть, ты же избит до полусмерти.
Мне смешно от собственной глупости.
Разодранная, задубевшая одежда не слушается, а может, не слушаются мои дрожащие пальцы. Замки заедают, пуговицы не просовываются в петли, узелки не развязываются. Кроуфорд в это время копается у меня в шкафу, оценивающе перебирая мой нехитрый гардероб.
- Вот это, кажется, должно подойти, - он откладывает в сторону две рубашки, на мой взгляд, абсолютно разного размера.
- Белье снимать? – спрашиваю я. Мне неловко лежать вытянувшись на казенный кровати в грязном белье перед абсолютно одетым Кроуфордом, но лежать полностью голым... Все смешивается и путается в моей голове – и усталость, и холод комнаты, и память о старом сексуальном желании, и осознание нечистоты собственного тела и убогости собственной одежды. Я чувствую себя безобразным и унизительно-жалким, и мне становится до неприятного стыдно за такого себя.
- Белье можешь не снимать, - отвечает оракул, выныривая из шкафа. Но затем будто спохватывается.
- Подожди, тебя только били?
- Нет, - честно отвечаю я, и на лице у Кроуфорда возникает нечто похожее на негодование, - мне еще выворачивали мозг всякой химией и электронной фигней.
- Тьфу, я не об этом, - смеется Брэд и качает головой, - святая ты простота…
- А.. – я замолкаю на полуслове, поняв что именно Кроуфорд имеет в виду. Неужели здесь принят и такой метод допросов? Я вспоминаю Сильвию, с горлом, фиолетовым от кровоподтеков… Почему-то я считал, что неприятности подобного рода могут возникнуть только у девушек. Глупо, конечно.
- Так тебя никто не трогал? – сурово повторяет вопрос Брэд.
- Нет, если ты имеешь в виду, трахали ли меня – то нет, не трахали.
- Ну хоть на этом спасибо.
- Но я не снимал это белье неделю кряду, найди там что-нибудь, - несколько смутившись, прошу я. Неловкость перед Брэдом постепенно уходит куда-то, будто вода в канализационный слив.
- Ладно, а ты снимай с себя пока эту дрянь, я все равно тебя осмотрю.

URL
2011-08-19 в 14:23 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Руки Брэда быстро и невесомо скользят по-моему телу, где-то поглаживая, где-то надавливая, эти прикосновения удивительно приятны, я думаю, так ли касался Брэд Сильвии, представляю его голым, и казалось бы позабытое желание нежданно-негаданно вновь вспыхивает во мне. Кроуфорд хмурится, красивое лицо сосредоточено, миндалевидные глаза щурятся скептически, а сухие горячие руки порхают сперва по моему телу, бесстыдно и отстраненно касаясь самых интимных мест, а затем длинные пальцы зарываются в мои липкие склеенные волосы, ощупывают голову, массируют виски, и лицо при этом становится все более сосредоточенным и серьезным.
- Да уж, отделали тебя знатно, - усмехается оракул, - но все не так плохо, как я думал. Привстань-ка на минуту.
Брэд стягивает с моей кровати казенную простыню, разрывает ее безжалостно на широкие бинты, вновь ощупывает мне ребра, теперь уже уверенными движениями хирурга, и в глазах порой меркнет от боли. Я просто расслабился, уговариваю я свое, испугавшееся болезненных ощущений, сердце, все хорошо, Брэд не причинит мне вреда. Американец перетягивает мне ребра, затем еще раз проверяет повязку, затем лезет во внутренний карман пальто, достает какие-то ампулы и шприцы.
- Тебе сейчас будет очень больно, - он садится ко мне на кровать, - ты потерпи уж, хорошо? Это ненадолго, минут на десять, но нужно, чтобы срослись ребра. Можно было бы в гостинице вколоть неускоренку, но я не хочу рисковать.
- Регенераторы?
- Ну.
- Мы их не называли ускоренка-неускоренка, - слабо улыбаюсь я.
- Ну, у каждого выпуска свои словечки, - Брэд треплет меня по щеке. Непривычный, слишком личный жест. – Ну, давай, постарайся не кричать, - Брэд протирает спиртом кожу на сгибе руки, под белой влажной ваткой бьется синяя венка с красной кровью, сейчас в этой крови разольется вещество, насилующее саму природу, заставляющее клетки на всех поврежденных участках восстанавливаться и делиться, залечивающее на глазах ссадины, сращивающее кости, останавливающее кровотечение, восстанавливающее порой саму жизнь. Регенераторы – это всегда неприятно, а ускоренного действия, наверное, вдвойне, втройне, вот, собственно, и проверим, до этого мне приходилось лежать только под обычными – они восстанавливают организм до среднего состояния часа за два-три. Видимо за высокую скорость приходится платить возросшей болью. Интересно, что лучше три часа под обычными или десять минут…Ох, черт!
Это как большой взрыв. Но не в голове, как при дестабилизации, не во всем организме, как под интерлейкином, а в каждом поврежденном участке тела, от царапины на лбу до переломанных ребер. Мелкие ссадины, ожоги, трещины буквально испаряются – я это чувствую – с моего тела, оставляя за собой легкий шлейф фантомной боли взамен только что невыносимой, а вот ребра болят так, будто мне оголенные воспаленные нервы прижигают каленым железом, в глазах стоит огненная пелена, где-то далеко чья-то холодная рука сжимает мою, где-то далеко в мой судорожно искривленный болью рот осторожно запихивают какую-то влажную ткань, кто-то шепчет мне что-то, я не могу разобрать слова, что-то вроде «потерпи» или «подожди», а проклятое лекарство перегоняется безжалостно вместе с кровью моим обезумевшем сердцем, и новая ядерная вспышка боли – где и так-то болело сильнее всего – обрушивает в меня в черноту, в обморок, как ни странно, не приносящий полного облегчения, тоже приглушенно-болезненный, но дающий хотя бы слабенькую передышку…
- Эй, очнись, все закончилось.
В какой-то момент чернота становится совершенно безболезненной, и в ней оказывается так хорошо и спокойно, что я не могу понять, зачем, ну зачем нужно просыпаться, приходить в себя, там, в реальности – одна боль, невыносимая, всех сортов и оттенков, боль, я не хочу, не хочу, я хочу спать…
- Дома поспишь, вставай, вставай, все кончилось, ты молодец.
Чернота медленно и нехотя блекнет, я с досадой открываю глаза. Надо мной нависает Брэд и напряженно вглядывается в мое лицо. Боже мой, я уже и забыл. Брэд, Санродзин, Эсцет, Розенкройц позади, но мы пришли сюда зачем-то… Что-то про боль, сломанные ребра…
- Эй, ты как? - Кроуфорд аккуратно похлопывает меня по щеке, я мотаю головой, чтобы окончательно прийти в себя. Боль прошла, но закрепилась в памяти кошмарным воспоминанием, еще одним в копилочку к пережитым мной дням допросов.
- Почти в порядке. – Я осторожно сажусь на кровати. – Жесть штука.
- Зато быстро и эффективно. Я думал, у тебя есть опыт применения этой дряни.
- Нет, я только обычные регенераторы колол…
- Ну, все бывает в первый раз. Ничего, потом даже к этому привыкаешь. Одевайся. – Брэд кидает мне ворох одежды: одну из выбранных им рубашек, какие-то трусы, изрядно поношенные джинсы, застиранную толстовку с мехом, выглядящую теплой, а на самом деле, скорее охлаждающую, чем согревающую, чистые носки…
- Я весь грязный.
- Потом помоешься, в более приличных условиях, главное, чтоб ты выглядел снаружи как человек, ну, хотя бы теоретически, - Кроуфорд скептически разглядывает мои джинсы, за последние полгода ставшие мне до неприличия короткими. - Нам еще в гостиницу заселяться… - Уже несколько неуверенно добавляет он.
- А Эсцет…
- Все потом, все потом, одевайся быстрее, - подгоняет меня Брэд,уже не обращая ни малейшего внимания на мой нелепый внешний вид, - я и так провозился с тобой на пять минут дольше. Он споласкивает в раковине скомканный платок – видимо, тот самый, что запихивал мне в рот, чтоб я не орал в голос – подходит ко мне, оттирает тщательно оставшиеся на лице разводы крови и грязи. Я стою как истукан. Меня опять нестерпимо тошнит.
- Брэд, - выдавливаю я из себя, - ты прости за все хлопоты, просто я…
- Я тебе потом втык сделаю, не беспокойся, - усмехается Кроуфорд, и тут, видимо, замечает, что со мной что-то не то. Но я уже кашляю над раковиной в безнадежной попытке сделать абсолютно пустой желудок еще более пустым.
Пока я пью какие-то таблетки от тошноты – он что, целую аптечку носит в кармане пальто? – Брэд умудряется откопать в недрах шкафа уродскую ушанку из серой кожи на овечьем меху - предмет, выданный каждому из Фарблос для зимних тренировок в горах. Я лично прекрасно обходился капюшоном и наушниками со встроенной рацией.
- О, красота какая, - хохочет Кроуфорд, - вот и натянешь на свою грязную башку.
Я абсолютно не могу разделить кроуфордовского веселья, но внезапно возникает ощущение, что жизнь определенно налаживается. Я смеюсь в ответ и с преувеличенно-транически вздохом водружаю жуткую шапку себе на голову. Всю дорогу до лифта Кроуфорд тихо и издевательски ржет.

URL
2011-08-19 в 14:30 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Добрый вечер, господин Шнайдер.
Я никогда не был здесь. Огромная лаборатория, неприбранная, заваленная всякой всячиной, вдоль стен стоит несколько клеток с берсерками.
- Ты зачем приперся, ублюдок?
И тон речи, и выражение лица, да и вообще вся личность Шнайдера абсолютно противоречит его занятию: он старательно протирает фланелевой тряпочкой листья буйно цветущей герани.
- Я бы настоятельно рекомендовал вам использовать несколько более вежливые речевые обороты…
Кроуфорд издевательски щурится. Шнайдер презрительно кривит губы.
- Ты думаешь, что высоко взлетел. Но, честное слово, сучонок, Эсцет скушают тебя и не подавятся.
- Я пришел не для того, что бы выслушивать ваши, несомненно, полезные советы.
Шнайдер отбрасывает кусок фланелевой ткани в сторону.
- Чувствуешь себя победителем, ублюдок? Что тебе нужно? Давай сюда свои сраные бумажки, я поставлю на них печать, так и быть, и можешь запихать их своему распрекрасному Лоренцу Келли прямо в жопу. От моего лица.
Кроуфорд усмехается.
- Простите, но господин Келли никак не связан с целью моего визита лично к вам, господин Шнайдер. Он мне просто помог утрясти юридические формальности с нужным мне, но сделавшего большую ошибку, телепатом. Впрочем, не могу сказать, что эта ошибка была роковой, скорее наоборот…
Только сейчас Шнайдер заметил меня, нелепо одетого, в серой ушанке, выглядывающего из-за плеча Кроуфорда.
- И щенка этого с собой притащил. Думаешь, оттого, что потрясешь хуем перед мои носом, я стану больше тебя уважать?
- Я ничем не трясу, господин Шнайдер, - губы Кроуфорда бледнеют, и я понимаю, что он начинает злиться. – Я бы с удовольствием избавил своего подчиненного от необходимости лицезреть вашу мерзкую рожу, но прийти сюда с ним меня вынудили обстоятельства. Вот документы на получение любого запрашиваемого мной берсерка, включая бракованных, списанных, находящихся в личном пользовании или в персональных лабораториях.
- Ну и кого же ты хочешь? – Шнайдер смотрит на американца с плохо скрываемыми раздражением и ненавистью.
- Мне необходим берсерк J-серии, с идентификационным номером 7479. Я прекрасно осведомлен, что он жив и что он не отправлен в Критикер.
Шнайдер молчит. Кроуфорд ждет. Наконец, Шнайдер берет бумаги.
- Я не знаю, Кроуфорд, зачем тебе понадобилась плохоуправляемая браковка, и как Старейшины вообще согласились на твои требования… Впрочем, я не понимаю, как ты вообще туда попал, не говоря уж о большем. Но я искренне надеюсь, - Шнайдер ставит не глядя на каждом из бело-водянистых бланков свои кривую размашистую подпись, - что эта безумная животинка как-нибудь утром перегрызет тебе горло.
- А я верю, что когда-нибудь одна из ваших экспериментальных животинок перегрызет горло вам. Поставьте вот здесь еще штампик, будьте так любезны.
Злость Брэда постепенно ушла, осталась лишь мрачная удовлетворенная веселость.
Шнайдер уже абсолютно безэмоционально шлепает смазанные печати.
- Вторая дверь налево, - зло шипит он.
- Благодарю.
Веселостью Кроуфорда буквально наполнен воздух.

Выбранный Кроуфордом берсерк оказался никем иным как Джеем, любимым берсерком Эда. Я впервые за эти дни вспоминаю о Кроцнике, и тяжелая, свинцовая, тревожная тоска сжимает мое сердце. Как он, интересно? Жив ли вообще? А если Розенкройц его поймали или поймают? А если… Не к месту накатывают воспоминания о жарких ночах, об осторожных ласках, о нежных губах, о шелковых прядях, о том, как приятно их было перебирать и гладить самыми кончиками пальцев. О том, как выгибалось худое гибкое тело, кончая во мне или подо мной. О том, как он уезжал со стеклянными глазами на украденном грузовике в глухую январскую ночь, о том как я с каких-то хренов решил остаться, следуя за за идиотическими желаниями клинанутого перегрузкой мозга…
С другой стороны, если бы я сбежал, Брэд не забрал бы меня, а ведь он обещал приехать за мной, и он приехал, а я, я чуть не предал его. И новая порция тяжелой черной тоски разливается в моем сердце. Как сложно все, нужно обязательно будет подумать обо всем, но не сейчас, мне нужно выспаться, окрепнуть, и я попробую разыскать Эда, только бы он был жив, только бы он был жив…
Поток моих беспокойных мыслей перебирает свинцовый голос змеевидного господина Келли.
- Надеюсь, этот берсерк, впрочем, как и этот телепат, стоят потраченных на них усилий и денег.
- Поверьте мне, - Кроуфорд улыбается краешками губ.
- Я вам верю, вам верят Старейшины и мое неверие было бы преступлением, но так же преступлением стала бы любая неосторожность или халатность, надеюсь вы меня понимаете?
Келли тоже улыбается краешками губ. Кроуфорд сгибается в легком вежливом поклоне.
- Не сомневайтесь, я оправдаю ожидания Старейшин.
- Тогда садитесь в машину, - Келли усмехается вновь, но уже непонятно чему, - и проверьте пожалуйста, хорошо ли вы закрепили смирительную рубашку на вашем, как мне известно, бракованном берсерке.
Кроуфорд выполняет все требования змеевидного военного. На лице Кроуфорда написано глубокое удовлетворение хорошо сделанной работой.

URL
2011-08-19 в 14:54 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
7 февраля 1991 года
Мы доехали до Нюрнберга очень быстро, по моим ощущениям часа за два, это странно и удивительно: передо мной сейчас предстает крупный город, пестрящий фонарями, вывесками, днем по этому городу ходят обычные люди, машины стоят в пробках, а проехать пару часов по шоссе – ты уже в другом, совершенно фантастическом мире напичканном телепатами, провидцами, малолетними берсерками, жестокими врачами, сюрреалистичными военными тренировками. «Горячий шоколад» гласит тусклая узорчатая вывеска над темно-коричневой дверью. Келли чуть снижает скорость.
- Будете в Нюрнберге – зайдите сюда, не пожалеете, - голосом старшего товарища наставительно произносит он.
- Спасибо за совет, - кивает Кроуфорд. Келли не видит его снисходительную улыбку.
- Там правда, отличный шоколад. А уж шоколадницы… - Келли залихватски усмехается. Кроуфорд смеется.
- Ну если шоколадницы, то тем более стоит зайти.
- Зайди, зайди.
Розенкройц, оставшийся, если я не ошибаюсь, на юго-западе, кажется мне все более далеким и фантастическим. Если бы не остаточная боль в ребрах я бы даже поверил, что мне просто приснился какой-то дикий сон. Впрочем, и Кроуфорд в дорогом пальто, и Келли в черно-фиолетовой форме, и связанный берсерк – все это бывшие обитатели того, оставленного мной, фантастического мира, такие же пришлые чужаки в этой обыденной реальности, как и я. Келли поправляет зеркало заднего вида, и я понимаю, что в глазах у меня двоится: черно-фиолетовый рукав теперь просто россыпь синюшных пятен, из которых выглядывает смазанная многопалая кисть. Я мотаю головой. Предметы принимают прежний облик.
- Ты в порядке? – поворачивается ко мне Кроуфорд. Все-таки эмпатия у него на десять с плюсом.
- Да, - нехотя вру я, просто не хочу говорить о своих проблемах при Келли, - все в порядке, просто устал немного.
- Устал немного? Ну-ну, - заходится фыркающим хохотом Келли. – Так и скажу своим подчиненным, когда они начнут скулить, скажу, что вы, ребята, просто устали немного.
Кроуфорд молчит и все так же улыбается уголками губ, вежливо и снисходительно одновременно. Миндалевидные глаза полуприкрыты, от длинных ресниц на смуглые щеки ложится дрожащая тенью. Я думаю, что в облике Кроуфорда есть порой нечто азиатское - китайское или японское, нечто непостижимое, прекрасное и смертельное. Я вспоминаю иллюстрацию к каким-то восточным легендам, обожаемым мной в детстве. Там человек-демон примерно с таким же выражением лица опускал на могучих ладонях в сердцевину гигантского ядовитого цветка хрупкую девушку. Впрочем, я могу что-то и перепутать. Перед глазами опять начинают прыгать цветные пятна, и я вновь мотаю головой. Надеюсь, это просто усталость.
Мы въезжаем на какую-то пустынную стоянку на самой окраине города. С сизого неба сыплется густой пушистый снег.
- Можешь выходить, - кивает мне Кроуфорд. Он снимает с берсерка смирительную рубашку, облачает его в потрепанную ковбойку Кроцника – ту самую вторую рубашку, выдернутую из моего шкафа. Келли с опаской и интересом наблюдает за этими манипуляциями.
- Ты уверен, что с ним справишься?
- Абсолютно. Благодарю вас, господин Келли.
Я только сейчас заметил, что пока мы ехали до Нюрнберга, змеевидный военный по-отечески стал обращаться к Кроуфорду на «ты».
- Полагаю, без куртки ты не околеешь, - скептически оглядывает берсерка оракул.
- Не околею, - бурчит под нос Джей. Это первые слова, которые я услышал от него с момента нашей предпоследней встречи.
Мы вылазим из машины Келли, воздух пахнет бензином и снегом, нет даже намека на те водянистые, предвесенние запахи, царящие в феврале в Розенкройц. Все кажется непривычным и нереальным, будто оживший комикс. Стоянка запорошена снегом, у ворот, пожевывая сигарету, стоит моложаво-пожилой сторож, вязаный, на меху, жилет не сходится на свисающем животе. На воротах покачивается черно-белый скрипучий фонарь, мальчишка-парковщик раздраженно раскидывает снег. «Холодно, бесит все, домой бы сейчас», - думает он, его мысли втекают в мое сознание легко и непринужденно, и так же просто уходят из него, не оставляя следа. «Будто вода сквозь ткань», - отмечаю я про себя. Если так пойдет дальше, работать с людьми окажется удивительно легко.
Келли приоткрывает окно и высовывается из машины.
- Ну вы красааавцы, - смеется он. Из нас троих только Кроуфорд выглядит как человек. – Принц и нищие.
- Ничего, завтра я решу эту проблему.
- Ну, в этом я не сомневаюсь. Послезавтра в десять. Запомни.
- Я никогда ничего не забываю, - прохладно улыбается Брэд.
- Ну, до встречи.
Келли хлопает дверцей и уезжает.
- Нам сюда, - зовет нас за собой оракул.
Среди редких, хаотично разбросанных по стоянке авто, лишь одно закрыто теплым брезентовым чехлом. Впрочем, все машины запорошены снегом так, что невозможно даже определить какой формы тот или иной автомобиль. Мальчишка-парковщик недовольно стягивает огромный чехол, его раздражение несколько гаснет лишь когда он получает на чай. Пузатый сторож разглядывает нас по стариковски подозрительно.
В салоне прохладно, видимо, утепленный брезент больше спасает от снега, нежели от холода. Пока Кроуфорд прогревает машину, берсерк пытается настроить радио. Брэд не возражает. Мы выруливаем со стоянки. Начинает играть какая-то веселенькая песенка. Джей расслабленно откидывается на сидение.
Я даже не заметил, как заснул.

URL
2011-08-19 в 14:59 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Просыпаюсь я от того, что машина катится куда-то вниз. Открываю глаза. Передо мной кромешная тьма, разбавленная лишь тусклым мерцанием светоотражающей ленты, наклеенной по периметру какой-то квадратной гигантской черной дыры.
- Брэд, мы где?
- Въезжаем на подземную парковку. У них электричество перегорело. Впрочем, я это предполагал.
- Брр, какая парковка? – слишком длинная ночь, я никак не могу связать места, факты и события в единое целое.
- Гостиничная, - лаконично поясняет Брэд. Я оглядываюсь по сторонам – за нашей спиной пестрыми огнями мерцает город. Прибегают какие-то служащие с фонарями, суетятся, ругаются, машут руками, Брэд приоткрывает окно автомобиля, какая-то грудастая черно-белая девушка тут же предлагает ему кофе, Кроуфорд рассеянно смотрит в ее декольте и от кофе отказывается.
- Заболеет ведь, дура, - качает головой американец, когда черно-белая девица растворяется в кучке гоношащихся людей, - зима, а она в одной блузке.
- Такой переполох. – Джей вглядывается в толпу. А затем, будто поразмыслив, добавляет. – Аки вавилонское столпотворение, суетливое и тщеславное, а ведь сказано в Писании, что мир наш – суета сует..
- А сиськи у нее ничего, - перебивает берсерка Кроуфорд.
- Ага, - тут же соглашается с американцем Джей.
Наконец, загорается свет, мы въезжаем на парковку, когда выходим – воздух неприятно щиплет кожу. Похолодало.
Девица на ресепшене оглядывает Кроуфорда сексуально-почтительным взглядом. Когда вслед за Брэдом в холл дорогущего отеля заходим мы, ее взгляд сменяется озадаченно-презрительным. Девушка мне не нравится и взгляд ее тоже. В голове у нее царит полная пустота, ее занимают сейчас ровно три мысли: она хочет спать, она хочет Кроуфорда, у Кроуфорда много денег. Четвертую мысль о том, что вместе с представительным юношей явилась парочка ободранных подростков, уничтожить оказалось легко и просто, теперь девица смотрит будто сквозь нас: она нас видит, но мы не вызываем у нее никаких подозрений.
Брэд оплачивает двухместный номер.
- На троих? – девица недоуменно приподнимает нарисованную бровь.
- На троих, - утвердительно кивает Кроуфорд.
- На троих нельзя, снимайте еще один одноместный. – На лице девицы отражена напряженная работа мысли, но три – магическое число, и новые идеи, не касающаяся денег и члена Кроуфорда, в ее кудрявой голове так и не могут возникнуть. Брэд, уставший, как собака, бросает на девушку взгляд патологоанатома.
- Это мальчик – ненормальный, - он бесцеремонно тыкает пальцем в Джея, - у вас есть отдельные номера для психов?
- Неет, но… - из головы девушки исчезают последние три мысли.
- А у меня есть бумажка, подтверждающая, что я обязан находиться с ним непрерывно. А это, - он тыкает пальцем уже в меня, - мой помощник, без него у моего подопечного отказывает мозг, и он…
«Брэд, что ты несешь? - смеюсь я мысленно, - снял бы еще один номер и дело с концом, деньги, как я понял, для тебя сейчас не проблема».
«Проблема, - досадливо фыркает в моей голове Брэд, - если я попробую оплатить два номера, мою карточку заблокируют, потому что в моем нынешнем идиотском банке что-то с электроникой, - он смотрит на часы, - да, уже у них что-то сдохло, как я и видел, и оплату сверх определенной тупорогим комьютером суммы произвести нельзя, и все это растянется до утра, и вообще, там столько мелких проблем вылезает, что мне проще с этой бабой сейчас как-нибудь договориться».
«Как все сложно-то.. А меня попросить слабо?» - усмехаюсь я.
«Слабо. Не привык решать проблемы с чьей-то помощью», - Кроуфорд, кажется, малость смущен. Впрочем, и я, и он устали настолько, что вообще не способны соображать. Один Джей выглядит бодрым и абсолютно довольным жизнью.
- Давайте ваши паспорта, - сонным голосом говорит девушка. Брэд подает ей два паспорта, один из них, видимо, мой. Джея девица теперь просто не замечает, а информация о его недавнем существовании в ее жизни просто исчезла из ее и без того пустой головы.
Кроуфорд получает ключи от комнаты, вещей у нас нет, только у Кроуфорда небольшой кожаный портфель. Мы плетемся по роскошному холлу к не менее роскошному лифту, а я вспоминаю сегодняшний вечер: охрана в проеме двери, скрипучий средневековый лифт, опыты, Келли, Кроуфорд, моя убогая комнатенка… Все это никак не вяжется с блестящим мрамором, дубовыми перилами, лифтами с зеркалами в полный рост. Я не сразу узнаю в странной троице себя, Кроуфорда и Джея, люминесцентный свет меняет краски, линии становятся более изломанными, детали более четкими. Безжалостный голубоватый свет выставляет напоказ и безмерную усталость оракула, и безумие берсерка, и мою болезненную слабость, как будто все мои несчастья перекочевали в это зеркало, разом свалившись на мой ни в чем неповинный визуальный образ.
- Хватит не мигая пялиться на свое отражение, - недовольно бурчит Брэд. Джей тихо и монотонно рычит – ему чем-то не приглянулись хромированные кнопки.
- Я не пялюсь, я в коматозе, - честно отвечаю я.
Двери лифта наконец-то раскрываются. Приехали.

URL
2011-08-19 в 15:10 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Извини, пока тебе придется обойтись этим.
Кроуфорд заказал роскошный ужин. Мне котлеты, паштеты, пюре, себе – рыбу, какую-то хитро приготовленную картошку и еще что-то на вид удивительно вкусное и дико калорийное, а Джею – истекающий кровью стейк и почему-то пирожные.
- И вообще, еще несколько дней будь поаккуратнее с едой. После такой-то диеты, - он опять, как в старые добрые времена, треплет меня по волосам. Я сижу на краешке одной из кроватей и изумленно оглядываюсь: комната кажется настолько роскошной, что мне становится нечем дышать. Боже мой, неужели это все происходит на самом деле?! Электронные часы подмигивает мне зелеными цифрами: 04:15. Сколько же денег отдал Кроуфорд за этот ужин-завтрак? В такое-то время суток…
Джея роскошь, кажется, не впечатляет, он увлеченно поглощает свое полусырое мясо. Если честно, я думал, что он вцепится в него зубами и проглотит в одно мгновение, как почти всегда обращался с едой, ну или же будет медленно отрезать от стейка прозрачные ломтики, любоваться ими, а затем медленно отправлять в рот, задумчиво пережевывая. Но берсерк при помощи вилки и ножа равнодушно и деловито порезал шмат мяса на куски, стянул с тарелки Кроуфорда пару кусков какого-то совершенно нереального воздушного хлеба, намазал их одним из моих паштетов, взял вилку в правую руку и молча принялся за еду. Кроуфорд, развалившись на полу, наливает себе в бокал вино.
- Еда остынет.
- Ничего. Я так устал, что даже есть не хочу.
- Зачем заказывал?
- Надо поесть, - от делает глоток и жмурится от удовольствия. - Сейчас только отдохну немного.
После недельного голода еда, даже такая невесомая, не лезет в горло, каждый глоток дается мне с трудом.
- Я думал, Эсцет обеспечивают свои команды жильем.
- Нет, - Брэд все же встает, ставит тарелки со своей едой прямо на ковер, и опять растягивается на полу. – Мы же не военные, у них и казенное жилье, и жизнь по уставу. А мы что-то среднее между между шпионами и боевиками, занимаемся, чем прикажут, работаем исключительно как штатские, чаще всего - под прикрытием. Нам платят много денег, плюс много денег платят за отдельные заказы от Эсцет, левый заработок не возбраняется, главное, чтобы не противоречил интересам Эсцет в целом и интересам Санродзин в частности, а у них, как выяснилось, они не всегда совпадают..
- Как все интересно.
- Интереснее, чем ты думаешь. И скучнее, чем кажется на первый взгляд. – Кроуфорд облизывает перепачканные кремом губы, они с Джеем только что совершили странный обмен пирожных на картошку.
- То есть, ты все оплачиваешь из своего кармана.
- Разумеется. Это удобнее, я ни на чем и ни на ком не завязан, выследить меня сложнее… много плюсов, на деле увидишь.
Я героически дожевываю остатки пюре. Если честно, вкуса еды я почти не почувствовал. Зато весь холод, накопившейся во мне за это время, будто проснулся разом, и меня колотит так, что я с трудом удерживаю негнущимися пальцами вилку.
- Дай вина, - полупросит-полутребует Джей. Кроуфорд усмехается и садится, облокотившись спиной о кровать.
- Ты хоть знаешь, сколько тебе лет?
- Двенадцать. И что? Дай вина.
- С условием, что ты не доставишь удовольствие Шнайдеру и не перегрызешь нам спьяну глотки, - смеется Брэд. Берсерк смотрит на американца так, будто не в себе порой бывает Кроуфорд, а не он. Брэд протягивает Джею наполовину наполненный бокал.
- Наслаждайся.
- А можно мне тоже, - осторожно прошу я, - а то мне так холодно почему-то.
Я хочу поставить пустую тарелку из-под пюре на поднос, но у меня ничего не выходит, тарелок почему-то становится три, а не одна, и рук у меня тоже становится три, и все вокруг – такое пестрое-пестрое, и ничего не видно.
- Какое тебе вино, с сотрясением-то не леченным нормально… Эй, Крис, ты чего?
Наверное, Кроуфорд подскакивает, потому что я вижу набор темных и светлых пятен, вихрем взметнувшихся в пастельной пестроте комнаты. Я исступленно мотаю головой, и все – который раз за сегодня – вновь становится прежним.
- Голова кружится сильно, все двоится, троится, и холодно, - наконец-то признаюсь я. Кроуфорд кладет прохладную сухую руку мне на лоб.
- Да ты весь горишь, - устало вздыхает он.

Я болел в Розенкройц всего один раз, в ту самую тренировку на выживание, когда меня чуть не убила Эрика, когда с Сильвией мы неслись на грузовике в горы, когда застрелили группу неудачливых мальчишек, когда Джея вернули Кроцнику. Впрочем, уже в горах я был абсолютно здоров, все прошло само собой.
Кроуфорд достает из своего кожаного портфеля какие-то таблетки и порошки, приносит из ванной стакан какой-то горячей жидкости мерзкого темно-бурого цвета.
- Пей.
- Что это?
- Абсолютно волшебная мерзкая на мой вкус штука. Пей. В Эсцет медицина ничуть не хуже, чем в Розенкройц. Завтра к вечеру будешь человеком.
- А это не больно? – сознание плавает где-то на грани бреда. Я думаю лишь о том, что новой порции боли, кошмаров, вывернутого мозга я не переживу.
Кроуфорд смеется.
- Нет, конечно. У тебя обычная простуда. Ну ладно, уже, предположим не обычная, а на грани воспаления легких. Учитывая, что ты неделю спал на бетонном полу в карцере, а потом полночи полуголый ходил под мокрым снегом в минус десять градусов – я почти не удивлен, думал просто, что тебя свалит к утру. Тьфу, сейчас же почти утро и есть… - Брэд радостно разглядывает содержимое сткана. - В общем, эта дрянь на вкус как мед с молоком и грецкими орехами, ни то, ни другое, ни третье терпеть не могу.
Я дрожащими руками беру теплый стакан. И правда, есть что-то медовое. Но я сейчас не в состоянии различать оттенки вкуса.
- Ты всегда с собой таскаешь столько лекарств? – причина моего дикого состояния оказалась настолько незамысловата, что меня даже стало чуть меньше морозить.
- Конечно. Я тоже, представь себе, болею, травлюсь, попадаю под шальные пули. – Кроуфорд сидит на полу подле моей кровати и снисходительно улыбается. – И не всегда я могу предвидеть насморк, понос или выстрелом по касательной оцарапанную жопу, - теперь мы смеемся с ним вдвоем, - я вижу только то, что важно для будущего. Правда, помимо важных вещей, я вижу еще какую-нибудь на редкость бесполезную хрень, но если честно мне и с основными вероятностями работы хватает. Но в любом случае ходить с насморком и поцарапанной жопой как-то не прикольно, не находишь?
- Это точно.
Мне становится немного полегче. Джей с интересом смотрит на нас, допивает залпом остатки вина и категорически заявляет:
- Спать.
- В душ, - командует Кроуфорд.
- Завтра в душ, сейчас – спать, - артачится Джей.
- Это приказ.
- Времени мало спать. Сами мойтесь, я переживу, - берсерк подходит к дверям ванной и вопросительно смотрит на Кроуфорда, - Светает уже, - абсолютно нормальным голосом добавляет он, и тут же устало вздыхает:
- Нет, если тебе принципиально, чтобы я помылся, я помоюсь, но по-моему, для будущего абсолютно непринципиально, если я помоюсь завтра, пока вы будете решать какие-нибудь очередные бестолковые дела.
Это самая длинная фраза, что я слышал от берсерка за всю жизнь. От удивления я даже моргать перестаю на какое-то время.
- Тогда иди сюда, я тебя свяжу, - идет на уступки Брэд, - надеюсь, ты меня понимаешь?
- Я думаю, это излишне, но если вам так будет спокойнее… - у Джея выражение лица античного царя, одаривающего золотом подданных. Кроуфорд надевает на берсерка смирительную рубашку, затем кидает в меня подушкой и одеялом с другой кровати. Берсерк с удовольствием плюхается на абсолютно пустой матрас. Я вопросительно смотрю на Кроуфорда.
- А я сплю с тобой, - пожимает плечами он. Сердце начинает бешено колотиться, я поверить не могу, неужели Брэд сам, по доброй воле ложится спать со мной? Зачем? Можно было бы положить берсерка на полу, можно было бы…Неужели, он все-таки?..
Видимо у меня на лице отражается вся степень моего изумления, потому что американец лишь вновь усмехается снисходительно:
- Ты же иначе просто сдохнешь от холода.

URL
2011-08-19 в 15:39 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Я засыпаю. Кроуфорд что-то говорит, затем смеется, треплет меня по волосам – я опять привыкаю к этому жесту, - берет меня на руки, бережно, как ребенка, несет куда-то. Шумит вода, постепенно исчезает на мне одежда, я не понимаю, как, я не замечаю. Я засыпаю. Все вокруг такого теплого лимонного цвета, пахнет чем-то свежим, цветочным. Я засыпаю. Мне снится, что я плыву, вокруг меня море, такое бурлящее, нежное, в море плавают белые кувшинки, такие красивые, я не понимаю, правда, откуда в море кувшинки, но это неважно. И песок, такой мягкий, будто бархатный, и мама, с волосами золотыми от солнца протягивает мне, голышом сидящему в песке, на ладони ракушку…
Бархатный песок начинает меня щекотать, и я просыпаюсь. Кроуфорд тщательно вытирает меня полотенцем.
- Сейчас ляжешь спать, - заботливо говорит он, - вот накормлю тебя антибиотиками на всякий случай, и сделаю пару уколов для твоей сотрясенной башки.
- Ты такой… - хочу я озвучить свою мысль, но у меня не получается. Брэд и правда сейчас такой… добрый, что ли. Никогда не думал, что он вот так, будет мыть меня сонного в ванне и вытирать полотенцем…
- Какой? – смеется Брэд. Сейчас, растрепанный, без очков, он выглядит ровно на свои девятнадцать, а то и того меньше. Забавно. В одежде Кроуфорд кажется таким взрослым…
- Зачем ты носишь очки? – Я почти сплю, я себя совершенно не контролирую, поэтому без опаски касаюсь смуглого виска.
- Выгляжу статуснее, имидж, знаешь, такая штука, - продолжает смеяться Брэд, и смех у него почти такой же, как раньше, когда мы, забравшись на очередное дерево, ели сэндвичи. Оракул закутывает меня в огромный, явно мне не по размеру, пушистый халат, запрокидывает со смехом меня к себе на плечо, так же со смехом стряхивает на кровать.
- Мелкий, ты просто дико худой.
- С чего бы мне толстеть?
Кроуфорд снимает с вешалки свое высохшее пальто и кидает его сверху на сопящего берсерка. Вот такого проявления заботы о ближнем я от американца тем более не ожидал. Он ведет с нами себя, как старший брат, а со мной и вовсе обращается, как с пятилетним ребенком. Мне одновременно и обидно, и приятно, но оба этих чувства смазанные, еле различимые в плотной, вязкой сонливости.
- Слушай, у тебя братья или сестры есть? – на автопилоте спрашиваю я, забирая у Кроуфорда из рук воду и таблетки. У Брэда дергается рука, и часть воды проливается на пол.
- С чего это ты вдруг? – недоуменно смотрит на меня американец, а затем нехотя добавляет: - Ну, есть.
- А старшие или младшие?
- И ст… Младшие. Младшие, - будто убеждая себя в чем-то повторяет он, тут же мрачнея. Молча разрезает упаковку со шприцами, молча срезает горлышко ампулы, молча набирает лекарство.
- Ты просто очень профессионально обращаешься с детьми, - фыркаю я.
- Ну-ну, - Кроуфорд косится на меня и качает головой, - деточки.
Я чувствую себя неловко. Брэд и правда смотрит на меня, как на не ко времени заболевшего ангиной ребенка, а я взгляда не могу отвести от его тела, от карих глаз, от насмешливо изогнутых теплых губ. Я знаю, какими бывают прикосновения чужих рук, я знаю, каково это выгибаться под весом чужого тела, я знаю, каково брать и принадлежать, и всхлипывать, и кричать от удовольствия. И вот я, со всеми этими знаниями, сижу, как кукла, запеленутый в махровый халат, а красивый, сексуальный, так давно желанный Кроуфорд в одних трусах суетится сонно, ставит мне уколы, поит таблетками, трогает лоб, зевает, треплет меня по волосам, и дела ему нет до того, что я совершенно голый под этим безразмерным халатом, на мне даже белья нет. Он деловито гасит свет, падает на кровать, и лежит неподвижно несколько минут. Затем забирается под одеяло, укрывает другим одеялом меня, все так же тепло, заботливо и механически одновременно., разве что углы не подоткнул. Это так не вяжется ни со строгим взрослым Кроуфордом в черном пальто, ни с уставшим Кроуфордом, совершенно распиздяйски пьющим вино, лежа на ковре, ни с Кроуфордом-мальчишкой, растрепанным и сонным, что я не могу сдержать усмешки.
- Спасибо, мамочка.
Брэд дергается. Мне становится стыдно.
- Извини, я просто отвык от такого. Да и от тебя не ожидал как-то… И вообще соображаю плохо, - совсем уже виновато шмыгаю носом я. Проклятая простуда наконец-то решила проявиться более стандартно, а не мучить цветными всполохами перед глазами.
Брэд какое-то время молчит.
- Отца часто не было дома, а старший брат разбился на мотоцикле, когда мне было десять. А до этого дома тоже не часто появлялся. Я привык возиться с младшими.
- Извини…
Я думаю, что на самом деле ни черта не знаю об этом человеке, таком заботливом и, в то же время, циничном и жестоком, я видел Брэда на тренировках, никаких иллюзий я не питаю.
- Не за что. Спи.
Я некоторое время вглядываюсь в темноту. В просвете между плотными шторами розовеет кусочек неба. Я переворачиваюсь на бок и осторожно обнимаю американца. Тот бормочет что-то во сне, но не просыпается. Наверное, голый кусочек неба за моей спиной становится все светлее, потому что темнота начинает превращаться в нежный сиреневый сумрак. Я закрываю глаза. Брэд дышит спокойно и ровно, мягкое тепло чужого тела успокаивает. Я чувствую себя в безопасности. Мир качается, и уплывает, который раз уже за сегодняшнюю безумную ночь. «Все хорошо, - думаю я, положив голову на горячее плечо, - все хорошо, все хорошо».
Я засыпаю со счастливой мыслью, что меня еще несколько часов никто не будет будить.

URL
2011-08-20 в 23:02 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Точка сборки 2: Эсцет

7 февраля 1991 года
Боже мой, где я? Я просыпаюсь в тяжелых ватных облаках, невесомых, теплых. Пасмурно и пахнет снегом. Наверное, из этих облаков вниз и сыплется снег. А сами облака, наоборот, теплые, почти горячие. Мне даже жарко. Как хорошо… Я зарываюсь носом в невесомый шелковый пух. Пахнет хлопком…
- Ау, подъем!
«Наверное, это гром», - думаю я. К тому же облака неожиданно сотрясаются и начинают расползаться прямо подо мной.
- Крис, полдень уже! Поднимай свою задницу и иди есть!
- Ммм?
- Жрать иди! – гром гремит мне прямо в ухо. Черт, ну какая еда в облаках? Какой смешной гром…
- Я не гром, я Брэд. И если ты сейчас не вытащишь свой зад из-под одеяла, я прямо на месте устрою тебе вселенский потоп. Из графина.
Я разлепляю глаза. Надо мной возвышается Кроуфорд, уже причесанный, одетый, в очках и почему-то с тортом в руках.
- А где графин? - зачем-то спрашиваю я. Ну правда, грозили графином, а в руках торт.
Где-то за кадром, то есть за спиной оракула, подвывает от смеха Джей. Вот уж не думал, что он еще и смеяться умеет. Глаза Кроуфорда распахиваются изумленно, а затем он со смехом хватается за голову.
- Ты меня с ума сведешь. Вставай. Нам сегодня нужно еще черта лысого переделать, в Берлине отоспишься.
- А мы едем в Берлин? – я сажусь на кровати и рассеянно потираю ноющие виски. Ни насморка, ни цветных пятен перед глазами уже нет, зато определенно есть температура – та самая, невысокая, мерзкая, при которой и болеть стыдно, и быть здоровым не получается.
- Нет, мы просидим до конца жизни в Нюрнберге, - Кроуфорд ставит мне под нос какие-то бумажные пакеты. – Одевайся. Я думаю, по размеру должно подойти.
- Вау, - я заглядываю в бумажные недра, - ты купил мне одежду?
- Нет, - Кроуфорд снимает пальто и плюхается в кресло, - я купил вам то, в чем вы пойдете за одеждой. Какая-то ерунда из молодежного магазина за углом, но, по крайней мере, в этом можно ходить по городу.
Я перевожу взгляд на Джея, тот, с влажными волосами, уже в новых, абсолютно человеческих шмотках, спокойно трескает яичницу, зачем-то положив ее на хлеб, на манер бутерброда.
- А торт кому? Уфффф, - когда я встаю голова начинает кружиться и звенеть, как аллюминиевая кастрюля, по которой стукнули ложкой.
- А торт Джею, - зевает Брэд, намазывая поджаренный хлеб толстым слоем масла, - сладкое его успокаивает.
- Ааа, - не нахожусь, что ответить я.
Душ с утра – это хорошо.

День выдается суматошным, непривычным, будто снятое специально для нас, напоказ, кино. Сначала мы втроем съедаем принесенный Джею торт, причем именно Кроуфорду достается большая часть. Затем Брэд тащит нас по магазинам, и ослепительная величественность торговых центров с пустынными прилизанными бутиками давит на меня, заставляет сжиматься в комок, я действительно чувствую себя оборванцем, нищем, нет, хуже – зверенышем, маугли, попавшим на светский прием. А берсерку абсолютно все равно, ходит, равнодушно и безучастно разглядывая все, что ему попадается на пути – от женских трусов до призовой газонокосилки в витрине, и лишь огрызается порой на чем-то не приглянувшиеся ему вещи. Брэд выбирает нам одежду, не давая себе труд даже поинтересоваться нашим мнением, единственное, что его волнует – статусность и удобство, поэтому дорогие костюмы, рубашки, обувь и даже белье проходят безжалостную проверку: попросив меня выключить сознание продавщиц, Кроуфорд заставляет нас метаться по магазинам, бегать, прыгать, прятаться. Снятый на заказ фильм становится все более фантастическим и абсурдным. «Вестерн для идиотов», - шиплю я мысленно. «Скорее, американская комедия», - отвечает мне абсолютно некомедийным тоном Кроуфорд. Заканчивается все, с точки зрения Джея весело, а с моей погано: разгулявшийся берсерк расколотил витрину, устроил замыкание в аквариуме и положил в декольте отключенной от восприятия продавщице комок склизких водорослей. В итоге, Кроуфорд наорал на берсерка, парализовал его, когда тот начал огрызаться, еще раз наорал, вытащил из сисек продавщицы водоросли, отключил от сети аквариум, приказал мне включить ни в чем не повинных девушек, и пока они упаковывали нашу местами помятую одежду, сходил к администрации магазина и расплатился за витрину.
- Если это только начало большого пути, то можно я хотя бы одного из вас верну назад? – Брэд сидит за рулем и обессиленно потирает ладонью лоб.
- А Келли тебя предупреждал, - радостно скалится Джей, за что и получает более сильный парализующий удар.
- Может это, - робко предполагаю я, - может, ему надо было больше торта с утра скормить?
Если честно, о таком методе успокоения берсекрков я слышу впервые, но чем черт не шутит? С другой стороны, как Эд справлялся с Джеем, я понятия не имею.
Кроуфорд смотрит на меня, как на олигофрена, пытающегося баллотироваться в президенты.
- Ты еще скажи, что ему тайский массаж надо было сделать, - зло фыркает он. Машина срывается с места.
Я, конечно, не провидец, но кажется наше совместное будущее скучным однозначно не будет.

URL
2011-08-20 в 23:13 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Не знаю, как насчет дальнейшего будущего, а день развивается вполне в соответствии с задумкой невидимого режиссера, и если это господь бог, то я в чем-то начинаю понимать неадекватное отношение к нему Джея.
- Почему твои видения молчат? – вопрошаю я Кроуфорда, разминающего ногу, сведенную уже пятой за час судорогой. До этого мы чуть не попали в аварию, застряли в лифте, который никогда не ломался, я споткнулся на лестнице, упал и выбил коренной зуб, и так криво сросшийся с челюстью после суровых побоев и суровых регенераторов. А потом у Кроуфорда начались судороги. Икоту Джея в этот список идиотических происшествий я уже не включаю.
- Мои видения молчат, потому что на ближайшие сутки у нас только два знаковых мероприятия: сегодняшний прием у мэра Нюрнберга и завтрашнее чаепитие у Санродзин. И мир может перевернуться, но все вероятности я свел так, что эти два события осуществятся любой ценой, и никакие судороги, разбитые аквариумы и выбитые зубы не смогут этому помешать.
- Это бог мстит тебе за то, что ты вмешиваешься в его промысел…
- И по-мелкому пакостит, не иначе, - не спорит с берсерком оракул. – Джей, подпрыгни, пожалуйста, - неожиданно просит американец, лицо у него при этом такое, будто ему в голову пришла формула философского камня.
Берсерка дважды просить не нужно, он подпрыгивает до потолка, приземляясь мягко, как кошка.
- Нет, - не доволен оракул, - ты прыгни потяжелее,ну... представь, что ты мешок с кирпичами.
Мне кажется, что вслед за Джеем, крыша поехала и у Брэда. Джей, видимо, думает так же, потому что пристально смотрит на оракула и сурово выдает:
- Мешки с кирпичами не прыгают.
- А ты представь.
Берсерк представляет. Так же подскакивает до потолка и камнем падает на пол. От удара мощного тела звенят бутылки в баре и что-то еще, но кажется, этажом ниже.
- Отлично, - оракул удовлетворенно вздыхает, - теперь однозначно все пойдет, как я и планировал.
- Это каким же образом?
- Внизу упала люстра.
Я чувствую, как мое лицо непроизвольно вытягивается.
- И что?
- Ну все эти мелкие и слабые вероятности шли к бесполезному для глобального будущего, но поворотного для наших мелких неприятностей узлу: падение плохо прикрепленной люстры. Люстра упала, теперь всякая дребедень не будет осложнять нам жизнь.
- Жесть какая, - качаю головой я и думаю о том, что дар оракулов – самый безумный из всех, что я встречал.

Уж не знаю, какой магией обладала упавшая люстра, но уже через пять минут после взрывного звяканья внизу у Кроуфорда проходят судороги, Джей успокаивается и перестает ежесекундно поминать бога, икать и кидаться на окружающие предметы, и даже у меня зуб как будто чуть меньше болит.
Кроуфорд нас одевает, и я чувствую себя то ли артистом, над которым колдует стилист, то ли первоклассником, которому мама перед дорогой утирает сопли и сует в карман сверток с завтраком.
- Сейчас мы едем к стоматологу, - не требующим возражений тоном сообщает он, - затем мы едем в ресторан, чтобы поесть и заодно преподать Джею базовый курс столового этикета. Да и тебе, Крис, некоторые вещи вспомнить бы не помешало. Затем мы едем на прием к мэру, там кормить будут плохо, да, не увлекайтесь морепродуктами. Чахоточные креветки из расчета одна штука на гостя пришли в Нюрнберг еще неделю назад.
- Ты это тоже видишь? – недоверчиво разглядываю я Кроуфорда.
- Нет, этим светлым знанием со мной поделился Келли, - мрачно отвечает Брэд, и по его тону я понять не могу, шутит он или серьезно.
- А стоматолога ты предвидел? – не могу удержаться от вопросов я. В Розенкройц провидческие способности воспринимались мной как отличный боевой бонус. Я знал, что оракулы – прежде всего аналитики и лидеры команд, и что-то постоянно мутят с узлами и линиями вероятностей, но, если честно, никогда не вникал в суть этого странного дара.
Кроуфорд смотрит на меня снисходительно.
- Не надо быть оракулом, чтобы предвидеть необходимость посещения зубного человеком, которого в течение недели тщательно избивали.
- Но зубы-то приросли.
- Знаешь, я не могу видеть приращивание каждого из твоих зубов, а если б тебе их выбили начисто, а не расшатали? Да и приросли они криво. В отличие от ребер, я зубы вправлять не умею. – По тону Кроуфорда можно решить, что он гордится этим неумением.
- Мне за полтора года ничего зубам не сделалось.
- Били значит мало, - хмурится Кроуфорд, и я предпочитаю заткнуться. Стоматолог так стоматолог. Мне одно интересно, как Кроуфорд предполагает за четыре часа до начала приема сотворить мне голливудскую улыбку? Да, мы еще собирались заехать в ресторан. Жизнь кажется мне все более суматошной и забавной штукой.

Стоматолог оказался не врачом для смертных, а врачом для избранных, то есть стоматологом из клиники Эсцет. Зубы выправили, прирастили, отбелили, заодно порадовали кучей снимков и информацией о том, что в одной из лицевых костей у меня была трещина, а сейчас там небольшая костная мозоль. Потом был парикмахер, маникюрша и косметолог, который скакал вокруг меня и чуть от восторга в ладоши не хлопал: мальчику четырнадцать лет и совсем нет прыщей. Еще бы, столько трахаться. Ничего, скоро, судя по всему пойдут, Кроуфорд мне регулярный секс вряд ли обеспечит. А жаль…
В ресторане мы сели за самый тихий и темный столик, и я, наконец, выдохнул спокойно.
- По-моему, Брэд,косметолог был уже излишним пунктом.
- А нам все равно тогда бы в пробке пришлось стоять. А так я хоть повеселился.
- Кроуфорд, иногда мне кажется, что я тебя ненавижу. Особенно в случаях, когда ты оказываешься одновременно и всезнающим занудой, и циничной скотиной со специфическим чувством юмора.
- Мы работаем меньше суток, а ты меня уже ненавидишь? – смеется Брэд. И этот смех меня гипнотизирует: теплый, бархатный, легкий и одновременно глубокий, низкий. Неповторимый смех.
- Работаем меньше суток, а знаю я тебе почти два года.
- Ну и что ты обо мне знаешь? – если бы я не был уверен, что этот американец стопроцентный натурал, я бы решил, что он со мной заигрывает. Но, к сожалению, в данный момент задира Кроуфорд просто пытается меня спровоцировать.
- Знания, что ты глубоко в душе редкий мудак, мне вполне достаточно.
Кроуфорд заходится искренним хохотом.
- А ты малость вырос, мелкий. Ну, или Лекс привил тебе столь своеобразное чувство юмора.
Джей наблюдает за этим театром с невозмутимостью сфинкса. Затем приподнимает бровь и кивком головы указывает на стоящего рядом с нами официанта:
- Может, мы уже закажем что-нибудь поесть?

URL
2011-08-28 в 21:37 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Прием у мэра Нюрнберга вышел скучным и ошеломляющим одновременно. Скучным – потому что подобные мероприятия и не предполагают особого веселья, ошеломляющим – потому что, не смотря на ресторан, магазины даже косметолога, эта цивилизованная светскость, ненавязчивая роскошь, сдержанность, прикрывающая хитроумную вязь интриг, мгновенно оглушили меня, как если бы мне на голову высыпали мешок золотых монет. Я смотрю на людей, что-то обсуждающих с натянутой легкостью, я разглядываю их дорогую одежду, их ухоженные пальцы, согревающие тонкие ножки изящных бокалов, слышу их мысли – алчные, самодовольные, напоминающие жирных зубастых личинок, и чувствую себя солдатом, вернувшимся с войны. Там, под пулями, все было неимоверно просто, даже в вывихивающем психику Розенкройц все было неимоверно просто. Есть противник и ты должен его убрать: обезвредить, убить, покалечить, взять в плен – это как прикажут. Еще ты должен выжить, любой ценой, ты обязан выжить даже если в тебя выстрелили из гранатомета, даже если тебе прострелили башку, даже если тебя шарахают электричеством и душат леской на допросах. Единственное место, где человек имеет право умереть – это эксперименталка, а иначе стыд ему позор. И вот я, научившийся выживать, научившийся стрелять не глядя, зная, что точно попадешь в цель, научившийся уворачиваться от автоматных очередей, умеющий прыгать с высоты девятиэтажного дома, да в конце концов, умеющим контролировать любой разум, от сознания младенца до запаенного щитами мозга сильного телепата, вот такой я стою здесь и чувствую себя чужим, лишним, никуда не годным.
- Расслабься, - шепчет мне в ухо Кроуфорд, - ты же не на плацу или на полигоне. Шнайдер в карцер не отправят и из-за угла гранату в тебя никто не бросит.
- Слишком много всего, - шепчу я, - я никак не могу собрать себя в кучу.
- А придется, - усмехается оракул.
Я чувствую себя дико еще и потому, что все собравшиеся здесь люди – взрослые. Нет, это в принципе нормально, конечно, так и должно быть, но только вот сейчас, здесь я ощущаю как же я мал. Мне всего четырнадцать, я невысокий, худой мальчишка, который только-только начинает превращаться в юношу. А Джей – эта безумная машина для убийства, Джей – и вовсе ребенок. У него детское лицо, и ростом он мне чуть выше плеча. Жуткие шрамы на нежной коже смотрятся чудовищно. Я раньше никогда не задумывался об этом.
Лоренц Келли, уже не в форме, а в штатском, подливает масла в огонь.
- Ты, Кроуфорд, набрал себе в команду детей.
Я отвожу взгляд. Мне неприятно. Келли веселится, довольный произведенным эффектом. Кроуфорд отвечает ровно:
- Телепата выбрали Старейшины, а возрастные характеристики для берсерка значения не имеют.
- Ну-ну, - смеется Келли, - поглядим, поглядим.
Случайно я вижу свое отражение в зеркале. Рыжие, слегка растрепанные, жесткие волосы, длинная челка лезла в глаза, и поэтому сейчас убрана со лба и заправлена за ухо, кожа бледная, как у мертвеца, и ее сине-зеленый оттенок не бросается в глаза лишь благодаря правильно подобранному костюму – ненавистного мной коричневого цвета, спина идеально прямая, напряженная, движения сухие и выверенные, взгляд затравленный, как у волчонка. Ужас. Я усмехаюсь своему отражению, и оно оскаливается кривой усмешкой – перенятая от Эда привычка выражать свое снисходительное презрение. Только вот Эдди шло так кривить рот.
- Хватит так убийственно усмехаться, - фыркает насмешливо Кроуфорд, - пошли со мной, я тебя представлю необходимым в нашей работе людям.
- Хорошо, - сдержанно киваю я, не сводя глаз со своего отражения. Я не знаю этого человека, это чужой, это не я. Отражение горько щурится. И тут я понимаю, что еще изменилось – глаза стали холодные. Прежняя теплая зелень выцвела до бирюзы.
- Пошли, пошли, хватит пялиться так на себя, - смеется Кроуфорд, мягко подталкивая меня в спину. Джей послушно идет за нами.

URL
2011-08-28 в 21:42 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
8 февраля 1991 года
На моих часах ровно 2:31, когда самолет до Берлина отрывается от земли. Все остается позади, там, внизу: и Розенкройц, и Альпы, и Нюрнберг – переходная платформа, призрачный вокзал, портал в другой мир. Кроуфорд, откинувшись на сидении, устало вздыхает:
- Опять не выспимся. Завтра, точнее, уже сегодня в десять чаепитие у Старейшин.
- Да что за чаепитие? – если честно, ритуал знакомства с главами Эсцет и заодно нашими прямыми работодателями с моей точки зрения должен был бы называться несколько иначе.
- Да «чаепитие» это просто название. Они будут пить из фарфоровых чашек дико вонючую травяную гадость и нести редкую эзотерическую хуйню, а ты будешь, как дурак, стоять перед ними навытяжку и делать вид, что внимаешь каждому их слову.
- Среди них есть телепат?
- Есть, - отмахивается Кроуфорд, - но ты не беспокойся, они настолько уверены в своем величии и в несовершенстве простых смертных, что им плевать на твое мнение. Они прекрасно знают, что вонь их так называемого чая никто, кроме них, на дух не переносит, знают, что их слова все из их окружения, за исключением фанатиков-шестерок, считают редким бредом, они все знают, им чхать на это. Ты для них просто инструмент, очень навороченный кстати, в твоем случае. Они филигранно умеют пользоваться людьми. На этом все и держится. В ведомстве Санродзин все всем довольны. Это среди военных всякое случается…
Я озираюсь по сторонам. Кто дремлет, а кто под чахоточным светом читает газету или болтает с соседом. Какая-то девчонка, кажется, делает парню минет, думает, никому не видно. В целом, она не так уж не права. Почти три часа ночи. Все спят.
- Ты не боишься вот так, в самолете, спокойно разговаривать обо всем? – хмыкаю я. Жизнь в Розенкройц приучает к тому, что у стен есть не только уши, но еще руки, ноги и автомат Калашникова. Кроуфорд пожимает плечами.
- А чего бояться? Наши разговоры для неосведомленных – полный бред, скорее всего решат, что мы обсуждаем какую-то книгу или фильм. А для осведомленных я ничего нового сейчас не сообщил, так, ввел тебя немного в курс дела.
- А здесь могут быть… осведомленные? – я еще раз тщательно оглядываюсь по сторонам. Ничего не изменилось, разве что парень, у которого под пледом возится девчонка, кусает губы да все крепче вцепляется в поручни.
- Да они везде могут быть, а также «осведомленные», как ты их назвал, от Розенкройц и от Критикер, - еще раз пожимает плечами Брэд, - а может просто одни люди, я не знаю, это сегодня, по крайней мере, не имеет значения. Поспи пока… - Кроуфорд сладко зевает, - а не хочешь спать – посмотри в окно. Или в журнал какой-нибудь. Меня рубит. Я в отличие от тебя проснулся не в обед, а в восемь утра.
- Ладно, ладно, спи, - улыбаюсь я. Кроуфорд блаженно закрывает глаза. Джей давно уже дремлет, уронив подбородок на грудь. Я и сам не заметил, как уснул.

URL
   

Паром на Цусиму

главная