18:03 

Узлы

D.E.Sch.
Один раз не натурал
UPD: У Шульдиха Ран и начинается 96-й знакомый всем год...

Название
: "Узлы"
Автор: D.E.Sch.
Бета: небечено, заинтересованным бетам буду рада
Жанр: angst, romance
Рейтинг: nc-18
Пейринг: основной: Хлоэ/Шульдих, Шульдих/Ая, Кроуфорд/Шульдих, Хлоэ/Ая.
Предупреждение: местами AU, особенно относительно Side B, спойлер первого сезона аниме, маты, изнасилования, бдсм, вкрапления гета, смерть второстепенных персонажей - в общем, полный список извращений, и на десерт - Хлоэ, обладающий паранормальными способностями.
Содержание: Все не так просто, и черное может оказаться белым, и белое черным..
Размер: Макси
Состояние: в процессе
Дисклаймер: отрекаюсь и не претендую


пост для комментариев к "Узлам"


Точка сборки 1: Розенкройц (Шульдих)

3 июня 1989 года
Солнечный свет. Такой яркий и теплый. Если ни о чем не думать и просто смотреть в проем окна, свесив голову с кровати, утро кажется идиллически-прекрасным. Впрочем, я не знаю таких слов. Не должен знать… Ну чего уж об этом. Так вот, если свесить голову с кровати и смотреть в проем окна – утро кажется идиллически-прекрасным. Ветер колышет белую занавеску из тонкого тюля, приносит запахи, свежие, цветочные, теплые, наполняет комнату солнечными бликами, разбрасывая их по потолку. Просто смотреть. Просто ни о чем не думать. Какое сегодня число? Третье июня, судя по календарю на стене? Когда-то в этот день я родился. Сейчас эта дата не вызывает никаких эмоций, и никаких воспоминаний. Без воспоминаний, знаете, легче жить.
Что же случилось вчера? Я не помню, я совсем не помню… Только дождь, грязь, побои, колеса невзрачной тачки, давящие лужи. Я лежал и тупо смотрел на серебристый диск колеса и не понимал, почему это авто не едет дальше, и чувствовал лишь, как грязная дождевая вода уже просочилась за шиворот, как намокли волосы, как воспаляются ссадины на лице и как ледяная морось остужает разгоряченную кожу. Были ощущения, но не было меня самого, я просто слился с грязным тротуаром, с холодной ночью, с потоками воды, с ощущением, что никто меня никогда не заметит, а я так и буду здесь лежать, невидимый для всех, целую вечность или пока не закончится дождь…. Я смотрел на колесо автомобиля, и думал об этом, и сознание уплывало, и все стало вокруг бессмысленным и ненужным, но тут меня кто-то поднял за воротник куртки, как уличного котенка берут за шиворот.
- Смотри-ка, живой!
Чья-то огромная и тяжелая рука встряхнула меня с такой силой, что от меня полетели брызги. Я нехотя разлепил глаза.
- Эй, эй, осторожнее… - Человек в поношенной кожаной куртке брезгливо оттирал рукав. - Эта пакость грязная, как шелудивая псина. И воняет от него псиной...
- Я посоветовал бы тебе быть поосторожнее со словами, Иллё, – громыхнул равнодушный голос у меня над ухом, - этот мальчик бесценен. А если б он правда сдох в этой канаве?
- Да ладно тебе, ничего с ним не сделается. Такие как он, живучи, как кошки…
- Еще один донос, и тебя спишут, – так же безучастно пророкотал голос у меня за спиной, в то время как сильные ручищи запихивали меня на заднее сидение автомобиля. - И я больше не собираюсь вытаскивать тебя из задницы. Не я упустил мальчишку, и мне выгоднее сослаться в отчете на твою халатность, чем доказывать, на кой черт мне сдался такой тупой работник. – Силач ухмыльнулся в усы. У него было суровое лицо, испещренное шрамами.
- Это Апфель виноват, это он упустил пацана! – зашипел некий Иллё, судорожно сжимая кулаки. Он говорил с сильным акцентом, похожим на славянский, но я не уверен. Я равнодушно смотрел, как дождевые капли стекают по темным кудрявым волосам и перекошенному от злости лицу. – Ты же знаешь, Гэлван, что я следил за ним! А он просто исчез! И сторож молчит, как его не трясли!
- Сторожа надо было сразу вести ко мне, а не измываться над стариком. А за Апфеля ты не беспокойся, он…
- Хватит трепаться там! – рявкнул водитель, я подпрыгнул от неожиданности. - Из Берлина нужно выехать до полуночи, придурки!
Грузное тело плюхнулось рядом со мной на сидение, практически вминая в противоположную дверцу машины. Автомобиль с ревом дернулся с места. - Худющий-то какой, - силач скептически оглядел меня с головы до ног, - кожа да кости…
- И ради этой падали нас гоняли по ночному Берлину? – буркнул Иллё с переднего сидения. Я смотрел в окно, за мокрым стеклом мелькали сияющие вывески Курфюстендамма. Мокрая одежда неприятно прилипала к телу, грязь, высыхая, стягивала кожу. Меня мутило от голода и недосыпания. Я думал о том, что странно, что я не умру сегодня ночью в подворотне… Я уже как-то и не рассчитывал на другой конец.
- Усыпи его, Гэлван, – водитель отбросил назад, прямо на колени силачу, какой-то пакет.
- Да он вроде смирный, - неуверенно покосился на меня Гэлван, - не подохнет он от снотворного-то?
- Давай, давай, а то очухается ещё, – затараторил Иллё, - черт его знает, каким он придурком окажется! Помнишь, что стало с Шульманом?
- Если бы этот щенок был так опасен – мы бы тебя не взяли, истеричка, - хмыкнул водитель, - Но осторожность не повредит, сюрпризов быть не должно.
- Эй, пацан, ты вообще говорить умеешь? – тряхнул меня за плечо силач. Я нехотя перевел на него взгляд. Голова казалась налитой свинцом.
- Почему я могу быть опасен? – еле ворочая языком, спросил я. Не то, чтоб меня это интересовало, просто первое, что пришло в голову.
Смачный гогот сотряс автомобиль.
- У него жар, - хмыкнул силач, - правда бы не подох…
- Эх, что б вас всех черти взяли! – ругнулся под нос водитель, - все равно усыпи от греха подальше.
Я чувствовал, как темный морок уже без всякого снотворного затягивал меня куда-то в сонную пустоту, лишь только безумно, просто нестерпимо, хотелось пить. Я услышал, как разодрали на мне рукав рубашки, почувствовал запах спирта, ощущение обжигаюшей прохлады… Укол я уже не помню, едва я почувствовал прикосновение иглы к коже, как наступила окончательная мгла.

Странно, голова почти не болит, лишь кружится немного, как после тяжелой болезни. Касаюсь осторожно ссадин на лице. Я наверняка сейчас выгляжу мерзко, избили-то меня вчера знатно. Что за чертовщина, от побоев не осталось и следа, лишь ноют немного, казалось, раздробленные вчера, ребра. Я сажусь на кровати и оглядываюсь по сторонам. Так, комната типично женская и типично немецкая: рюшечки, подушечки, накрахмаленные салфетки, постельное белье пахнет луговыми травами, на окне в ряд выстроились керамические горшки с неизменной азалией, куда ж без нее… Неплохо, учитывая, что вчера ночью трое неизвестных мужиков затолкали в машину, накачали снотворным и увезли в неизвестном направлении. С другой стороны, если б я проснулся в подвале с кляпом во рту и прикованный к батарее – это было бы куда логичнее. Мои похитители не походили на бескорыстных спасителей умирающих подростков. Впрочем, на бандитов они тоже не походили, как и на санитаров психушки, из которой я сбежал. В голове начинают всплывать кадры из фильмов про спецслужбы… Но это совсем уж бред, на кой черт я бы им сдался? Мания величия – не мой диагноз.
Я медленно сползаю с кровати и осторожно подхожу к распахнутому настежь окну, интересно, что мои похитители абсолютно уверены что я не сбегу.
Хм, я бы тоже был уверен. Я смотрю вниз, и дух у меня захватывает. Подо мной нет ни одного окна, лишь ровная серая полукруглая стена, выложенная из камня. Черт побери, кажется я в башне какого-то замка. За рыжими крышами и готическими шпилями, виднеются луга, на горизонте еле-еле различимы подрагивающие в полуденном жарком мареве горы. Далеко внизу зеленеют поросшие мхом каменные плиты, искусственный ручей петляет под мостами с коваными перилами, отделяя средневековый двор от благоухающего тенистого парка. По двору лениво разгуливают две здоровенные рыжие псины, третья, высунув язык, лежит в тени, отбрасываемой одной из построек. Голова идет кругом. Меня что, во времени переместили? Где я?? Я чувствую нарастающую панику. Путешествие во времени - это побредовее спецслужб будет, но как иначе все это объяснить?
- Шарль, стой! – слышу я девчачий возглас. Я вздрагиваю от неожиданности. На мосту замер в ожидании мальчишка, слава богу, одетый в современные шмотки, а не в рыцарские доспехи, к нему подбегает девушка в желтом платье и почему-то в военной куртке. Они о чем-то говорят с полминуты, а потом медленно уходят вдвоем в глубь парка. Я смеюсь от облегчения и от собственной глупости. Путешествие во времени, ну надо же было такое придумать?
Я отхожу от окна и забираюсь с ногами на кровать. Ну и что дальше? Меня под снотворным привезли в какой-то замок, поселили в башне, дали выспаться на нормальной кровати и, черт побери, каким-то образом полностью вылечили. Зашибись. Круто. Вот только вязкое чувство нарастающей тревоги все сильнее окутывает меня. Я откидываюсь на подушки и смотрю в потолок, ощущая, как все лихорадочнее колотится мое сердце. Крахмальная свежесть комнаты и звенящая тишина давят на меня тяжеленным прессом, не дают сосредоточиться, не дают даже запомнить, о чем я хотел подумать только что… Мне почему-то кажется, будто я мгновенно потерял возможность видеть, слышать, осязать. Я не могу понять в чем дело, я же вижу, как выглядит комната, я же чувствую прикосновение льняных простыней к коже, я же слышу… Вот в чем дело, черт побери! Ни хрена я не слышу, голоса, голоса ушли. Птицы поют, тюль шуршит, собака залаяла, а голосов – нет, ничего больше нет – ни звуков, ни картинок, ни ощущений внутри моей головы больше нет. Как так? Я и привык оказывается уже… Как они это сделали? Как?
Звенящий гул появляется мгновенно, не успеваю я додумать мысль, и почти физически осязаемая до этого тишина теперь также почти осязаемо разрывается, расползается во все стороны неровными кусками, и пестрая, крикливая, до боли реальная лавина красок, звуков и ощущений врывается в мою голову, заливая раскаленной лавой мой мозг.
Развели тут собак-наши выиграли-что он хочет?- отпустите меня!-мне нужно полить те розы-Шлессер, сука, опять жмотится на бензин-мы выиграли!-больно, больно!- по утрам опять стоит-хочу домой, к маме!-а задница у той девчонки ничего-стреляй уже, тварь!- анализ трех узлов одновременно…- хочу, хочу его-реакция получилась! получилась! получилась!-мы лучшие-никто не имеет права на слабости-когда эта сучка заткнется?- нас подслушивают - кто?- пацан, о котором я Вам говорил, фрау Бэкмен- я не чувствую – это ваши проблемы- опасный ребенок-еще нет, поставьте дополнительные щиты-гениальный мальчик, однако-хм, а я вам говорил…
Тишина.

- Уже проснулся? – дверь распахивается, и в комнату входят миловидная полная женщина и высокий, сухопарый, почти полностью седой мужчина.
- Тебя в детстве не учили, что подслушивать нехорошо? – презрительно усмехается женщина, в сочетании с ямочками на щеках усмешка выглядит зловещей.
- Кто вы?
- Меня зовут Гильберт Димтер. Мы те, кто может тебе помочь, - мужчина властным движением пододвигает стул и садится рядом с моей кроватью.
- Чем это? – я чувствую, как голос предательски захрипел, я не понимаю, что со мной происходит, ладони потеют, сердце колотится, как сумасшедшее, а я даже не пытаюсь пошевелиться, лишь, как загипнотизированный, перевожу взгляд с мужчины на женщину, стоящую в дверях.
- Ты не такой как все, - ласковым голосом психиатра начинает объяснять мужчина, - наверное, ты смог уже в этом убедиться.
- Ну да, меня даже лечить пытались. В психушке, – горько усмехаюсь я. Мужчина снисходительно качает головой.
- Ах, неверящий старина Апфель! Нет, это не сумасшествие, все, что ты слышишь и чувствуешь – не плод твоего воображения, просто ты читаешь мысли других людей.
- Потрясающе, - я поплотнее вжимаюсь в угол кровати, - и как вы мне собираетесь помогать?
- И я, и фрау Бэкмен, - он указывает на женщину, - мы телепаты, как и ты. Ну, - он смеется, - мы, конечно, и опытнее, и старше, но таких как ты, твоих ровесников, здесь очень, очень много. Мы привозим сюда детей со всего мира, помогаем им раскрыть свой бесценный дар и учим им пользоваться.
- Запихивая их ночью в автомобиль и накачивая снотворным?
- Ну, - мужчина продолжает улыбаться неестественно ласковой улыбкой, - тебя подобрали на улице, обычно мы договариваемся с родителями напрямую, с твоими же мы связались только утром, не переживай, они знают, что ты здесь.
- И как вы узнали их координаты? Я вам ничего не говорил.
- Мы все знаем, мальчик, - подает голос женщина, - мы очень долго искали тебя, но забрать тебя вовремя мы не успели, родители отправили тебя в клинику.
- Они не сердятся, что я сбежал?
- Нет, они рады, что ты в безопасности, - безучастно говорит мужчина. Сомнение закрадывается в мое сердце.
- Я могу им позвонить?
- Нет, - холодно отрезает мужчина, - отныне и до выпуска – никаких контактов с внешним миром, иначе все наши общие усилия пойдут насмарку.
- Один раз…
- Нет.
- Вы им не звонили.
- Звонили. Верить или нет – это твое личное дело. Но было бы странно привести ребенка в закрытую школу и обучать его в то время, пока он счиается без вести попавшим, согласись? – мужчина встает и достает из шкафа какой-то пакет.
- Это твоя одежда. Одевайся. Тебе нужно позавтракать, оглядеться на местности и сдать кое-какие анализы.
- Анализы? – я нехотя достаю из пакета свою новую школьную форму. После клиники страх перед докторами у меня, боюсь, на всю жизнь.
- Просто небольшие медицинские формальности, не волнуйся, - успокаивающе говорит мужчина. - Мы с фрау Бэкмен подождем тебя за дверями, давай быстрее.
- Хорошо, - вздыхаю я, расстегивая рубашку.

10 июня 1989 года
Они действительно знают все: и как меня зовут, и сколько мне лет, и откуда я родом, и под каким псевдонимом я лежал в клинике. «Небольшие медицинские формальности» затянулись на несколько дней, измотав меня физически и морально.
- Лорис Кристиан Шварцерд? Он же Кристиан Лаут? – невнятно переспрашивает один из врачей, небрежно что-то помечая в блокноте. – Телепат, полный возраст - тринадцать лет, по доброй воле записан под именем Кристиан Шварцерд, рост 163 см, вес 42 кг, дата рождения – 3.06.1976, место рождения – Дрезден, сестра – Анне-Луиза Шварцерд, признаков дара не выявлено, наблюдение ведется, мать – Лилиане Летиция Шварцерд, в прошлом Легер, домохозяйка, до замужства – продавщица в книжном магазине в Фюссене, признаков дара не выявлено, наблюдение не велось, отец – экономист Кристиан Клаус Шварцерд, учёный, проживает с семьей в зависимости от работы в Мюнхене, Гамбурге или Дрездене, признаки дара – слабые, наблюдение прекращено в 1964 году. В связи с мировой известностью отца следует предпринимать дополнительные меры предосторожности… Предварительные результаты исследования: степень выраженности дара – сверхсильная, стабилизация – слабая, адаптация – отсутствует, степень зависимости от дара – крайне низкая, здоровье – удовлетворительно, прогноз – в среднем положительный. Допуск – обучаемый первого уровня. Принято. Свободны.
Я даже вздрагиваю от неожиданности, монотонная речь врача успела ввести меня в состояние транса.
- Ваш поручитель – герр Димтер, - хмыкает напоследок врач, - повезло тебе, мальчик.
И по его голосу не понять, радоваться мне или бояться.

Тяжелая дверь открылась нехотя, со скрипом. Я разглядываю комнату, в которой мне отныне придется жить. Окно с мутными стеклами, узкая кровать, застеленная застиранным бельем, стол, пара стульев. Пахнет сыростью, затхлостью и мышами, пыль паром вьется в солнечных лучах. Я чувствую себя разбитым. Теперь это мой дом, я вынужден жить здесь, в этой крошечной убогой комнатушке, я, видимо, буду что-то делать и буду чему-то учиться, и, наверное, это будет длится очень, очень долго, до того самого абстрактного «выпуска», и что будет потом? Как же школа? Как же родители? Вряд ли им все же кто-то звонил, значит рано или поздно они будут считать меня погибшим…И мама будет плакать. Я чувствую, как у меня самого на глаза начинают наворачиваться мерзкие слезы.
Душа здесь нет, только унитаз да покосившийся умывальник под заляпанным зеркалом. Я долго разглядываю свое отражение – озлобленный, испуганный, вымотанный мальчишка, а затем резко выворачиваю кран и равнодушно смотрю на воду: напор максимальный, струи хлещут по моим подставленным под кран ладоням, забрызгивая все вокруг. Всё. Ничего больше не осталось. Мое прежнее прошлое кончилось.
На самом деле, прошлое закончилось больше года назад, ночью, под Рождество. Было тихо, месяц освещал детскую, и казалось, что лучи зазвенят сейчас как струны. Я лежал на постели и смотрел в потолок. Я знал, что внизу, в зале стоит огромная ёлка, и мишура мерцает таинственно в темноте, и сказка про Щелкунчика кажется вполне реальной. Сестра спала на соседней кровати, и ей снились сны, воздушные и легкие, и засыпающему мне мерещилось, что я вижу тех же фей и бабочек, что и Анне. А потом мне приснилась дорога, замерзшая ночью, и я слышал, как скрипит снег под чьими-то шагами, и знал, что таинственный пешеход боится не купить завтра елку, а если пройти еще квартал – там будет клеить снежинки на окна худенькая блондинка, и напевать какую-то фривольную песенку, и я покраснел слегка во сне, и проснулся, а песенка звучала, звучала в моей голове. Нет, не слова, слов было почти не разобрать, я лишь слышал голос. И вот, еще сонный, я пытался вслушаться в слова, и вдруг начал понимать, что знаю их. Вижу их, ощущаю весь текст, словно кожей, кровью… И вдруг, внезапно все завертелось, закружилось и я услышал сквозь песенку смачную брань отца, который не ругался никогда в жизни, и – через мгновение – звон бьющейся посуды, и отцовский тихий голос:
- Фамильный хрусталь...
И меня медленно стало накрывать нелепое и жуткое осознание того, что я вовсе не спал, и что вслух отцом были сказаны только последние два слова.
Мне было одиннадцать лет.
В мае месяце меня, похудевшего, измотанного, несчастного, обеспокоенные родители направили в Берлин, в дорогущую психиатрическую клинику при каком-то научно-исследовательском институте.
Я не хотел уезжать, но дядюшка Герхард настоял на том, что ребенка, страдающего странными галлюцинациями, надо показать столичным специалистам. Он все обещал устроить по высшему разряду, говорил, что в том институте у него есть старый приятель, Николас Апфель, и вот он утверждает, что мальчика нужно срочно лечить, а все гамбургские и дрезденские врачи – просто дилетанты.
В поезде галлюцинаций было невозможно много, и я практически всю дорогу до Берлина терял сознание.
В клинике стало тихо. А потом – начались кошмары.
Тяжелые муторные сны. Безумные картины. Грубые голоса. Нелогичные диалоги.
Это был готический театр абсурда, я просыпался в темноте от страшного истеричного смеха и видел, как тени на стене движутся в причудливом танце. Потом из теней возникали лица, некрасивые, пугающие, словно вылепленные из пластилина. Я целыми ночами лежал и смотрел, как желтая кожа их сморщивалась и распрямлялась, как нос, губы, щеки, глаза переплавлялись во что-то совершенно жуткое, в искривленные предметы, в гротескно-отвратительных монстров, в нелепый, постоянно меняющийся орнамент. В голове не стихал шум, безумные диалоги, и все тот же дикий, неестественный смех.
А в какой-то момент словно щелкнуло что-то где-то, будто сломался старый никогда не ломавшийся механизм. И все прекратило быть важным, все стало казаться нарисованным, плоским. Чужим.
В зеленом парке светило солнце. Чем дальше я отходил от корпусов больницы, в глубь зеленых аллей, тем громче становились голоса и картинки, но тем легче становилось на душе. Голоса становились спокойнее, а картинки – понятнее, и понятность эта казалась еще большим безумием, чем мои ночные кошмары. Но это понятное безумие пьянило меня, мир казался лучезарным, а жизнь счастливой. Я на автопилоте подошел к выходу, и сторож открыл мне калитку, почему-то не задав ни одного вопроса, и глаза у него были стеклянные, как у куклы. Но меня это не волновало. Безумие было сильным и приносило удовольствие, а ясный рассудок напоминал лишь о тех тяжелых темных ночах, да еще о болезненно далеком прошлом, в котором когда-то все было по-настоящему просто и ясно.

Пальцы сводит от холода. Я умываюсь, закрываю кран и падаю на кровать. Усталость приглушает все чувства, все эмоции, все воспоминания. Как бы там ни было, выбора у меня все равно больше нет. Я закрываю глаза и проваливаюсь в тяжелый, глубокий сон.

16 сентября 1989 года
Холодно. На футбольной площадке идет дождь. Черт его знает, почему нас заставляют играть в футбол. Сырой песок, свежий запах мокрой травы и воды. Бегающие подростки сталкиваются, бегают, опять сшибаются лбами, их ноги спутываются в погоне за мячом. Футбол с применением пси-способностей. Правилами это запрещено, но нас здесь учат, в том числе, и как обходить правила. Счет - ничья. Перерыв. Я сажусь на скамейку и вытираю лицо валяющейся рядом спортивной курткой. Я наблюдаю за остальными игроками. Противная мелкая морось охлаждает разгоряченные тела, все натягивают снятые было футболки, куртки, толстовки. Лица у большинства возбужденные и злые, кое-кто перешептывается, с неприязнью поглядывая в мою сторону. Я знаю, меня не любят здесь. Мне говорят, что я лентяй, потому что я целыми днями ничего толком и не делаю, в то время как остальных не выпускают из классов и лабораторий. Мне говорят, что я сентиментальный слабак, потому что я не умею подставлять слабых. Мне говорят, что я либо трус, либо придурок – потому что я избегаю сильных. Меня же просто раздражают все эти люди, так похожие на роботов, такие же сильные, жестокие и бесстрастные.. А еще я откуда-то знаю, что все они меня боятся, мерзким, им самим непонятным и оттого еще более отвратительным страхом.
Боевики под плохими щитами мысленно обсуждают меня: «Новое протеже Димтера, Шнайдер прав, сопливая тряпка! - Он боевик? - Он вообще никто. Но все носятся с ним, как курица с яйцом. - Говорят, он необыкновенно сильный телепат. - Его даже поселили отдельно ото всех! - Он здесь уже три месяца, а его даже никуда не пускают - Может, они сами его боятся?- Не пори чушь, посмотри на него, он здесь не жилец. – Так потому и носятся, чтоб не подох раньше времени». Смачный гогот вслух. «Да нет, Кляйн говорил телекинетикам, что если кто его тронет – того спишут сразу на третий уровень. – Брехня! – Не брехня, он правда какой-то особенный. – Да блаженный он, а не особенный. – Говорят в психушке лежал. – Оно и видно, тюкнутый он немного на голову. – Я тоже лежал, я тоже что ли тюкнутый? – Смотри, как косится, кукла рыжая! – Может он слышит? – Да куда ему, он же даром пользоваться не умет. Смотри, я ему могу даже в башку поорать: кукла! Кукла! Мокрая рыжая кукла!». Я чувствую закипающую злобу, воздух на какой-то момент зазвенел, как натянутая струна, а потом все исчезло, лишь тот, кто обзывался рыжей куклой вдруг упал, как подкошенный, и закрыв лицо руками, начал пытаться засунуть голову в песок. Я с ужасом смотрю на корчащегося мальчишку, пока наконец он не теряет сознание и его не уносят куда-то пара его товарищей. Остальные пошептались, глядя в мою сторону, и разбрелись по площадке. Я знаю точно, никого из них абсолютно не интересует судьба мальчишки, с которым я только что сделал что-то ужасное, причем непонятное даже мне.
Пикают динамики, объявляя начало второго тайма. Вместо мальчишки и двух его сопровождающих – засидевшаяся на скамейке запасных троица хронокинетиков. С хронокинетиками играть не любит никто, гиблое дело. Но выбирать не приходится. Раз, два, три. Игра началась.

- Мне кажется, мелкий, мы подружимся, – голос откуда-то сверху. Несильный, но ощутимый американский акцент. Я не могу отдышаться, мокрые пряди липнут ко лбу, я еще не могу прийти в себя после игры, лихорадочно-радостное возбуждение заставляет щеки пылать, сердце бухает в груди. Мы все же выиграли! Но каждый приписывает победу лично себе. Темноволосый старшеклассник разглядывает меня, вальяжно прислонившись к фонарю. Я непонимающе смотрю вверх.
- Хорошо, изменю формулировку, - он усмехается и садится рядом, - мне кажется, мы должны подружиться. Хочешь курить? – он ленивым жестом протягивает пачку. Его самоуверенность напоминает гамма-излучение.
- Не хочу. Мечтаю бросить. Да здесь и запрещено, вроде бы.
- В Розенкройц, что ли? – американец саркастически приподнимает бровь и закуривает. – Хотел бы я посмотреть на формулировку подобного обвинения, - он усмехается и стряхивает пепел прямо на траву.
- Что вам нужно? – я уже выяснил, что здесь только ленивый не любит поупражняться в риторике.
- Я предлагаю тебе будущее.
- Какое еще будущее? – я недоверчиво разглядываю своего собеседника.
- Хорошее будущее, мелкий. – Американец усмехается. – Я выпускаюсь примерно через два года, пойдешь ко мне в команду?
- С чего бы это?
- Или ты собираешься остаться в этом гадюшнике? – он презрительно обводит взглядом спортивную площадку..
- Я вообще ничего не хочу! – срываюсь я, - я хочу вырваться на хрен отсюда, из этого дурдома! Телепаты, паранормы, провидцы, тренировки какие-то! Какой-то бред, я к психам что ли попал? Какая, к чертям собачьим, команда?!
Американец разглядывает меня с легким удивлением, а затем усмехается.
- Ну-ну, мелкий, по интересной программе тебя ведут, если ты ничего еще не понял.
- Какая еще программа?!
- Хочешь вырваться, в общем, - продолжает усмехаться американец, - иди ко мне в команду. Хочешь подохнуть здесь, или, в лучшем случае, закончить как Апфель, - он довольно прищуривается, увидев мою реакцию, - забудь об этом разговоре.
- Ок, забыл, вы мне не нравитесь, - я встаю и беру в руки куртку.
- Хм, ты даже не поинтересовался, кто я.
- Вы – самоуверенный американский жлоб, который с какого-то перепугу считает себя самым умным, а еще – вы такой же псих, как и все остальные, которые почему-то решили, что я какой-то особенный по всем статьям, даже среди психов.
- Ты либо полный дурак, - смеется американец, - либо очень принципиальный и смелый мальчик, и я даже не знаю, что хуже.
- Вот и не знайте! – огрызаюсь я. – Ни к кому ни в какую команду я не пойду!
- У тебя есть еще время подумать, - американец встает вслед за мной, я оказываюсь ему едва по плечо. – Рано или поздно, ты передумаешь.
- До свидания! – бросаю я, уходя.

10 октября 1989 года.
- Избегать меня не только глупо, но и бесполезно, - темноволосый американец садится напротив, - между прочим в эту мерзкую столовую я спустился исключительно ради тебя.
Столовая для подопечных Розенкройц действительно крайне мерзкая: сырое, мрачное помещение, с облупившейся краской на стенах, железными грязными столами и покореженными алюминиевыми тарелками. Еда здесь еще отвратительнее, чем обстановка. Опять же, я слышал, что нам еще повезло, многих кормят прямо в их огромных камерах, а кого-то здесь, но рано утром, почти ночью, в течение десяти минут и отдельными группами. Разговаривать им строго-настрого запрещено. Я ничего об этом не знаю, я сижу всегда за кособоким столом, спрятавшимся в углу. У меня есть подозрение, что его хотели выкинуть, да забыли, и сейчас за ним едят те, кому не хватило места за другими столами, такими же грязными и кособокими, как и этот, разве что длиной с вагон метро.За моим же столом места хватает максимум на двоих.
Жаль, что не на одного.
- Что вам нужно от меня?
- О, а что это ты ко мне на вы?
- Привычка.
- Какие интересные у тебя привычки… От тебя, мелкий, мне нужен ты.
- Зачем?
- Ты талантлив, а мне нужны талантливые люди.
- На себя посмотри, - презрительно фыркаю я, забыв про свое недавнее и неуместное «вы», - обычный самоуверенный безмозглый американец.
Темноволосый удивленно вскидывает бровь, и озадаченно ковыряет в тарелке вилкой в течении целых тридцати секунд. Затем все же находится:
- Смелые люди мне тоже нужны.
- А мне не нужно тупое американское начальство.
- Слушай, - кажется этот тип начинает злиться, - мальчик, если твоим начальником буду не я – им будет кто-то другой. И за его интеллектуальный уровень, в отличие от моего, я не смогу поручиться. Ты пропадешь задаром, если вообще живым отсюда выйдешь.
От его последних слов у меня по спине пробегает неприятный холодок.
- Запугиваешь?
- Отнюдь, - равнодушно отвечает он, - слушай, это же есть невозможно, - он все же рискует и пробует осторожно месиво из своей тарелки. Глядя на его брезгливую физиономию, я внезапно понимаю, что он не врет, все те ужасы, о которых я слышал краем уха, запросто могут оказаться правдой.
- Я подумаю.
- Подумай. В конце концов, я тебе в качестве испытательного срока предлагаю дружбу. Если к моему выпуску кто-то из нас передумает работать вместе – значит так тому и быть. Попытка не пытка, ну?
До чего же он настойчив!
- Я подумаю, - повторяю я.
- Да, я забыл представиться, - американец улыбается своей национальной голливудской улыбкой, - меня зовут Брэд Кроуфорд. Так что если надумаешь гарантировать себе безопасность в будущем – жду сегодня вечером.
- Приятно познакомиться, - бурчу в ответ я, но американец уже протягивает мне руку, чтобы попрощаться.
«Брэд Кроуфорд, - думаю я про себя, - этого мне только не хватало!»

Я знаю, что Брэд Кроуфорд – талантливый оракул, элита Розенкройц, любимец Димтера. А еще я знаю, что Брэд Кроуфорд – это власть, это могущество, силу его влияния сложно переоценить. Николас Апфель, владелец той самой клиники, из которой я сбежал, поплатился местом за мой побег именно благодаря Кроуфорду. А потом этот американец отмазал его же от пули в затылок. Апфель смотрит на меня с ненавистью, когда встречает в коридорах. Я отвечаю ему взаимностью. Из-за этого трусливого маразматика Розенкройц вышли на меня.Хотя, боюсь, они бы вышли на меня в любом случае. Сейчас я понимаю это очень хорошо. С Апфелем нас объединяет только одно: меня тоже бесит привилегированное положение Кроуфорда. Кажется всех в Розенкройц смертельно бесит привилегированное положение Кроуфорда. Американца, по-моему, это лишь забавляет, да и черта с два кто скажет прямым текстом, как всех достал этот американский выскочка.
Ходят слухи, что никаких особых талантов у Кроуфорда и нет, просто герр Димтер питает слабость к смуглым темноволосым юношам. Но я не думаю, что это так, Брэд Кроуфорд перетрахал половину симпатичных девушек Розенкройц, а Димтер не из тех, кто терпит конкуренцию с кем-либо. Я уверен, что Димтер и Кроуфорд просто считают подобное положение вещей выгодной сделкой, а какую выгоду самый влиятельный человек в Розенкройц видит в этом подростке – никто никогда не узнает. И от этого американец всех бесит еще больше.
Другое дело, что мне теперь делать? Ссориться с Брэдом Кроуфордом также безрассудно и бессмысленно, как прыгать с зонтиком с десятого этажа. Дружить с Брэдом Кроуфордом – выгодно, но противно. Сотрудничать с Брэдом Кроуфордом… Дружить и сотрудничать в Розенкройц значит приблизительно одно и то же.
Дернуло же этого темноволосого придурка обратить на меня внимание. И больше всего меня злит то, что этот американский ублюдок прав. Если правда все то, о чем говорят – то у меня немного шансов выжить. Все преподаватели носятся с моим даром здесь, как курица с яйцом, хотя телепатов в Розенкройц больше, чем крыс в подвале. А я уже наслушался историй, что происходит с особо одаренными паранормами, ну, Брэд Кроуфорд – исключение. Их ждут лаборатории и мучительные эксперименты. В лучшем случае – изнурительные тренировки.
Я не хочу через все это проходить, коли есть шанс всего этого избежать. В конце концов, мне этот янки гарантировал безопасность, если не блефовал, конечно.
Может и стоит рискнуть? Два года не так много, главное – выбраться отсюда, а там разберемся.
Я стал рассуждать, как типичный питомец Розенкройц.

17 октября 1989
- Держи, нечего жрать всякую гадость, - перед моим носом оказывается увесистый сверток. Я поднимаю глаза на своего благодетеля. Но Кроуфорд уже плюхается рядом со мной на траву.
Узнать, где живет американец не было проблемой, хотя тот почему-тоне посчитал должным поделиться со мной этим знанием.Чтобы не привлекать к себе внимание я вытянул эту информацию из головы какой-то горничной. Я долго колебался, идти или нет, а потом все же решился. Чтобы проторчать перед закрытой дверью пятнадцать минут, чувствуя себя последним ничтожеством. Неделю американец не появлялся в зоне видимости, и я уже решил, что он просто жестоко меня разыграл.
И вот опять свалился, как снег на голову.
- Извини, я уехал в Альпы, не успел предупредить… - американец ложится на спину и закуривает. Мне больше не предлагает. Я чувствую себя униженным и обиженным. Конечно, зачем предупреждать какого-то там мальчишку, когда тебе неожиданно предложили повеселиться в горах.
- Как отдых? – старательно равнодушно спрашиваю я.
Американец усмехается.
- Ничего особенного. Пара переломов и сквозное в плечо. В прошлый раз было хуже.
Я чувствую себя идиотом. Хорош отдых, нечего сказать.
Я думаю так неожиданно громко, что Кроуфорд поворачивает ко мне голову и улыбается:
- Да нет, правда неплохо…
Мы лежим какое-то время и молчим.
- Зачем я тебе сдался? – спрашиваю я.
- Мы сработаемся, я знаю… - хмурится Кроуфорд, - тебе нужна моя сила, мне нужны твои способности. Сделка на взаимовыгодных условиях.
- И все? – неожиданно для себя спрашиваю я.
Американец смотрит на меня непонимающе.
- Что ты имеешь в виду?
Черт! Просто этот извиняющийся тон, светская беседа, еда в пакете…. Все это слишком хорошо напомнило нормальные человеческие отношения. Я слишком устал от одиночества за эти три месяца здесь.
- Сделка так сделка…- не отвечаю я на вопрос. – Спасибо за завтрак.
Кроуфорд пожимает плечами и протягивает мне сигаретную пачку.
- Значит, договорились?
Я киваю головой и чиркаю зажигалкой.

18 января 1990 года
В первый раз это произошло неожиданно.
Я впервые в Альпах. Пятый день тренировок. С Кроуфордом видимся редко, хоть и живем в одном домике. Падаю на кровать и наслаждаюсь мысленной тишиной. Лежу так четверть часа. Скоро должен прийти Кроуфорд, если только не зайдет к своей очередной подружке.
Когда я пытаюсь встать, тишина разрывается цветной болью в голове. Я падаю на кровать.
Открываю глаза. Темно. В висках боль отдается отбойным молотком, тошнота подкатывает к горлу. Тошнит так сильно, что я еле сдерживаюсь. Мне кажется, что на меня наступает огромная волна, но я не могу понять, с какой стороны. Я представляю, что я ранен и держу оборону. У меня бред. Волна чужих голосов, мыслей, чувств и эмоций прорывается сквозь хрупкие заграждения и врывается в мой мозг. Меня тошнит все невыносимей. Я теряю сознание.
Просыпаюсь от того, что кто-то бьет меня по щекам:
- Эй, Крис, что с тобой?
Я открываю глаза, но ни черта не вижу, взгляд сфокусировать невозможно. Я могу лишь предположить, что это Кроуфорд. Наверное, у него обеспокоенный голос, я не уверен.
- Это бывает, это щиты слетели, подожди, подожди…
Мне разжимают челюсть, просовывают какие-то таблетки, льют осторожно воду в горло.
- Давай, мелкий, очухивайся! – Это точно Кроуфорд, теперь я могу уже различать детали. Говорить – нет сил.
- Давай, давай, - торопит меня оракул, - Через час проверка, ты должен быть в форме, иначе – я тебе не завидую. Я тебе помогу, слышишь?
Я слышу лишь, как шуршат страницы, видимо, Брэд лихорадочно листает какие-то записи, затем вновь хлопают дверцы аптечки.
- Не умею я этого делать, - шипит Кроуфорд, - но сейчас попробуем…
Я чувствую укол, а затем – горячие ладони у себя на макушке.
Волна мыслей отступает, но тошнота подкатывает с новой силой.
Я полчаса кашляю над раковиной.
Следующие полчаса я улыбаюсь проверяющим.
Когда они выходят, я прямо в прихожей падаю в очередной обморок.

Обрывки воспоминаний похожи на лепестки. Желтовато-розового цвета они плавно падают куда-то в теплую листву, и воздух из-за них кажется пропитанным солнцем. Из глубины воздуха, сквозь ошеломляющую тишину доносятся чьи-то глухие голоса, но их присутствие не приносит боли, только легкое раздражение и тихий звон в ушах, и я мотаю головой, как собака, которой в уши попала вода, и просыпаюсь.
- Нахрен тебе это, Кроуфорд? – один из голосов мне не знаком, и это вызывает еще большее раздражение.
- Он мне нужен, Лекс.
- Рискуешь? – незнакомый голос смеется, - давно не били?
- Он мне нужен, его способности…
- Принесут тебе больше неприятностей чем пользы, как телепат тебе говорю.
- Его способности мне необходимы как воздух, как оракул тебе говорю, - второй голос принадлежит Кроуфорду, он явно злится. – Стабилизируй его, и закончим этот разговор.
А потом кто-то долго меня касался, и было порой то приятно, то больно, а потом лепестки взметнулись на ветру, и все вдруг перестало кружиться и звенеть, и лишь слабость растекалась по телу прохладным свинцом.
- Дестабилизация дара – мерзкая штука, - фыркает Кроуфорд, - я принес тебе теплое молоко. Сможешь пить сам?
- Смогу…
- Эх… Куда там… - скептически кривится американец, глядя как я безуспешно пытаюсь приподняться, - ничего, так бывает со многими. Ты только будь завтра в форме, хорошо?
- Зачем тебе все это? – спрашиваю я, когда он приподнимает меня под мышки, чтобы я мог сидеть, и подносит стакан с молоком к губам.
- Заткнись и пей, - не находится оракул. Я чувствую его раздражение, смешанное с растерянностью, но что-то прочитать в голове американца невозможно.
Кроуфорд гасит свет, и укрывает меня еще одним одеялом. Я чувствую себя совсем ребенком, маленьким, слабым и беззащитным. Я понимаю, что забота Кроуфорда не имеет ничего общего с искренней лаской, необходимой мне сейчас, как воздух, и все же тянусь к этому теплу, не в состоянии справиться с самим собой.
Среди ночи мне кажется, что из соседней комнаты доносятся какие-то голоса и стоны, но я не придаю этому никакого значения. Я сплю.

1 февраля 1990 года
- Что-то Кроуфорда невидно, - шепчутся в столовой.
- А ты соскучился что ли? – смачный гогот.
- Говорят его забрали в какие-то лаборатории сразу, как он вернулся.
- Я сам видел, его тащили в карцер!
- Чем же он так умудрился провиниться?
- А тебе не насрать?
- Да по мне главное не видеть его мерзкой рожи.
- Потише ты.
- А с нами тогда что будет, если уж с ним так?
- Тихо, вон его рыжий дружок сидит…
Но меня в столовой уже нет.

Я не знаю, зачем я уже два часа сижу под дверями комнаты американца. Я не знаю, чего я жду. Я не понимаю, какое мне дело до всего этого. Я пытаюсь убедить себя, что это просто трусость, что я не хочу оставаться без покровительства такого влиятельного человека, как Брэд Кроуфорд, но один и один не сходится, уравнение не получается, и я злюсь на себя в равной степени и за то, что растаял как сопливая девчонка от его внезапной заботы, и за то, что не спохватился раньше, где уже несколько дней пропадает этот чертов оракул.
- Ты что здесь расселся? – кто-то не шибко ласково пинает меня под зад. Я и не заметил как задремал. – Вали отсюда, и неделю здесь не появляйся!
Я поднимаю глаза и непроизвольно резко втягиваю воздух. На плече высокого незнакомого парня висит практически бессознательный американец.
- Мелкий, я сказал вали отсюда. И о том, что видел – молчок, а то…
- Пусть остается, - глухо и слабо бормочет Брэд.

Губы оракула разбиты в кровь, на шее, запястья и локтях – странные бордовые следы, а по всему телу – ссадины и синяки, вдоль линии челюсти – длинная череда сигаретных ожогов. У меня мороз пробегает по коже.
- Что на этот раз? – незнакомец хочет снять с оракула брюки, но тот отрицательно мотает головой:
- Один старый пидарас решил указать мне мое место…
- Это я понял, - хмыкает незнакомец, - он тебя только избил?
- Только избил.
- Ну-ну, - хмыкает парень, разглядывая лицо оракула, - а это откуда? – он осторожно касается пальцами обожженного покрасневшего запястья.
- Лекс, пошел в задницу, - шипит Кроуфорд, морщась от боли. Я не понимаю, за что можно избить да еще и пытать лучшего ученика и любимца начальства. Мне становится страшно.
Лекс словно читает мои мысли:
- За что хоть тебя так?
- За Альпы, - как-то неохотно и с горечью произносит Кроуфорд, глядя в сторону. Я вспоминаю, что именно с каким-то Лексом разговаривал в домике американец, и тот его о чем-то предупреждал… Неужели это я виноват, в том, что Брэду так сильно досталось? Неужели после того приступа он не имел права меня прикрывать? Ему же говорили, говорили, а он все равно мне помог, зачем?
- Это… Это из-за меня? - испуганно бормочу я.
- Что? Аааа… Да причем тут ты, - отмахивается от меня Лекс. – Тут все гораздо хуже!…
Внезапное облегчение смешивается с непонятной досадой, как-то очень приятно было представить, что оракул рискует своим здоровьем, а может и жизнью ради меня. В принципе, ради кого-то. В принципе, рискует. Ну, значит ему просто не все равно…
- Мелкий, что встал как дерево? Принеси теплой воды, быстро, - фыркает незнакомец все же расстегивая ремень на брюках американца. – Да побольше, побольше.
Пока я наливаю воду, я слышу что они то ли ругаются, то ли яростно спорят, но когда я возвращаюсь с водой, они, мгновенно снизив тон, безучастно начинают обсуждать минувшие тренировки и лекарства. Американец шипит от боли, пока Лекс обрабатывает ему раны. Никому не нужная теплая вода остывает на стуле.

- Побудешь с ним? – вставая, кивает в сторону перевязанного американца Лекс. – Ты уж извини, Брэд, сегодня моя команда уезжает в Альпы, так что нянчится с тобой не смогу.
- Да я как-то в няньках никогда особо и не нуждался.
- И все равно приятно было бы, а? – подмигивает Кроуфорду его приятель, - Так и быть, попрошу сегодня твою красотку вернуться в Розенкройц как можно быстрее.
- Сильви… - Кроуфорд как-то рассеяно улыбается, приподнимаясь на локтях, - только… скажи что просто драка.
- Слушай, у вас что, все так серьезно?
Американец в ответ лишь слегка прикусывает губу, словно стараясь сдержать неожиданно мечтательную улыбку.
- Ну ты даешь, - смеется Лекс, - слушай, что ты нашел в этой китаянке? Ты правда что ли побросал всех своих баб ради нее?
- Правда.
- Ну ты даешь, - повторяет он, качая головой, - может и в команду себе возьмешь?
- Может, и возьму, - американец слегка мрачнеет, - если только ее отпустят…
- Я всегда надеялся, Кроуфорд, что ты действительно такой бесчувственный жлоб, как все о тебе говорят. Смотри, чтобы никто не узнал, что ты на самом деле просто маленький, безрассудный авантюрист… Эй, мелкий, присматривай за ним, видишь какой он на самом деле придурок?
В Лекса летит подушка, но он уже успевает выскочить за дверь.

- Зачем ты меня оставил? – спрашиваю я, осторожно присаживаясь к оракулу на кровать.
Я запоздало начинаю волноваться, где придется спать мне, если я вынужден буду просидеть здесь до утра. Дополнительных спальных мест в комнате Кроуфорда не предусмотрено, а спать на одной кровати с настолько избитым человеком…
- Где оставил? – Кроуфорд осторожно трогает разбитую губу, его мысли явно где-то далеко. Но мне все равно интересно узнать:
- Зачем ты разрешил мне остаться сегодня с тобой? Я… как полагаю вот это…все… секрет?
- Как ты меня достал! – американец со стоном тянется к дверце прикроватной тумбочки, - зачем оставил, зачем спас, зачем ты мне в принципе сдался… На себя посмотри, заморыш. Тебя ж съедят с потрохами… а ты мне действительно нужен. И это не значит, что мне не нравится просто с тобой разговаривать, когда ты не пытаешься увидеть во мне мировое зло, - после небольшой паузы добавляет он, - виски будешь?
- А Лекс он тебе…кто? – продолжаю спрашивать я. Слишком уж невозможно поверить в обычную человечность Брэда Кроуфорда.
- Любимая жена! – фыркает американец. - Друг он мне хороший, а ты что подумал?
Я не знаю, что можно было бы подумать в этом случае, и поэтому просто отрицательно мотаю головой.
На небольшую порцию виски я все-таки соглашаюсь.

Среди ночи я просыпаюсь. Очень жарко, голова гудит, а кровать слишком узкая для двоих. Я старательно отстраняюсь от Кроуфорда, чтобы не задеть его случайно и не причинить ему боли – до тех пор, пока не начинаю падать с кровати. Так – легче, прохладнее, окно приоткрыто и комнату наполняет свежесть ранней весны. Сон опять незаметно подкрадывается ко мне, качает, убаюкивает…
Жарко. Опять жарко, тесно, непривычно. Открываю глаза. Темно, смутные очертания предметов в темноте, я продолжаю практически висеть на краю кровати. Что-то не так. Жарко. И виски явно вчера был лишним.
Рука на моей талии дрогнула, пытаясь прижать меня к себе покрепче.
- Си… - простонал Кроуфорд во сне, - Си…
Странное спутанное ощущение: человек обнимает тебя во сне и шепчет чужое имя, это смешно и приятно одновременно, и в то же время – зыбкое ощущение того, что ты подглядываешь, воруешь кусочки чужой жизни.
- Си… - как-то нежно и жарко шепчет американец, зарываясь мне в волосы, и его дыхание щекочет мне шею. Я тихо смеюсь, так забавно Кроуфорд произносит лишь первый слог имени, а потом понимаю, что он так называет свою загадочную Сильви, она китаянка, почему бы и не сократить европейское имя до простого свистящего «Си»? И я опять тихонько смеюсь.
А потом рука Кроуфорда ложится мне на бедро.

Я не понял сперва, что случилось. Что-то во мне стряслось, перевернулось, внезапно, резко, словно жар от горячей руки Кроуфорда мгновенно просочился мне под кожу, пронесся по всему телу и разлился где-то внизу странным дрожащим теплом. Похоже – уже было, в странных, тягучих снах, после которых просыпаешься на испачканных простынях, но в реальности – такого не было, в реальности – все оказалось сильнее, ярче, четче, лаконичнее. И я повинуясь странному рефлексу выдыхаю чуть слышно, чувствуя как разгоняется пульс.
- Си… - бормочет Кроуфорд, и это сонное невнятное бормотание отрезвляет и пугает одновременно, что со мной, что случилось, почему я так дрожал только что? Кроуфорд – друг, не друг, я еще не решил, но он мужчина, прежде всего – он мужчина, и это… это… неправильно. Абсолютно точно неправильно. Теперь у меня паника, я пытаюсь успокоить себя воспоминаниями о каких-то статьях о подростках, я пытаюсь обвинить во всем виски, жару и черт его знает что еще… Не получается.
- Сильви… - мурчит Брэд, и я чувствую, как сухая горячая ладонь, пробравшись под футболку, касается моего живота, у Брэда жар, теперь я отчетливо это понимаю, но мне уже на это плевать, моему сошедшему с ума телу на это плевать, и я закрываю глаза в надежде справиться с самим собой, но в итоге лишь жмурюсь от удовольствия, и жара вокруг уже не кажется столь тяжелой, а прохлада – столь соблазнительной, и даже бормотание чужого имени больше не охлаждает меня.
Это тянется мучительно долго: Брэд спит, его рука у меня на животе, а у меня сердце бухает так, что я удивлен, как Кроуфорд еще не проснулся.
И я не выдерживаю, выпутываюсь из объятий, с трудом, Кроуфорд не хочет отпускать никуда свой сон, и на полусогнутых плетусь до душа, чтобы потом, стоя над раковиной пытаться представить себе все, что обычно должны представлять в этот момент подростки, все то, что я видел на картинках в мужских журналах, но вспоминается лишь прикосновение чужой горячей ладони к моему бедру и жаркое дыхание в шею… И глядя уже в каком-то предоргазменном забытьи со стороны на красивого темноволосого смуглого парня провокативно обнимающего рыжего мальчишку, я кончаю, ярко, сильно, как никогда раньше, и опускаюсь без сил на кафельный пол – то ли от физической слабости, то ли от неожиданной яркости всех этих странных, внезапных эмоций.
Когда я возвращаюсь, Брэд уже спит, уткнувшись лбом в стену. Я падаю рядом и засыпаю, и мне снится чья-то смуглая кожа и летняя жара.

Вязкое чувство неловкости – и с утра, когда Кроуфорд просыпается и потирает ноющие виски, и днем , когда приезжает Сильвия, маленькая, худенькая, красивая красотой полукровки, она наполовину то ли испанка, то ли итальянка – я так и не разобрал. Они целуются при мне – еще в рамках приличий, с хорошо сдерживаемой страстью, но мне отчего-то неловко и неприятно, словно не я уже ворую глазами чужую жизнь, а они каким-то образом крадут мою.
Вязкое чувство неловкости – уже каждую ночь, когда просыпаешься от странной дрожи во всем теле – дрожи предвкушения, ожидания – и падаешь навзничь на подушки, каждый раз успокаивая себя – что это всего лишь сон, каждый раз стараясь игнорировать собственное разочарование, что это не явь. Кроуфорд красив – это особенно остро ощутимо во сне, когда он прижимается к моей спине, и я чувствую обжигающее тепло его красивого смуглого тела, и рука его лежит у меня на животе, постепенно опускаясь все ниже… И я просыпаюсь в поту, неудовлетворенный, возбужденный, и неудовлетворенность эта не проходит даже после уже привычной лихорадочной мастурбации, порой по нескольку раз за ночь, так что от грубых движений начинает болеть член.
Безумие, внезапная ненормальная страсть, темное желание, вырвавшееся из-под контроля. Я отвратителен, я чувствую себя неправильным, бракованным. Мне страшно. Я смущаюсь, я не знаю, как смотреть Кроуфорду в глаза, холодные, чуть насмешливые, ведь я помню еще этот пьяный обжигающий взгляд – приснившийся – ну и что теперь? – порожденный лишь моим взбесившимся воображением – но попробуй теперь в это поверить, когда лишь от воспоминаний член твердеет и кровь начинает стучать в висках.
Я ревную. Теперь – я ревную, когда Кроуфорд наматывает на палец смоляную прядь своей Си, улыбается ей, тепло, не так как остальным, совсем не как мне, и от этого тепла у меня холод по спине и кулаки сжимаются непроизвольно. Всего несколько дней – и от осторожного, неуверенного желания, всего лишь желания, доверять - к страсти, к ревности, сперва неосознанной, незаметной, а теперь уже сильной, острой, почти животной.
Си всего на год старше меня, но она девушка, и поэтому выглядит совсем взрослой: до вульгарности, когда старательно обвивает руками шею Кроуфорда, до мерзкого, противного посасывания под ложечкой, когда она взводит курок за секунду до того, как ее жертва завизжит, падая на снег и зажимая рану рукой. И в ее глазах в тот момент нет ни страха, ни жалости, ни даже столь обычного здесь легкого маньячного удовольствия. Ничего. Только ледяное равнодушие.
Кроуфорд самодовольно ухмыляется на тренировках, глядя на нее, и уворачивается от неминуемой пули, когда она внезапно направляет пистолет прямо ему в грудь. Они оба смеются странным, прохладным смехом, и я вижу тогда в глазах Брэда тот самый жар и пьяный азарт, которые снятся каждую ночь мне.



запись создана: 09.07.2011 в 19:57

@темы: фанфикшн, WK

URL
Комментарии
2011-07-10 в 10:20 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
12 февраля 1990 года
На восьмом этаже варят кофе. На восьмом этаже негде варить кофе, разве что на кафедре хронокинетиков, где обычно Димтер и Кляйн ведут философские беседы о природе времени. Димтер – ученый и интриган. Кляйн – мистик и преданный фанатик Розенкройц.
По хорошему, им не о чем говорить.
Их разговоры утомляют.
На восьмом этаже варят кофе.
На седьмом этаже я сижу на подоконнике, спиной к окну и болтаю ногами, мысленно подслушивая вязкую и пустую беседу. Может быть, мне разрешают ее слушать, а может, я опять сделал что-то невероятное, и никто не замчает моего мысленного присутствия. Я не знаю. Мне все равно. Мне скучно.
Нет, не так.
Мне тоскливо. Мне одиноко. Мне просто не по себе.
У меня хандра.
У меня депрессия… Нет, до этого пока не дошло.
Брэд и Сильвия уехали вместе с Фарблос в Альпы, Плеханов хочет тренировать Сильвию, Карн – Кроуфорда.
Я, наверное, скучаю о Брэду. Да, так и есть. Потому что друзей у меня здесь больше нет.
Да нет же, все это фигня. Друзей здесь ни у кого нет.
Брэд и Сильвия спят вместе.
А я хочу до одури своего единственного друга.
Вот так-то. А других проблем-то впрочем и нет.

На восьмом этаже варят кофе.
Свежеобжаренный «Блю Маунтин», если я не ошибаюсь. А нас кормили сегодня холодными спагетти с засохшим сыром. Моя мама, когда мы жили в Дрездене летом, порой готовила пасту с моцареллой. Сама. Папа любил, когда она готовит сама. Еще она сама пекла крендельки из слоеного теста с воздушным кремом. Она родилась в небольшом баварском городке и первые двадцать пять лет своей жизни готовила исключительно сама, пока, уже будучи фрау Шварцерд, не получила возможность наконец-то завести прислугу.
Отец пил «Блю Маунтин» исключительно… Мама это считала роскошью…
- Простите, можно нарушить ваше одиночество?
Я нехотя выползаю из собственных воспоминаний. В реальности меня ждет коридор из посеревшего от времени кирпича, тусклые лампочки и узкая лестница с чугунными перилами. Я не хочу открывать глаза и не хочу ни с кем разговаривать. Но я еще не могу отделаться от привычки быть вежливым.
- Да, пожалуйста.
Я медленно и неохотно поднимаю глаза. Пол грязный. Казенные черно-бурые ботинки грубы. Серая форма безлика. Куртка явно не по размеру – слишком длинные рукава. Бледная и обветренная кожа рук типична для большинства европейцев. Вопрос по-немецки, с хорошим берлинским произношением – значит немец, а почти все немецкие мальчишки некрасивы, веснушчаты и бесцветны, скорее всего нос с горбинкой, маленькие глаза и оттопыренные уши…
- А вы сами раз как очень привлекательны для подобных мыслей о немцах.
Неожиданно приятный насмешливый голос. Передо мной мальчишка, рыжий и сероглазый, и лицо у него ангельски красиво, лишь кривятся в издевательской ухмылке тонкие губы да в глазах пляшут дьявольские огоньки.
- Простите? - переспрашиваю я, разглядывая внезапного собеседника. Он кажется мне неуловимо знакомым, я вглядываюсь в его тонкие черты лица, но припомнить, где же я его видел так и не могу.
- Прощаю, - снисходительно бросает мальчишка и садится на подоконник рядом со мной, на идеально очерченных чуть пересухших губах теперь улыбка легкого превосходства, - и откуда все же столь нелестное мнение о внешности немецких мальчиков?
- Да мне на самом деле как-то все равно. А у вас разве лучше?
- Однозначно, - он улыбается загадочно и непривычно. Он сильный, он опасный. Это чувствуется. Но он слабый и это тоже очевидно.
- Я полипсионик, - отвечает он мне прежде, чем я успеваю спросить его откуда он-то может читать мои мысли, - я с занятий по телепатии. У меня случился полипсионический приступ и меня отпустили погулять, пока я не расколотил все их склянки и датчики. Скоро приступ пройдет, и я опять стану бездарен на какое-то время.
- Вот как? И часто такие приступы бывают у полипсиоников?
- Ну, у кого как...У сильных… Не будем пока об этом, хорошо? Мне становится грустно. От ваших мыслей мне на самом деле сейчас тоже стало грустно, но вы так красиво думали: «Блю Маунтин», моцарелла, Дрезден, прислуга... Боюсь, среди здешних воспитанников не найдется и десятки человек, чьи матери готовят сами лишь по велению сердца. А ваша мысль была такой яркой. Моя мама вот не готовила вовсе...
Как же он много болтает!
- И говорите вы не как они, все, остальные. Они грубят, и с ними приходится драться или язвить, и потом драться. Это утомляет.
- Может, хотя бы представимся друг другу? – перебиваю его я. Мальчишка странен, хотя может вся его странность заключается лишь в его изысканно-нахальных манерах. Я отвык уже от любого проявления изысканности.
- Полагаю, вы хотите знать мое имя?
Что же все-таки за неуместные реверансы. Нашел время и место.
- Если вас не затруднит.
Мальчишка отвечает быстро и поспешно, так, словно сам боится забыть, как его зовут:
- Эдвард Кроцник.
Его имя мне тоже знакомо до помешательства, кто же он, кто же он, черт побери!
Он улыбается неожиданно тепло и искренне, и мне в этот момент почему-то кажется, что он хочет меня поцеловать.

20 февраля 1990 года
Эдвард ненормальный. Я припоминаю его смутно, едва-едва, да, мы встречались много лет назад, совсем детьми, как раз на приеме, где были Кроцники. Маленькие мальчики уже безупречные во всех отношениях. Я растерял уже добрую часть этой безупречности, и не могу уже похвастаться ни изящностью манер, ни изысканностью слога, ни утонченным вкусом. Все это неуместно было в Берлине, и еще более неуместно здесь, в Розенкройц, я так думал, я даже представить не мог, что можно жить здесь и оставаться верным своей крови, своему имени, своей семье. А Эдвард… Ни единой складки на одежде, ни единого бранного слова, не единого волоса, упавшего на плечо. Безупречность доведенная до абсурда, искусственная, почти наигранная. Эдвард – это самодовольная ухмылка, ледяное спокойствие и божественная красота. И самоуверенность, граничащая с безумством.
- Смотри, что я раздобыл! – он смеется слегка злым и солнечным смехом, и глаза у него блестят. Он бежит ко мне, а за ним на поводке спотыкаясь топает мальчишка-берсерк лет девяти. Девять лет – серьезный возраст, странно, что берсерк еще плохо управляет своим телом.
- Шнайдер отдал мне его поиграть, - смеется Эдвард, - это браковка, мы по ним стреляли, а этого я спас. Он мне понравился. – Кроцник трепет мальчишку по рыжей голове.У мальчишки желтые ничего не выражающие глаза и верхняя губа у него подергивается, как у собаки, готовой укусить.
- Не боишься с ним вот так спокойно бегать по парку? – я знаю, что безопаснее играть в футбол гранатой без чеки, чем разгуливать с девятилетним бракованным берсерком на поводке. Но Эдвард лишь ухмыляется уголком рта.
- С ума сошел? Он же предан мне больше, чем собака. Тем более, он совсем не злой, а еще он очень умный.
- Не злой, говоришь? – на берсерке ошейник и браслеты с электрошокерами и парализаторами дистанционного управления. Не удивлюсь, если самонадеянный Кроцник сломал и выкинул пульт.
- Он мой друг, - неожиданно зло шипит Эдвард, - Шнайдер меня любит, вот мне его и отдал, и теперь его не убьют!
На слове «не убьют» желтоглазый мальчишка фыркает, как кошка, и что-то бормочет себе под нос.
- Мы пошли, - смеется Эдвард, - Шнайдер разрешил мне его тренировать, и если он войдет в норму – он обещал его отдать мне. Насовсем.
- И ты в это веришь?
Но Эд меня уже не слышит.
- Вечером я зайду, - весело кричит он, убегая в сторону парка.
Я только вздыхаю и качаю головой.

28 февраля 1990 года
- Не связывайся ты с Кроцником, - мы сидим с Кроуфордом на дереве в парке, и едим принесенные им сэндвичи. У Брэда опять разбиты губы, и он морщится, когда ему приходится откусывать кусок. Вчера Кроуфорд неосмотрительно целовался со своей Си на крыльце одного из корпусов. Я не понимаю, что происходит, но взаимосвязь я заметил уже давно: чем больше внимания Брэд уделяет Сильвии на людях – тем больше вероятность, что через несколько дней он приползет избитый до полусмерти. Можно было бы предположить, что у Лин есть еще один ревнивый поклонник, но вот только я не думаю, что кто-то рискнет постоянно избивать любимца Димтера. Что-то здесь явно не так…
- А что плохого тебе сделал Эдвард? – меня куда больше волнует состояние Кроуфорда, но спрашивать об этом нельзя. Все равно не ответит, только разозлится.
- Он чокнутый, - фыркает Брэд, - ты даже не представляешь насколько.
- Ну да, - мне весело. На мой взгляд в Розенкройц все чокнутые.
- Ты не понимаешь. Он любимый ученик Шнайдера и будущий боевик Фарблос. Он прошел полный курс успешной адаптации, - Кроуфорд смотрит в сторону и становится печален. – Тебе эта хрень еще только грозит, но ты скорее всего ее не пройдешь… Мальчик-неженка.
- Да иди ты, - я пинаю Кроуфорда и тот чуть не падает с дерева, - это тебе за неженку. Что за адаптация?
- Уничтожение всего человеческого в тебе… - отстраненно произносит оракул. – «Человеческие чувства – главный порок, который стоит искоренять в себе всеми силами…»
- Чего??
- Да ничего. Цитата. Узнаешь.
- А ты его прошел? – спрашиваю я.
- Прошел… Но это совсем другое дело.
- Да ну? А в чем разница?
- Твою мать!!! – Кроуфорд кашляет, подавившись куском индейки, я бью его по спине, и оракул все же падает с дерева, стаскивая меня за собой.

URL
2011-07-10 в 10:40 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
10 марта 1990 года
В марте неожиданно выпал снег. Еще вчера пахло сырой землей и древесной корой, а теперь все вновь побелело и дорожки парка оказались под толстым слоем серой хлюпающей жижи. Полигон выглядит уныло: белое, кажущееся бесконечным полотно, с вереницами черных следов и пятнами крови повсюду. Если присмотреться, то можно увидеть, как в железной клетке рядом с пунктом охраны слабо шевелятся уже почти полностью занесенные снегом разодранные в клочья берсерки.
Эдвард сидит на на перевернутом железном баке в одном из заброшенных укрытий и болтает ногами. Джей, маленький желтоглазый берсерк, сосредоточенно изучает собственный поводок. Эдвард протягивает ему бутерброд:
- Будешь?
- Буду, - очень серьезно отвечает Джей, и осторожно берет протянутый ему кусок хлеба с сыром. Так осторожно злющие цепные собаки берут лакомство с ладони хозяина.
- Как успехи?
От неожиданности Эдвард вздрагивает, а берсерк, мгновенно проглотив бутерброд, встает в боевую стойку.
- Джей, свои! – одергивает желтоглазого мальчишку Эд. – Ты с ума сошел, Крис? – он подходит ко мне, и очень заботливо стряхивает снег с моих волос, - Джей же мог броситься на тебя.
- А ты? – мне хочется проверить, что он ответит.
- И я, - спокойно соглашается Эд.

Мы молча сидим вдвоем на баке. Джей долго нюхает воздух, потом столь же долго что-то чертит на уже изрядно истоптанном снегу. Потом подходит, и садится на бак рядом с нами. Мне немного не по себе, но Эд спокоен, лишь чуть ближе придвигается ко мне.
- Ты мне нравишься, - неожиданно говорит он, не обращая ни малейшего внимания на Джея. Я не знаю как реагировать, и поэтому хмыкаю и разглядываю носки своих ботинок.
- В каком смысле?
- Не притворяйся, что не понял, - смеется Эд. - И не притворяйся, что тебе это не нравится, - добавляет он несколько вздохов спустя.

Джей принес веток. Хворост вспыхнул мгновенно, я даже не понял что произошло, мне лишь показалось, что как-то по-особенному вокруг Эда вздрогнул воздух.
- Нас ведь найдут? – с опаской предположил я.
- Ну и что? – Эд хмыкнул, и подбросил еще веток в огонь, - разве запрещено жечь костры на границе полигона и кладбища?
- А Джей?
- У меня разрешение. Письменное.- спокойно пожимает плечами Эд.
- У меня сегодня начинается курс адаптации, - после очередной затянувшейся паузы начинаю я. – Это как?
- Узнаешь, - Эдвард не меняется в лице, лишь взгляд его неуловимо мрачнеет, - но ты его не пройдешь.
Я удивленно вскидываю бровь.
- Ты другой… - он долго смотрит в пустоту, - Джей, погуляй немного.
Берсерк тоже бросает на Кроцника озадаченный взгляд, а потом все же неторопливо исчезает в пожухлом кустарнике.
- Зачем ты его?.. – хочу спросить я. Но Эдвард уже целует меня, грубо прижав к ледяной кирпичной стене.

Это странно. Сначала не знаешь, что делать, потому что у тебя во рту чужой язык, к тому же он двигается, а твой рот словно парализовало. Немного мокро. Немного приятно. Совсем не так приятно, как я об этом думал раньше. Чужой язык у тебя во рту делает странные вещи, он касается твоего неба и твоего языка. Когда он касается неба – становится действительно приятно, когда он касается твоего языка – ты начинаешь отвечать, прежде чем успеваешь задуматься, что ты делаешь. Когда чужое тело начинает прижиматься к тебе – становится совсем приятно, но мне кажется, что к поцелую это уже не имеет никакого отношения.
- Что ты делаешь? – я отталкиваю Эдварда, и понимаю, что выгляжу глупо, потому что я уже несколько минут почти лежу под ним, крепко вцепившись в его куртку и даже не пытаясь вырваться. Я не могу понять, хорошо сейчас было или плохо, потому что я знаю, что целоваться – хорошо, а двум мальчикам целоваться – плохо, а я сам почти ничего сейчас не почувствовал, настолько я был ошеломлен.
- Я демонстрирую тебе, насколько ты мне нравишься, - ничуть не смутившись отвечает Эд и облизывает губы. В этом движении есть что-то захватывающее. Я не понимаю, почему я не могу не смотреть на его рот, мне только становится немного жарко, а потом он наклоняется и целует меня опять. И теперь мне кажется, что мне это нравится. Но я все еще не уверен. Вспоминаю запоздало о Кроуфорде, мне становится стыдно, то ли за то, что я целовался сейчас с другим, то ли за то, что я целовался именно с Эдом, то ли за то, что меня не смущает, что и Кроуфорд, и Кроцник вовсе не девушки, и я чувствую, что какая-то непреодолимая, сладкая сила медленно затягивает меня куда-то, и я не понимаю до конца, стоит ли ей сопротивляться, а если и стоит – то зачем?..
Эд отстраняется внезапно, резко, и так же резко заставляет меня подняться.
- Джей, нам пора! – кричит он, и когда берсерк прибегает, весь поцарапанный и в снегу, Эд хватает меня за рукав, и тянет за собой.
- Пошли, пошли, нам всем давно пора.
Джей бежит впереди, и на нас летят грязные ледяные брызги.

URL
2011-07-10 в 10:40 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
18 марта 1990 года
В комнатах ночью стоит леденящий холод. Средневековые камни летом остывают мгновенно, а зимой даже не успевают нагреться на чахоточном солнце. В жилых корпусах теплее, самый старый жилой корпус Розенкройц построили в начале девятнадцатого века, большинство же выстроено перед второй мировой войной. В них живут старшекурсники и сотрудники Розенкройц. Паранормы, попавшие в Розенкройц недавно, вынуждены мерзнуть в жилых помещениях главного корпуса, построенного, боюсь, еще до первых крестовых походов. Конечно, я преувеличиваю. Но в том, что где-то здесь химичил еще сам Кристиан Розенкройц я нисколько не сомневаюсь.
Мне еще повезло: у меня отдельная комната. Впрочем, Эдвард говорит, что еще год назад здесь была кладовка. На вопрос, зачем в кладовке окна, он ответил, что здесь хранили какие-то редкие сорта сушеного средневекового мха, которым был необходим солнечный свет в небольших дозах. На мой взгляд, это полнейшая чушь. Впрочем, проверить это мне теперь не представляется возможным. С другой стороны, чем черт не шутит, в Розенкройц возможно все, учитывая, сколько на самом деле здесь мистически настроенных идиотов.
А еще ночами здесь стоит всепоглощающая, мертвая, жуткая тишина. С полуночи до четырех утра комендантский час, поэтому лишь один раз за ночь слышится глухое эхо шагов дежурных или охранников, а затем все опять стихает до рассвета, пока не начинают выводить на прогулку собак и не ведут на кормежку группы с первого уровня эксперименталки. Группы второго и третьего уровня кормят в лабораториях. Существуют ли еще уровни – мне неизвестно.
В половине первого ленивые шаги появились на минуту где-то в конце коридора, и исчезли. В час ночи потрескивание старенькой лампы стало громче, после чего она мигнула пару раз, робко тренькнула, вспыхнула и погасла, лишь в воздухе остался легкий запах гари. Я закрыл конспект, завернулся в одеяло и открыл окно. Никто не увидит, что я курю. Впрочем, это никого действительно здесь не интересует.
В комнату пробирается запах зимы. Слабенький дождь не топит снег, лишь сильнее пахнет крахмальной свежестью и сыростью камней. С открытым окном кажется даже теплее: просто проклятый сквозняк не дует теперь из щелей. Я думаю о том, что в пору было бы сейчас заплакать, если бы хотелось. Мне не хочется. Мне просто осточертело все, но я предпочитаю не думать об этом. Что я могу изменить?
Кроуфорд подал документы в Эсцет. Сказал мне это по секрету даже от Лекса. Подобная степень доверия озадачивает. А еще – дает ложные надежды на особое отношение Круфорда ко мне. Глупо. По-детски глупо.
«- А что будет со мной, Брэд?
- Я вернусь.
- Ког…
- Думаю, через год или через два. Я вернусь за тобой, правда. Верь мне.
- А меня есть выбор?
- Выбор всегда есть, мелкий…»
Нет у меня выбора. Или я его уже сделал, Брэдли. Не знаю, к счастью или к беде…

Без четверти два я слышу быстрые шаги по коридору, они приближаются, а затем смолкают где-то недалеко. Стук в дверь. Я лихорадочно тушу сигарету, спрыгиваю, с грохотом закрываю окно. Подхожу на цыпочках к двери. Жду.
Чье-то громкое дыхание за дверью. Кто-то снова стучит. Не открыть нельзя: мало ли что.
На пороге стоит запыхавшийся улыбающийся Эд с двумя бутылками вина, прижатыми к груди.
- Ты чем это шумишь? – он не спрашивая разрешения протискивается в полуоткрытую дверь. – Поди всех своих соседей перебудил.
- В окно курил… Ты какого здесь делаешь?!
- Вот, смотри, у дежурных спер, - вместо ответа демонстрирует одну бутылку Эд. Я впервые слышу, чтобы он использовал подобные выражения… Вообще, он выглядит сейчас удивительно обыкновенным, и оттого необычайно притягательным и теплым. Вся его театральная изысканность будто развеялась пыльным облаком.
- У дежурных?!
- Да ладно, там Лин с Плехановым и какими-то выпускниками пьянствуют. Ржут как кони, на улице слышно. Пропустили меня сюда с условием вырубить охрану, чтоб на них же новенькие стажеры-охранники и не донесли.
- И ты вырубил? – у меня голова идет кругом.
- Да нет, мы с Лин вдвоем повеселились, - пожимает плечами Эдвард, - завтра все равно Плеханов это как проверку оформит, главное, чтобы сегодня Димтер спал спокойно. – Эд смеется. – А мы с тобой сегодня отмечаем мое официальное берсерковладение! Ура!!!
- Боже мой, Эд… Теперь я понимаю, что имел в виду Кроуфорд, когда говорил, что ты чокнутый…
- За своей девочкой пусть лучше тщательнее смотрит, - как-то многозначительно ухмыляется Кроцник, - хотя именно ко мне ревновать свою Си воистину не не стоит… Я не люблю девочек.
Он неожиданно становится серьезным:
- Крис, ты…
- Кроуфорд ревнует к тебе Сильвию?! – в голове кавардак, но я понимаю, что сейчас все это уже не имеет смысла. Предчувствие чего-то неизбежного, поворотного, остроосязаемого не дает вдохнуть, не дает собраться с мыслями, не дает принять решение…
- Крис, ты помолчи немного, хорошо?..
Теперь поцелуй – это уже совсем иначе. Теперь поцелуй – это кровь в висках и чужие руки у тебя на бедрах. Теперь поцелуй – это уже подчинение неизбежности. И неважно совсем становится, что где-то есть Кроуфорд, Сильвия, Лекс, Розенкройц и обычный мир.
Эд отстраняется и усмехается удовлетворенно.
- Ты же выпьешь со мной, Крис?
Я только молча киваю в ответ.

- Будешь чай?
То, что произошло, наверное, было логично. То, что произошло, наверное, было правильно. В голове пустота и звон. Я пытаюсь потянуться. Тело не слушается.
- Так будешь? Я нашел молоко.
В сумраке комнаты, еще почти нетронутом лучами только что взошедшего солнца, Эд с пакетом молока в руках выглядит странно, зыбко, словно снится мне.
- Буду. Просто молоко.
- Хорошо.
Он не отдает мне чашку в руки, просто ставит рядом с кроватью. Открывает окно и садится на подоконник, прислонившись спиной к стене. Я переворачиваюсь на живот. Его силуэт на фоне розового неба кажется нарисованным.
- Знаешь… В ясную погоду отсюда видно горы…
Из нарисованной чашки поднимается пар, его очертания удивительно темные, четкие и живые.
- Альпы… - почему-то мечтательно произношу я.
- Альпы, - согласно вздыхает Эд в ответ.
Я тянусь за молоком. Эдвард смотрит вдаль.
- Снег растаял, - неожиданно произносит он шепотом. Я слышу, что он улыбается.
- Я чувствую, - улыбаюсь в ответ я, - пахнет весной.
Мы молчим, вслушиваясь в утро.
- Мне скоро нужно будет идти, - наконец говорит он.
Розовый свет расползается по комнате, бледнеет, желтеет, очертания Эдварда становятся все более реальными. Меня это пугает. Наверное, если бы Эд ушел ночью, я бы решил, что мне все приснилось. И можно было бы сделать вид, что ничего не произошло. А вот сейчас – уже не выйдет, уже утро, и я лежу голый под одеялом, и у меня на подоконнике сидит другой мальчишка, в одном полотенце, обмотанном вокруг бедер, и теперь уже совсем светло, и я вижу, что у него мурашки от холода, я вижу, что на груди у него – несколько огнестрельных шрамов, я вижу у него на плече след от своих зубов… Я закрываю глаза, и пытаюсь представить, что в комнате никого нет. Эд сидит тихо, поэтому одиночество придумывается легко, и я засыпаю, и мне кажется, что и правда мне просто приснился странный красивый сон.
- И не надейся, - хлопают ставни, что-то глухо ударяется об пол, неважно, мне все равно, я уже сплю…
- На это тоже не надейся, - я чувствую сперва внезапный холод своим оставшимся без одеяла телом, а затем жар чужого дыхания и прохладу чужой кожи, но дрема не отпускает меня, и лишь уже знакомая боль, переплетенная с удовольствием, заставляет меня открыть глаза.
Белая подушка. Мои судорожно сжимающиеся пальцы. Комната, качающаяся в такт чужим движениям. Сквозняк. Открытое окно. Лай собак. Собственные вскрики. Солнце, солнце повсюду.
Это реальность. Это то, что есть на самом деле. Ничего другого больше нет.
Комната качнулась еще раз. И мысли закончились.

URL
2011-07-10 в 11:24 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
4 апреля 1990 года
Снежные вершины сегодня выглядят печально и грозно. Ледяная колючая морось мешает сосредоточиться, а пронизывающий ветер нагоняет тоску.
- Давай, мелкий, еще раз!
Лекс закрывает глаза.
- Заставь меня подойти вооон к тому валуну и поднять его. И чтобы я ничего не понял.
- Издеваешься?! – очередной порыв ветра практически сбивает меня с ног. – Это невозможно, он весит не меньше тонны!
- Человек может все, - кричит сквозь ветер Лекс. – Запомни, любое существо – это биоробот, и ты можешь им управлять…
- Пошел ты! – шиплю я, - У меня уже идет адаптация!
- Ну же!!!
Лекс срывает горло, кашляет и хрипит. А ну и правда, пора заканчивать с этим. Все, о чем я мечтаю сейчас – чашка горячего молока. Я слышать уже не могу голос Михала, я ненавижу его за эти две недели ежедневных выматывающих тренировок, после которых раскалывается голова, и мысли пляшут тарантеллу, свои, чужие, хрен их разберет…
- Ну же….
- Да что б тебя!
Я закрываю глаза, и врываюсь в сознание Лекса, грубо, неловко, зло. Трескаются щиты, еще что-то ломается, стирается, рвется. Михала не пробить, но он заставляет меня снова и снова, через мое и собственное сумасшествие, пытаться протиснуться в его намертво запаянные всеми возможными программами мозги. Что же, сам виноват!
- Сильнее! Глубже! – кричит Лекс, и я не могу не удержаться от промелькнувших похабных ассоциаций.
- Не отвлекайся, глубже! – мысленно уже орет Лекс. Меня злит то, что он заметил эту мою мыслишку, бесит, что он все еще понимает, что происходит с ним сейчас, бесит, что он в принципе заставляет меня делать то, на что даже у профессоров не всегда хватает сил.
- Глубже, а то я сдохну!!!
Открываю глаза испуганно, Лекс стоит на дрожащих ногах, прижимаясь лицом к огромному куску гранита, выскальзывающему уже из темно-красных кровоточащих рук. Мозг заставил тело выполнить приказ, но не отключил даже восприятие боли, не говоря уж о большем. И я зажмуриваюсь, и врываюсь дальше, это неожиданно легко, и мне кажется, что я несусь вниз по смазанной маслом белой воронке, и это продолжается долго, несколько секунд, прежде чем, чем тошнота внезапно подкатывает к горлу, и я слышу нарастающий гул, и лечу уже в темную обморочную пустоту, и лишь перед глазами красным аварийным светом мелькает: «Отменить, отменить, отменить, отменить…»

- За несанкционированные тренировки полагается расстрел, - Брэд закидывает руку Михала себе на плечо, и безуспешно пытается встать. Михал весит не меньше ста килограмм, двухметровый накачанный верзила. Даже высоченный Кроуфорд выглядит рядом с Лексом мелким и тонким.
- То есть, это еще и запрещено? – я отплевываюсь, во рту у меня полно земли, из носа идет кровь. Кроуфорд поскальзывается на жирном черном месиве, называемом почему-то даже в это время года «альпийский луг».
- Устав читать нужно… - кряхтит Брэд, - ладно Кристиан, ребенок. Ты, Михал, в своем уме?
- Да он спасибо мне еще скажет… - стонет Лекс. – А я выпускаюсь по возвращению в Розенкройц, мне теперь все равно: все бумаги подписаны, деньги от Эсцет получены…
- А мальчишку в эксперименталку или на полигон?!
- Никто его не тронет, это же главное сокровище Розенкройц на сегодня.
- Будто ты не знаешь, как у нас обращаются с сокровищами… - ворчит оракул, вся-таки умудряясь встать на ноги вместе с Лексом.

К вечеру распогодилось, и предзакатное солнце играет в лужах, высвечивая бугорки грязи вдоль дороги. Кроуфорд застегивает рубашку, а я стараюсь не сверлить его взглядом. Не дай бог, Михал заметит, как я разглядываю тело американца, такое теплое, такое близкое… Недоступное.
Лекс сидит в кресле, закутавшись в плед, и смотрит на огонь.
- И как ты прошел адаптацию? – усмехается он.
Кроуфорд приподнимает одну бровь, и бросает, не оборачиваюсь:
- Тебе вкратце или во всех живописных подробностях?
- Так, вопрос снят, - Лекс хмыкает, и кидает в огонь еще пару поленьев. – Вот как уезжать – так сразу и солнышко проклюнулось… О, гляди-ка, любовь всей твоей жизни с кем-то из «погремушек» треплется... С Кроцником, что ли…
- Не мое дело, - Кроуфорд невозмутимо прикладывает к рубашке галстуки.- Как ты думаешь, какой сюда больше подойдет?
Я выглядываю в окно. Сильвия, прислонившись плечом к мокрому древесному стволу, разговаривает с Кроцником. Эдвард явно нервничает, а Сильвия смеется и щурит свои кошачьи глаза. Эд вздыхает, запрокинув голову, Си что-то говорит, сквозь стекло не слышно, Эдвард что-то ей отвечает, очень резко, раздраженно, я не видел его никогда таким. Тогда Лин отталкивается от дерева, показушно-медленно приближается к Эду, что-то шепчет ему на ухо. Эд отмахивается от нее, а она снова смеется…
- Кто такие «погремушки», Лекс? – не знаю почему, но мне неприятно смотреть на Сильвию и Эда, между ними что-то нехорошее, раздражающее, пошлое.
- Полипсионики, не слышал что ли?
- Нет.. А почему «погремушки»?
-Да бесполезные потому что. Умеют все по чуть-чуть, а толку от них мало.
- Абсолютно все? – мне не хочется почему-то верить, что Эдвард – просто очередная бесполезная игрушка для профессоров Розенкройц. Он ведь такой… такой…
- Ну, не все. А если ты за своего дружка волнуешься, которому лично я бы яйца оторвал, так лучше б от него и правда никакого толка не было. Только его дар – как самонаводящаяся бомба со сломанным навигатором. А учитывая, какая это дрянь… Если Шнайдер все же сможет его стабилизировать, Фарблос получат идеального боевика.
- За что вы так не любите Эварда?
- Потому что к Шнайдеру просто так в любимчики не попадают… А Шнайдер – самая безжалостная сука в Розенкройц.
- И что?
- Я тут прожил пятнадцать лет. Но даже мне страшно представить, сколько крови на руках у этого пацана.
- Оставь, Лекс, - Кроуфорд задумчиво завязывает галстук, - все мы тут не ангелы, но Кроцник – просто чокнутый, точно тебе говорю…

Сильвия питает странное пристрастие к военной форме. Грубая ткань цвета пыли и тяжелые ботинки с пятнами засохшей грязи. Даже в таком виде она выглядит до пошлости сексуальной. Она хороша собой, но относится к тому типу девчонок, глядя на которых не замираешь в восхищении, а садишь мысленно себе на колени. Ее сексуальность раздражает меня. Я ревную к ней Кроуфорда нервно, безумно, и вместе с тем я не могу не пялиться на нее и представлять, что же чувствует Кроуфорд, когда целует ее, сильную, опасную, злую. Я больше, чем уверен, что когда Сильвия в комнате – все окружающие хотят трахаться. При чем уже неважно с кем, но желательно с ней. Чертова девка. Ведьма. Суккуб.
- Брэээдли! – она врывается в комнату, прямо в сапогах, каких-то детских цветастых резиновых сапогах, одетых прямо на босу ногу, и вокруг Кроуфорда теперь плотное кольцо грязных следов. Она кружится вокруг него, тискает его, хохочет, запрокинув голову вверх, и капроновые ленты в черных косах шуршат о красное китайское платье.
- Брэдли! Меня взяли в Фарблос, Брэдли!!!
Кроуфорд незаметно кривится. Лекс иронически усмехается:
- Деточка, тебе пятнадцать всего.
- И что теперь? – фыркает Си.
- Тебе до выпуска не меньше двух лет. С каких пор Розенкройц допускают к работе малолеток?
- Пошел ты, Лекс, - Сильвия отстраняется от Кроуфорда, и раздраженно закусывает губу, - меня берут на стажировку, доволен?!
- Ну так бы и говорила, - хохочет Лекс, - А то «Фарблос, Фарблос»…
- А потом оставят!! – упрямо кричит Лин. Кроуфорд тщательно пытается скрыть снисходительную улыбку. Я испытываю смешанные чувства, но, наверное, я все же рад, что эта девка не будет теперь вертеться вокруг Кроуфорда. Если, конечно, она не останется жить в Розенкройц.

URL
2011-07-10 в 11:52 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
20 апреля 1990 года
Кляйн стоит за кафедрой, пафосный, грозный, но какой-то словно выгоревший, обесцвеченный, ссохшийся. Мне неприятно на него смотреть и неприятно его слушать, но при этом меня разбирает странный смех.
- Запомните, - раскатистым громовым голосом вещает он, - верить в любовь глупо! Те кто верят в любовь – глупцы! Любовь – это клейкая паутина, опутывающая вас, лишающая вас возможности трезво мыслить и четко действовать, любовь, привязанность – они уничтожают личность, заставляя вас подчиняться темным животным эмоциям и инстинктам, а не чистой рациональной логик-ке..ке… кхххе…кххх…кхе!!!
Кляйн кашляет сухим, першащим кашлем. В черном сюртуке, с белым платком у сморщенного рта, скрюченный, высокий, худой – он напоминает кашляющий вопросительный знак, неумелая карикатура на самого себя.
- И вы, - Кляйн вытирает рот платком, - должны сами, повторяю, сами, а не только с помощью нас, ваших наставников, ежеминутно пресекать в себе любые проявления привязанности, жалости или даже, кхм, любви… До тех пор, пока эти сорняки человеческой натуры не перестанут произрастать… - Клян запнулся, видимо, пытаясь представить, где же именно могут в человеке произрасти сорняки. Я представил на плечах у Кляйна развесистые заросли лебеды. В коридоре тихо хохотнул какой-то выпускник-телепат. Я подумал, что Лекс прав, думать надо тише.
- Так вот, вы должны пресекать в себе любые проявления человеческой натуры, пока эти сорняки не перестанут произрастать в вашем сердце, - несколько несуразно закончил Кляйн. Теперь мне представилось нарисованное сердце, поросшее криво нарисованной полынью. Я прыснул в кулак, и поставил щиты.

27 апреля 1990 года
- Подумай о белой обезьяне.
- Чего???
- Подумай о белой обезьяне.
- Лекс, я знаю эту фишку.
- Знаю, что знаешь, ты подумай.
- Ну, подумал, - мы сидим на полу в комнате Лекса, среди чашек с недопитым кофе и разбросанных конспектов. Судя по всему, Михалу плевать и на устав, и на возможное наказание. Он продолжает тренировать меня с каким-то маниакальным упорством.
- А теперь, не думай о белой обезьяне.
- Лекс, я телепат, а не долбоеб. Не думаю.
- Неправда.
- Проверь.
Я действительно не думаю о белой обезьяне. Я думаю о синем таракане и о сорняках на плечах Кляйна. Лекс весело усмехается:
- Думать о всякой херне, чтоб не думать о белой обезьяне и дурак может. Не думай ни о чем, и о белой обезьяне тоже.
- Хорошо.
Ни о чем, так ни о чем. Мне не сложно.
- Молодец, - Лекс явно доволен. – Продолжай, но помни, что тебе не в коем случае нельзя думать о белой обезьяне.
- Я и не думаю.
- Думаешь, когда вспоминаешь, что тебе нельзя о ней думать.
- А ты чего хочешь?
- Представь, что белая обезьяна – это секретная информация, и ты не в коем случае не должен ее забыть, но при этом ты не должен о ней думать, чтоб тебя не смогли прочитать.
- Проще щиты поставить.
- Щиты можно сломать или вскрыть, если очень постараться. И если тебе их не ставил лично Димтер. Я учу тебя одному из самых сложных и хитрых блоков.
- Как можно одновременно и думать о предмете, и не думать о нем?
- Можно, старайся, ищи… Поехали! Помни, тебе нельзя думать о белой обезьяне…
- Эх…
Я стараюсь, но белая обезьяна упорно корчит мне рожи из темноты.

30 апреля 1990 года
- Мне дают команду.
- Какая тебе команда, Кроуфорд! У тебя же молоко еще на губах не обсохло, чуть постарше своей малолетней девахи.
- Смотри, - Брэд протягивает Лексу пухлую папку с документами.- Эсцет, видимо, чрезвычайно заинтересованы мной, раз дают команду в неполных восемнадцать, - Брэд самодовольно смеется. Лекс качает головой, листая папку.
- Да, ты крут, парень. Ты действительно крут. Что сказал Димтер?
- А что он мог сказать? Запрос на меня прислали лично Старейшины. Ссориться с ними Розенкройц пока не резон.
- Дааа, - Лекс усмехается, - забираю свои слова насчет маленького авантюриста. Ты просто очень большой авантюрист, Кроуфорд. Как ты это провернул? Не верю я, чтоб Эсцет вдруг ни с того, ни с сего дали команду какому-то семнадцатилетнему оракулу.
- Не какому-то, а талантливому между прочим.
- Да тут все талантливые, ладно тебе. Так как?
- Мно-го бу-дешь знать – пло-хо бу-дешь спать, - смеется Брэд. – Свобода, Михал! Свобода! Уже в мае Розенкройц покатится к черту вместе с Димтером, лабораториями и этим гребаным уставом!
- Не сильно радуйся, теленок. Власть Розенкройц распределяется и на боевиков Эсцет.
- Нееее, читай дальше, Михал, - Кроуфорд буквально светится счастьем, - я нахожусь отныне в личном ведомстве Санродзин. Розенкройц кончился!!!
- Нет, парень. Ты действительно талантлив и неимоверно крут, - улыбается Лекс, доставая из тумбочки коньяк. Что он, что Кроуфорд потребляют алкоголь в каких-то космических объемах. И где они его только достают?
- Когда ты уезжаешь, Брэд? – мой голос звучит неожиданно слабо и потерянно.
- В середине мая, - довольно щурится оракул, поднося к губам коньячный бокал.

URL
2011-07-10 в 12:03 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
5 мая 1990 года
- Сильви, не ходи за мной. От тебя сплошные проблемы.
- Да ну, - Сильвия садится на траву рядом с Эдвардом. Мое присутствие она игнорирует. – А я ведь могу оказаться тебе полезной, Эдди.
Она гладит Эдварда тыльной стороной ладони по щеке, и в этом жесте есть что-то хозяйское, подчиняющее.
- Отстань, - Кроцник мотает головой, - я не собираюсь работать на Розенкройц.
- Жаааль, - хохочет Си, - я могла бы замолвить за тебя словечко в Фарблос. Я не Шнайдер, я не подведу.
- Знаешь, Си, - отстраняется от проклятой метиски Эдвард, - тебе я верю еще меньше, чем Шнайдеру. Не знаешь, часом, почему?
- Потому что я предпочла тебе Кроуфорда, - Сильвия быстро чмокает Эдварда в щеку, и подскакивает на ноги. – Не будь таким гордым, Эдди. Меня взяли в Фарблос, а тебя пока нет. Ты ведь нестабилизирован. Но Плеханов может на это закрыть глаза…
- Ты с ним тоже трахаешься? – Эдвард внешне спокоен, но я чувствую как он зол. Кажется, что через мой мозг пустили ток высокого напряжения.
- Как грубо, Эдди, не ожидала такого от тебя, - Си вывести из себя, видимо, невозможно, - Кроуфорд уезжает. Он, конечно, очарователен, но что я буду без него делать?
- Только не ко мне, Си, - фыркает Эдвард, - я не люблю девушек, сколько можно тебе повторять?
- Знаю я кого ты любишь… - Си улыбается своей фирменной соблазняющей улыбкой, - рыжих немецких мальчиков, да? А как же адаптация, Эдди? А как же наставления Кляйна, а как же лаборатории Шнайдера и Бэкмен, не боишься, нет? - Сильвия издевательски смеется.
- Ты просто раздражаешь меня, Лин, - отворачивается в сторону Эд, - ты таскаешься за мной с тех пор, как нас привезли сюда в одном трейлере.
Ветер треплет черные волосы маленькой китаянки. В ее сощуренных темных глазах разгорается огонь.
- Не будь таким самоуверенным, Кроцник, - Лин поджимает губы, - с тобой забавно, но не более. Кроуфорд по крайней мере чего-то стоит в отличие от тебя!
Я не знаю, куда мне деться. Приставания и злость Сильвии отвратительны. Эдвард молча встает и поднимает меня за руку.
- Пошли, Крис.
Я послушно следую за Эдом. Мне смертельно хочется в душ, хотя я был там час назад.

7 мая 1990 года
Позывные, нудные, визжащие, остаются без ответа. Нас травят берсерками, теперь остается только одно: отстреливаться и убегать, оставляя за собой кашляющих кровью и рычащих в бессильной злобе полумонстров-полудетей. Песок полигона, бурый от крови, вздымается местами словно цунами, поднимается вверх, накрывая затем безликую ошалевшую от злобы массу. У телекинетиков свои способы выжить. Это не для меня: я могу только петлять между выстрелами и летящими в меня ножами, уповая лишь на то, чтобы стальные детские пальцы не схватили меня за горло. Споткнуться – равносильно смерти, и я, задохнувшийся, промокший насквозь от пота и чужой крови, прыгаю с обрыва в бурелом, скатываясь кубарем в овраг, вывихивая запястья, цепляясь разодранными ладонями за разросшийся здесь терновник.
Это передышка, небольшая, секунд на десять, а бежать сил больше нет, дышать сил больше нет, и я отчаянно, лихорадочно пытаюсь прорваться сквозь пласты чужого, замутненного разума, вязкого, как трясина, но только больше путаюсь в разрозненных, клейких мыслях, в эмоциях, пропитанных болью, кровью и непреодолимым желанием убить. С обрыва, вслед за мной, скатывается серый гигантский живой ком, рассыпающийся через секунду на мальчиков и девочек, чтобы вновь, слившись в единое смертельное целое, броситься на меня, ломая, выкручивая, разрезая в клочья одежду и разрывая зубами меня на части. Боль и страх, ничего больше. Обреченность. Зыбкая надежда непонятно на что, нет, просто неверие, что все может закончиться вот так. Автоматная очередь кашляет над головой, и чужая кровь растекается подо мной темной лужей, тяжелые тела обессилено затихают на мне, вгрызаясь перед смертью в мое тело – чтобы отлететь в сторону через секунду, словно от порыва безумного ветра.
- Крис, Крис, вставай! – Кроцник с почерневшим от грязи лицом, с автоматом наперевес, поднимает меня, бьет по лицу, целует беспорядочно мои закрытые глаза и сухие потрескавшиеся губы, и снова бьет по щекам и трясет меня, будто тряпичную куклу.
- Крис, Крис,- шепчет он, - останови их, ты сможешь, Крис, иначе – нам конец, пожалуйста, пожалуйста!
Я открываю глаза, и вижу, что пьяная от крови лавина уже надвигается на нас, и проваливаюсь сквозь тошноту и пустоту, сквозь крики, урчание и тараторящий шепот Эдварда, сквозь страх, слабость и боль в черную обезумевшую тьму. Тьма не поддается, тьма выгибается под давлением моих мыслей, но не рвется, лишь трещит, и я, зараженный чужим уничтожающим отчаянием, начинаю кромсать черную, дрожащую, верещащую мысленную субстанцию, и тьма летит во все стороны клочками, будто кто-то разрывает на части черную тяжелую ткань.
Овраг усыпан неподвижными телами. Эдвард лежит ничком, и дышит он слабо и неровно. В голове у меня звенит, и я опускаюсь без сил на землю, чувствуя как дрожит от перенапряжения тело и сходит с ума вывернутый наизнанку мозг.

URL
2011-07-10 в 12:09 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
8 мая 1990 года
Вдох-выдох… Безумие тикает в голове, как часовой механизм. Зубы стучат, не могу пошевелить даже пальцем. Голос Лекса, глухой и невнятный, где-то далеко, со стороны…
- Кроуфорд, он действительно лучший, я это сам вижу. Но он очень слабый. Он не может справиться со своим даром даже здесь, в Розенкройц. Что ты будешь делать с ним потом?
- Все будет хорошо. Он проживет здесь еще год-два, и его дар перестанет быть столь невыносимым для мозга. Димтер начнет фазу стабилизации, а я закончу.
- Это бред! Это авантюра, Кроуфорд! Самая идиотская из всех твоих авантюр… Ты неплохой полистабилизатор, но заниматься Крисом должен именно стабилизатор-телепат. Специализирующийся на телепатах. Ты же собираешься запереть смерч в спичечной коробке, надеясь, что картонные стенки выдержат! Ты в своем уме?!
- Я все равно заберу его. Мне не нужны столь сильные враги. Я не самоубийца, чтобы оставлять его в Розенкройц.
- Ну оставь его здесь хотя бы года на четыре?
- Чтобы ему промыли мозги и превратили в фанатичного идиота-убийцу? Чтобы закрепили все это повторной адаптацией? Или пустили ему на пятый год пулю в затылок, если на него ни одна программа так и не подействует? Или прислали-таки его мне, уже в качестве шпиона?
- Ты не справишься! Ты сам едва-едва смог закончить последнюю фазу… Тебя до сих пор потряхивает, после того, как ты анализируешь больше двух-трех временных узлов одновременно. Ты не обманываешь часом всех, что фаза закончена? У тебя же губы белые после тренировок, и каждая поездка в Альпы заканчивается тем, что ты блюешь у меня в туалете, чтобы только никто не узнал!
- Лекс.. Фаза закончена. За два года я окрепну. Я справлюсь с даром Криса.
- Ты просто упрямый осел, Брэд!
В голосе Лекса отчаяние и металл. Я чувствую себя виноватым, но никак не могу определить, в чем именно. Голоса становятся все неразборчивее и глуше, пока ватная слабость не приносит сон, полный беспокойства и бреда.

11 мая 1990 года
Лицом в стену, пытаясь вцепиться в серый шершавый камень, слезы выступают от боли, ноги подкашиваются – отдаюсь полностью, без остатка, сопротивление бессмысленно, и я пьян этой безвыходностью, и мне безумно страшно, потому что глаза у Эда были бешеные, когда мы буквально ввалились в мою комнату, и сейчас он практически вминает меня в стену, и не слышит ничего, ни просьб, ни криков, отвечая лишь на каждое мое движение новыми синяками от острых болезненных поцелуев. Бесконтрольная жестокая сила, приносящая лишь жгучую боль, но мне хорошо, сквозь слезы и страх, и я чувствую себя в безопасности, спокойствие помноженное на лихорадку, на адреналин, на свое и чужое сумасшествие.
И кончив в меня – обязательно в меня, - сам еще дрожащий, слабый, разворачивает меня рывком к себе, опускается на колени, и нежность языка и губ, как контрастный душ по сравнению с жаркой болью, и удовольствие такое невыносимое теперь, что нет сил даже кричать.
- Ты чокнутый… - я сползаю по стене на пол, я не могу понять, хорошо сейчас было или плохо, сильно – да, понравилось – не уверен, наверное, я не знаю. Боль и удовольствие пульсируют в унисон. – Чокнутый….
- Наверное, - Эд не пытается ни оправдаться, ни извиниться, он вытирает лицо полотенцем, и садится на пол рядом со мной. Затем, едва отдышавшись, поворачивается ко мне, улыбается, садится верхом мне на колени, и шепчет ласково в ухо:
- Но таких у тебя больше не будет.
Мы целуемся, как одержимые, и я выгибаюсь под жарким телом, вздрагивая от сырого холода средневековых камней.

URL
2011-07-10 в 12:20 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
12 мая 1990 года
В общем душе, безликом здании на границе парка и полигона, обычно многолюдно, но сегодня никого нет, видимо, еще просто очень рано. Сотни однотипных белесых бездверных кабинок. Так тихо, что слышно как капает вода из какого-то незакрытого крана. Раздеваюсь, ежась от сквозняка и кафельной прохлады. Доведенный до автоматизма ритуал: холодная, горячая, снова холодная, напор побольше, прохладные тяжелые струи обрушиваются на тело, волосы намокают мгновенно, прилипая ко лбу и плечам, запах дешевого мыла, пена исчезает в решетке на полу, горячая, холодная, снова горячая…
- Ты что забыл здесь в такую рань?
Мыло попадает в глаза, щипет нестерпимо. Кроуфорд смеется, пока я умываюсь, поскуливая и отплевываясь.
- А ттт… тьфу, гадость! .. а ты?
- Я лично с тренировки по боксу, - хмыкает Брэд. Шуршит молнии на джинсах. Меня бросает в жар от неуместной мысли, что я сейчас увижу его голым. – В спорткомплексе в это время суток в душе не протолкнуться, а до комнаты идти лень.
Я рискую открыть глаза. Кроуфорд, наклонившись, снимает джинсы. Белья под джинсами нет. У меня лицо идет пятнами.
- Так какого ты здесь делаешь в шесть утра? – Брэд, как ни в чем не бывало, выпрямляется и поворачивается ко мне, деловито складывая джинсы. – У тебя же тренировки сегодня с семи или с восьми?
Он загоревший, сильный, красивый… Но я видел его без рубашки сотни раз. А вниз… А вниз я смотреть боюсь…
- Ты не проснулся еще что ли? – продолжает смеяться Кроуфорд, поворачиваясь ко мне спиной и заходя в кабинку напротив, - Молчишь, словно воды в рот набрал.
- Я… это…. – ответить что-то необходимо, - у меня ж душа в комнате нет…Вот…Я и хожу сюда.
- Кавдый йень? Тьфу! – Кроуфорд морщится и сам отплевывается от пены, - лувше б ко мне…тьфу! Здесь мыво с серной кисссло….тьфу…кислотой что ли?! Лучше б ко мне ходил мыться… Слышишь?
- Слышу…- ходить каждый день к Кроуфорду, чтобы принять душ… Каждый день заходить к нему в комнату одном полотенце… Я чувствую, что у меня начинает вставать.
- Ты какой-то странный сегодня, - фыркает под душем Брэд. Я все же осмеливаюсь посмотреть вниз: вода стекает по позвоночнику, исчезая в ложбинке между ягодиц. Я нервно сглатываю. Во рту пересохло, не смотря на воду, льющуюся по лицу. Я молю всех богов, чтобы член у меня не встал еще больше, хотя и так уже заметно, чего уж там. Мне кажется, что лицо у меня красное, как помидор.
- А ну просыпайся! – Брэд выныривает из кабинки, в два прыжка оказывается рядом со мной, на секунду мне кажется, что может… сейчас… он…
- Получай! – хохочет американец, выкручивая на полную мощность холодную воду.
- Ааааааааа!!! Твою мать!!! – ору я, отвешивая по недавно столь вожделенной заднице крепкий пинок.
- Черт! Ааа! Мне-то тоже холодно!!! – не менее громко кричит Брэд, продолжая хохотать. Вода настолько ледяная, что холодный кафель стен кажется горячим. Проблема перевозбуждения решилась сама собой.

- Берсерки детям не игрушки, - Кроуфорд бесцеремонно вырывает из рук Эдварда поводок. – Свой тест ты не сдал. Тебя чуть не разорвали вместе с Крисом, а ведь именно ты должен был его защитить.
- Кроуфорд. У меня разрешение на владение конкретно этим берсерком! – Эдвард показывает пальцем на Джея. Желтоглазый мальчишка удивленно рассматривает голубую бабочку, севшую ему на ладонь. Сметоносные пальцы гладят прозрачные крылышки.
- Кроцник, - Брэд в сторону берсерка даже не смотрит, - ты искренне полагаешь, что имеешь права таскаться везде с браковкой, после того как не справился на учениях с допущенными к работе берсерками?
- Это разумная версия!
- Это брак.
- У меня разрешение, Кроуфорд. – губы у Эда бледнеют, - подписанное Шнайдером… Ты не имеешь права его забрать…
- Имею. – Брэд дергает за поводок, и желтоглазый мальчишка распластывается по земле. Голубая бабочка взмывает вверх.
- Не смей его трогать! – Эдвард срывается с места, подбегает к Джею. Кроуфорд одним ударом выбивает из рук Кроцника пульт и поднимает мальчишку за ошейник, Джей вырывается и поскуливает, будто щенок.
- Оставь! Отпусти! Он мой друг!!! – срывается на крик Эд. – В эксперименталке ему конец! Ты… Ты! – он набрасывается на Кроуфорда с кулаками, но в последний момент останавливается, с ненавистью глядя Брэду в глаза.
- У меня приказ Димтера о его списании. Я здесь не при чем. Шнайдеру можешь не жаловаться, - спокойно произносит Брэд. Эда трясет.
- Он… Он хороший…
- Еще одно слово, Кроцник, и встанет вопрос о твоей повторной адаптации, - меланхолично бросает Брэд, наматывая на руку поводок. – Уши есть не только у стен.
- Кто бы говорил… Ублюдок! – шипит Эд, сжимая кулаки. Я растерян. Двое дорогих мне людей готовы разорвать друг друга на части: Брэд спокоен как скала, но я знаю, что сейчас он тоже очень зол.
- Я тебя прощаю только ради Криса, - фыркает, ухмыляясь Брэд. – Кстати, Шнайдер срочно желал тебя видеть, я почти забыл тебе это сказать…
- Какая же ты сука, Кроуфорд, - презрительно выдыхает Эд.
Я смотрю ему вслед, пока он не исчезает за тяжелой дубовой дверью главного корпуса. Он ни на кого так и не оглянулся.

Вдоль дорожки, ведущей к пруду, распустились анютины глазки. Садовники здесь превосходны, такого нежного сочетания стольких цветов я не видел давно. У пруда, обхватив руками колени, сидит Эд. Рядом с ним лежит общипанный ржаной хлеб. Вечно голодные утки, неистово крякая, дерутся за брошенные в воду крошки.
- Джей правда неплохой… - у Эдварда покрасневшие глаза, - и он действительно… мой друг.
- Кроуфорд…
- Твой Кроуфорд ревнивая бездушная мелочная скотина, - отрезает Кроцник. Я невольно примеряю на себя выражение «мой Кроуфорд». – Видимо, ваши отношения выгодны вам обоим, если ты ему так доверяешь, а он так трясется над тобой. Только вот он уезжает, я бы не обольщался….
- Просто вы не перевариваете друг друга, вот и все.
- Давай не будем больше об этом, хорошо? – Эдвард утыкается носом в колени. Я сажусь рядом и обнимаю его за плечи. Он с такой готовностью прижимается ко мне, что мне становится его жаль. В одно мгновение он стал маленьким, потерянным, слабым. Я глажу его по плечу, он шмыгает носом и вздыхает.
Потом мы рвем цветы и бросаем их в воду. Утки обиженно крякают, но все равно подплывают к каждому новому цветку, надеясь, что это окажется хлеб.

- Зачем ты это сделал, Брэд?
Кроуфорд шипит над раковиной, прикладывая к разбитому лицу куски льда. Ему явно не до меня, из носа идет кровь, на подбородке ссадины. Опять его избили… Но я не могу не спросить…
- Что? – гнусавит Кроуфорд, запрокидывая голову. Носовой платок темнеет на глазах.
- Зачем ты забрал Джея у Эда?
- А, ты об этом… – Брэд отплевывается, и вновь подставляет носовой платок под ледяную воду. – Знаешь, большинство из J-серии были списаны еще пять лет назад. Часть попала в эксперименталку. Часть забрал Шнайдер для дальнейших своих исследований, ну, и для коллекции. Одного из них он отдал Кроцнику в качестве эксперимента сразу над обоими. Не знаю, что там с берсерком, но твой Эд во время любимых Шнайдером тренировок на выживание даже с берсерками старой A-серии не справился, хуже того, спровоцировал их, и они чуть его не угробили. И тебя вместе с ним.
- Он меня спас…
Кроуфорд недоверчиво косится на меня. Хмурится. На его лице сомнение.
- Не знаю, - наконец после паузы произносит он, - ты об этом не говорил. В любом случае берсерку, и тем более браковке, в руках Кроцника не место.
- Да за что ты его так не любишь?! – восклицаю я. Мне эта странная вражда между Кроуфордом и Эдом уже надоела. – Твоя Си ему не нужна, что вам еще делить?!!
- Си… - Кроуфорд смеется, - ты сюда лучше не влезай, Крис. Это не твое дело.
- Не мое?! Да как не мое, если меня окружают в основном Эдди, ты, Сильвия и Лекс! Мне-то куда деваться?!
- Значит уже «Эдди»… - у Брэда кровь из носа идти перестала, и теперь он задумчиво разглядывает в зеркале свои ссадины, - говорил я тебе, не связывайся ты с ним… Проблемы бы не было.
- А это уже не твое дело! – злюсь я. Почему-то с недавних пор мне дико неприятно, когда про Эда говорят что-то плохое.
- Послушай, - Брэд вздыхает и морщится, словно ему предстоит неприятный разговор, - то, что ты вместо того, чтоб найти себе нормальную девку, как пидарас трахаешься с Кроцником – меня, если честно, мало волнует. Но он имеет способность постоянно влипать в неприятности, и рано или поздно, впутает в них тебя.
- Я, я…- я краснею, как рак. – Я не…
- Да ладно тебе, - отмахивается Кроуфорд, - тоже мне, тайна. Смотри, чтоб только Димтер не узнал, а то вам обоим несдобровать… Это к вопросу о неприятностях, кстати.
Я бледнею так же катастрофически, как и краснел минуту назад. Выходит, все знали? И Кроуфорд? И все это время, что я спал с Эдом, Брэд… мой любимый Брэд… знал?? И ему… ему все равно было? Было. Конечно же было. На что я еще мог надеяться??
- А с Си, - Кроуфорд умывается еще раз и вытирает лицо насухо, - с Си все не так просто, и тебя правда совсем не касается.
Мне уже неважно, что касается меня, а что нет. Детское чувство обиды – непонятно на что, на кого: на Брэда, на Эдварда, на весь мир, - перекатывается в сердце острыми камнями.
Я чувствую себя обманутым.

URL
2011-07-10 в 12:53 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
16 мая 1990 года
Лекс и Кроуфорд уехали вместе, в солнечное утро, нелепое сквозь противно наворачивающиеся слезы. Вместе, смеясь, вышли из жилого корпуса, вместе прошли по кирпичной дорожке, бесконечно длинной, им обоим Димтер пожал руки, злой, впрочем, он всегда злой, вместе остались по ту сторону лязгнувших ворот. Сели в разные машины: Лекс улетает в Японию, Кроуфорд же не вылезет из служебного авто, пока оно не затормозит перед тайной резиденцией Санродзин. Они обнимают друг друга, счастливые, пьяные наконец-то наступившей свободой, и исчезают за тонированными стеклами черных «Вольво». Еще не верится в надвигающуюся пустоту, еще не просачивается под кожу отчаяние, смешанное с надеждой, просто не знаешь теперь, как жить дальше, как протянуть здесь эти месяцы без насмешек, шуток, нравоучений, несанкционированных тренировок, предостережений. Без снисходительной улыбки, без теплого взгляда карих глаз, без бархатистого голоса, без глупых фантазий и ноющей ревности, без ненавязчивой заботы, без запаха, пропитавшего насквозь мою одежду, терпкого, свежего, будоражащего, смешанного с сигаретным дымом и запахом коньяка, запаха Кроуфорда, запаха его комнаты, запаха его вещей, запаха года, проведенного здесь, года, принесшего мне столько отчаяния и надежд.
На крыше часовни, рискуя свалиться, высунувшись по пояс в маленькое окошечко, я всматриваюсь в исчезающий вдали автомобиль, на блестящий, словно лакированный асфальт, на деревья, чьи листья дрожат под утренним ветром, как ни в чем не бывало. Дорога петляет, автомобиль выныривает из-за деревьев, все дальше и дальше, пока не скрывается за поворотом окончательно. А потом я сажусь на пол, обхватив колени, и долго сижу, пытаясь прислушаться, стучит ли мое сердце…

В обед начался дождь. Я слышу громкое ворчание старого пастора, и торопливые шаги по лестнице. Эд вбегает запыхавшийся, промокший, а я так и сижу под окном, прислонившись к свежепобеленной стене, рядом с разобранным витражом. Золотоволосый белокожий стекленный ангел – сейчас лишь груда разноцветных кусочков, я прибежал сюда среди ночи, всхлипывая, поскуливая, дрожащими руками осторожно разбирая старенький витраж…. Просто чтобы лучше увидеть сегодняшнее утро, зачем? Для чего?
- Вот ты где! – с огненных волос Эда капает вода, он кажется неприлично ярким на фоне этих суровых белесых стен, он подбегает ко мне, обнимает меня, прижимая к себе близко-близко, красивый, теплый, настоящий. Он вырывает меня из моих страданий, мгновенно обжигая странным теплом, страстью, переполняющей его, не сексом, нет, именно страстью – кипящей силой, разливающейся внутри сердца. И я начинаю рыдать, в голос, уже не от тоски по Кроуфорду, нет, просто от невыразимости всех чувств, мгновенно нахлынувших на меня, от невыразимости чувств Эдварда, прижимающего меня к себе, так испуганно, надежно и сильно, от переизбытка физических ощущений, от холода и жары, от душного запаха извести и от свежего запаха дождя, врывающегося в окно.
- Бедные, бедные дети… - бормочет пастор по-латыни, - бедные, бедные дети…
Он кряхтя наклоняется, берет в руки стеклянные кусочки, перебирает их пальцами.
- Ну что ж, по крайней мере, теперь их будет легко помыть, - тихо произносит он, медленно разгибая спину, - а вы будете мне помогать… А ты, - он тыкает в меня пальцем, - сам будешь вставлять стекло в раму.
Мы вдвоем, обернувшись, смотрим на него не мигая, затем киваем, улыбаясь, но старенький пастор уже спускается вниз по лестнице тяжелым скрипучим шагом.

3 июня 1990 года
Часовня стоит на холме, склон которого усыпан полевыми цветами. Запах трав сводит с ума, сладкий, солнечный, пряный.
- Божья коровка, улети на небо… - кричит Эд, смеясь, задыхаясь, и мы вместе уже скандируем, хохоча:
- Бо-жья ко-ровка!!! – и падаем в остропахнущее разноцветье, пугая бабочек и жуков, измазываясь травой и пыльцой, и барахтаемся, и целуемся как пьяные, забыв об осторожности, забыв обо всем на свете, кроме этого лета и солнца, высокого неба, травы по пояс, и едва различимых очертаний гор, там, на юге, откуда блеклой прозрачной стайкой бегут облака. Кожа Эда, странно бледная под этим ослепительным солнцем, дурманит своей белизной и кажущейся прохладой, и лишь касаясь ладонями его груди я понимаю, как эта прохлада обманчива, от тела Эдварда исходит будоражащий жар, и я теряю голову окончательно, задыхаясь от поцелуев, и губы Эда на вкус тоже цветочно-сладкие, как и дрожащий от жары воздух вокруг нас.
Мы скатываемся кубарем с холма, в заросли одичавшей сирени, до которой еще не добрался садовник, и смеемся, смеемся: от шороха потревоженной листы, от хруста веток, от розоватых лепестков, сыплющихся на нас, от сухой земли, забивающейся по одежду, от неудобства и неуместности ласк, от удовольствия, хулиганского, запретного, а потом уже – просто захлестывающего с головой, от взрослости, от иллюзии детства, от внезапной шальной свободы, и просто от счастья...
И выползая четверть часа спустя из кустов, еще ослабевшие, растрепанные, в застегнутой кое-как одежде несемся перебежками по парку, прячась за сиренью и жасмином, чихая от тополиного пуха, кидаясь друг в друга прошлогодними засохшими ягодами садовой вишни, забегаем в душ, смеясь, раздеваясь на ходу, с разбегу залетая в одну кабинку, наслаждаясь прохладными струями, звонко разбивающимися о кафель.
- С днем рождения, Крис, - шепчет Эд мне на ухо, и оглядевшись по сторонам, целует меня, быстро, вскользь, и мы снова смеемся, брызгая друг на друга пеной и водой.

URL
2011-07-10 в 13:13 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
5 июня 1990 года
Водопад обрушивается на камни, и одежда уже насквозь мокрая от ледяных брызг. Впереди месяц походных условий, сна в ледяной палатке, пригоревшей еды, внезапных боев по утрам и плохо заживающих ран. Изнурительные тренировки не дают расслабиться, и тем самым помогают выжить, когда пули начинают свистеть над головой. Я один из первых по скорости реакции и перемещений, я уже и забыл, что значит задыхаться на тренировках, что значит падать, что значит растягивать связки. Секунда промедления – и тебе конец, и мы носимся по ущелью, как призраки, среди перекрестного огня и осыпающихся камней.
Горная река уносит кровь, а ветер разносит по ущелью ругательства.
- Быстрее! Быстрее!!! – орет Шнайдер. – Вы боевики! Даже если ваши сопливые старики-лаборанты твердят вам, что вы элиииита! Быстрее, сукины дети! Огонь!
Где-то за горами слышны взрывы, и ментальные волны боли и ужаса доходят до нас мгновенно, заставляют ошибаться, падать, кашляя кровью, зажимая раны, и, превозмогая боль и слабость, продолжать метаться по ущелью, отстреливаясь и матерясь. Взрывы приближаются, и дым уже разъедает глаза и кожу, боевиков в отличие от нас, аналитиков, тренируют не щадя, и слезоточивый газ еще меньшее из зол. Группа боевиков Фарблос скатывается вместе с камнями нам под ноги, автоматной очередью сбивая с ног сразу по нескольку телепатов, отстреливаясь друг от друга и от нас. Мы действительно не сравнимся с ними, мы так и не смогли никого из них даже задеть, настолько быстры и четки их движения. Через несколько мгновений они рассыпались, и исчезли за валунами.
- Вот как надо работать! – хрипит, брызгая слюной Шнайдер, – Быстрее, мать вашу! Огонь!!!
После тренировок на выживание госпиталь Розенкройц забит под завязку. Шнайдер не щадит никого. Если в тебя попали – значит виноват ты сам. Я чувствую слабое ментальное касание, но Шнайдер тут же орет:
- Не сметь применять телепатию! Только тело! Стрелять!!
- Вот сука, - шипит кто-то у меня за спиной. Я не знаю, как его зовут. Мы стреляем друг в друга мгновенно, просто потому что так надо, просто потому что это тренировка на выживание, просто потому что мы подчинямся приказам. Голова гудит от усталости и шума. Солнце медленно ползет по небу на запад. Тренировка закончится только к утру, мы сутки должны продержаться без еды и воды, лишь изредка отползая тайком за валуны, чтобы отдохнуть.
Завтра все повторится снова, но уже с применением телепатии. А может, Шнайдер придумает что-нибудь еще.
Неважно. Все это теперь неважно. Главное, чтобы в тебя не попали. Главное сейчас добежать до дальнего валуна и отдышаться пару минут.
Воздух в ущелье горячий от пуль.

Нагретые камни пахнут мелом. Я проклинаю свою слабость и желание остановиться. Тело словно налилось свинцом, я даже не в силах пошевилить рукой, зашкаливающий стук сердца болью отдает в ушах.
- Держи, - я моментально отстреливаюсь на голос, но крепкие пальцы уже перехватывают мое запястье.
- Тише, тише, свои, - Эдвард протягивает мне плоский пластиковый пакет с водой и пару таблеток. – Выпей. Продержишься до утра. Обещаю.
- Что это? – я только сейчас понимаю, как пересохло в горле. От самого вида воды уже кружится голова.
- Нам дают на крайний случай. Здесь какая-то наркота, второй интерлейкин, кофеин, таурин, гормоны, регенераторы. Всего по мелочи, слабая штука по срванению с лабораторной дрянью, но еще часов десять будешь как новый.
- А потом?
- А потом как сейчас, - смеется Эд. Я глотаю таблетки, разрываю зубами пакет, давлюсь теплой невкусной водой. За эту дистиллированную гадость я сейчас готов отдать душу.
- Спасибо.
- Не за что, - Эд как-то неестественно сидит, облокотившись на камни. Я только сейчас замечаю, что у него грудная клетка ходит ходуном.
- Эд, что с тобой? – подползаю я к нему. Эд не отвечает, лишь тяжело дышит, закрыв глаза.
- Эдди! – я трясу его за плечо. Эдвард шипит и с размаху бьет меня по руке. Кости мгновенно ломит от боли.
- Извини, рефлексы. Это все чертовы тренировки, - стонет он. Мои пальцы в чем-то липком. Эд поворачивается, теперь я замечаю, что у него разворочено плечо, из-за грязной, перепачканной землей, сплошь в темных пятнах одежды этого почти не видно.
- Взрывом слегка задело, - морщится Эдвард. – Крис, послушай, ты телепат, посмотри, там перелом просто со смещением или раздробило все к черту?
- Откуда я знаю? Я же телепат, а не рентген! – фыркаю я, разрывая на Кроцнике форму, - у тебя здесь кровь по всюду и в ране полно песка.
- Тьфу, ты же год всего здесь, - отмахивается Эд, - Мой мозг просто в отличие от меня прекрасно знает, что у меня с плечом. Ладно, черт с ним.
Он шипит, и с силой дергает замок на военной сумке. Кидает мне еще один пакет с водой.
- Промой пока, - стонет он. Пока я промываю рану, я слышу как учащается его пульс. Он медленно закатывает рукав на руке.
- Хрен с ним, со смещением, - он шарит здоровой рукой в сумке, - хорошо хоть в Розенкройц додумались до шприцов сразу с лекарством внутри. На, держи, я сейчас попробую провести один эксперимент… По отматываю времени в клетках в определенном участке тела. Если грохнусь в обморок, вколи мне эту фигню.
- Ты рехнулся?! Какое время?! Какие клетки?! У тебя бред!
- Может быть, - усмехается Эд, - я не знаю, возможно ли такой вообще в природе, но если получится, лучше об этом знать только нам с тобой, иначе хронокинетики от меня не отвяжутся.
- Эдди, ты в своем уме? - я думаю о том,, что у Кроцника действительно бред,а еще о том, как из обстреливаемого совсем сторон ущелья выбраться с человеком в таком состоянии на руках, а оставаться здесь до утра – смертельно опасно… - Эдди!
- Тихо, дай сосредоточиться…
Лицо Эда бледнеет мгновенно, становится словно не живым, сморщенным, как из помятой бумаги, а затем идет красными пятнами, лихорадочный румянец просвечивает даже сквозь слой пыли на лице.
- Вкалывай, - шепчет одними губами Эд, - не знаю, что получилось…
- Что хоть это?
- Вкалывай!
- Грязь везде, заражение получишь…
- Вкалывай кому говорят! – практически кричит Эд. Я дрожащими руками ввожу загадочное лекарство, пульс Эда уже зашкаливает.
Стараясь не двигаться, Эд впивается ногтями в землю, из прокушенной губы идет кровь, потом останавливается, потом снова идет. Я слышу сквозь грохот и выстрелы, как он воет, тихо, монотонно. А потом обессиленно роняет голову на грудь.
Я бью его по щекам, отчаянно, испуганно.
- Эдди! Эдди! – ору я, позабыв про безопасность, про бой за камнями, про голос Шнайдера, долетающий даже сюда.- Эдди!
Кроцник слабо шевелится и открывает глаза:
- Прости, Крис. Болевой шок. Регенераторы... Да еще ускоренного действия… Непередаваемая гамма ощущений.
Тьфу, черт! О регенераторах я как-то не подумал. Просто не знал, что они бывают в такой концентрации. Мог бы и догадаться.
- На, - Эд протягивает еще два шприца, - это второй и четвертый интерлейкин. Вколешь мне, иначе я проваляюсь здесь еще час.
- Как ты справляешься с таким количеством дряни в своей крови?!
- А ты думаешь нормальный человек способен выжить без этой дряни в таких условиях?! - Эд заводится мгновенно. - Я боевик, но при этом я человек, а не берсерк! Вас Шнайдер гоняет по ущелью, а потом вы валяетесь в госпитале. А Карн всех боевиков, попавших в госпиталь больше двух раз – отправляет в эксперименталку! Слабаки не нужны, весь наш госпиталь – вот в этой сумке! – с горечью жарко шепчет Эд. – Вы аналитики, а я боевик! - Он замолкает на полуслове, прислушиваясь то ли к выстрелам, то ли к собственным ощущениям. - Все, пора валить отсюда, через минуту сюда снаряд шлепнется, - подскакивает на ноги Эдвард.
Мы скатываемся со склона, чтобы через несколько секунд, раствориться в безумии боя. Внезапная злость Эда на меня не дает мне покоя еще пару мгновений, а затем мир вновь сужается до быстрых движений, грохота и вспышек выстрелов повсюду.

URL
2011-07-10 в 14:11 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
6 июля 1990 года
Мы лежим, вытянувшись на моей кровати. Я курю, стряхивая пепел в стакан из-под молока.
- Выбрось эту гадость, - фыркает Эд, выхватывая у меня сигарету. – Как ты вообще можешь совершать столь мерзкое действие?
Он потягивается, еще осторожно, опасливо морщась. Перекроенное, перешитое плечо еще болит. Кто бы сомневался в том, что кости срастутся неправильно?
Прохладный ветер гонит с юга облака, воздух кажется чистым и сухим, словно накрахмаленное пересушенное белье. Волосы Эда пахнут вереском, а кожа лекарствами. Тонкие прохладные пальцы осторожно ложатся мне на спину.
- Ты просто неприлично худой, - он закусывает губы и хмурится, разглядывая меня. Затем наклоняет голову в бок:
- И почему это тебя не портит?
- Кто бы говорил… - я переворачиваюсь на спину и резко притягиваю его к себе, целую жадно, словно изголодавшись по ласке, обнимаю крепко, беспорядочно шарю руками по спине. Он вздрагивает, он прижимается крепче, я кладу руки ему на бедра, и он тут же начинает задыхаться мне в шею, и я, повинуясь какому-то инстинкту, переворачиваюсь вместе с ним, подминаю его под себя, и кровь разливается жаром от непреодолимого желания обладать, не слушая задыхающихся просьб, путающихся рук, отбивающихся и обнимающих одновременно, дрожащих сбивчивых мыслей, утекающих в пустоту на полпути к сознанию. Прикрытые глаза, порозовевшие щеки, жаркое тело вздрагивает подо мной, и я целую беспорядочно шею, ключицы, волосы, плечи, грудь, пальцы, запястья, снова шею, провожу языком за ухом – и вздрагивания становятся дрожью, и от прикосновения моих ладоней эта дрожь только усиливается, и возбуждение – не мое, Эда – становится невыносимым, острым, пряным, и пугливая мысль о том, что я понятия не имею, что делать теперь – исчезает, растворяется под натиском запахов, шепота и ласк, а сильные руки тем временем давят на плечи, просят чего-то, чего-то требуют. Я не думаю, я не соображаю, я лишь целую впалый живот, опускаясь все ниже – просто потому что мне нравится касаться губами этой горячей белоснежной прозрачной кожи, ничего не видя, в полубреду, тоже прикрыв глаза, а затем мои губы касаются члена, и сильные пальцы до боли впиваются мне в плечи, и стоны-всхлипы Эда тут же сливаются в один, и плевать на то, что я делаю это впервые, ощущения путаются, смешиваются, пока мы окончательно не проваливаемся друг в друга, в бессмысленный невыносимый жар.
Солоноватый привкус возвращает в реальность, просто странно и необычно, непривычно, незнакомо. Расплетаются ощущения, распутываются эмоции, чужая дрожь стала слабостью, сладковатой нежно пахнущей слабостью, а мое собственное возбуждение горит во мне россыпью мелких горячих углей – тлеют, обжигают, но не разгораются, мучительно, мучительно медленно горят внутри... Реальность как пластилин, все вижу сквозь марево, зыбкое марево дара, плотное марево желания, и когда меня уже опрокидывают на кровать – я не против, совсем не против, желание обладать превратилось в безумие и стало желанием принадлежать, подчиняться, теперь самому барахтаться в удовольствии. И чужие ощущения вновь оплетают меня, дарят себя, забирают у меня мои, смешиваются теперь иначе, совсем по иному рецепту, растекаются по мне, становятся мной, и мы не то падаем, не то летим, и не факт, что вообще где-то в этот момент существуем – где-то, кроме пустоты удовольствия, ставшим внезапно целым миром, таким странным, таким правильным, таким прекрасным.

- Меня зовут Лорис, - неожиданно произношу я вслух. Я лениво выпутываюсь из томных, расслабленных объятий Эда – просто для того, чтоб натянуть одеяло. – Это мое первое имя.
- Лоренц? – переспрашивает он.
- Нет. Именно Лорис.
- Почему по-швейцарски? – Эд приподнимается на локте, и с интересом разглядывает меня.
- Моя мама из Фюссена, она на четверть швейцарка.
- Лорис, Лоренц, Лёнс… - Эд перебирает варианты моего имени, словно пробуя на вкус. Затем резко опрокидывает меня на спину и прижимает к кровати.
- Нет, Крис, Крис, Крис, - мягким шепотом смеется мне в ухо Эдвард. Пушистые шелковистые пряди касаются моей щеки. – Мой Крис, - совсем тихо и жарко произносит он, и по телу у меня пробегает невольная дрожь.
- И все же меня зовут Лорис, - упрямо повторяю я, отстраняясь от Кроцника, натягивая одеяло на плечи, вновь пытаясь устроиться поудобнее в его мягких объятиях, - Кристиан – имя моего отца. Кристиан Клаус Шварцерд.
- Ого! – Эд лениво водит указательным пальцем по моей груди, - Ты не говорил… Он бывал у нас в доме, на официальных приемах, конечно. Отец говорил, что он сделает немало открытий в области экономики…
- Я тебя помню, - тихо смеюсь я, - только очень-очень плохо. Я был с родителями как-то на официальном обеде в Берлине, где главным гостем был твой отец.
- Ты не говорил, - Эд кажется смущенным, - Если честно, я тебя не помню. Мне неловко. Почему ты раньше об этом не рассказывал?
- А какое это сейчас имеет значение? – вздыхаю я, касаясь губами ключиц Эдварда. Он прижимает меня к себе и глядит куда-то вдаль, я переворачиваюсь, и мы вместе смотрим на облака, неожиданно для себя очень четко различая в пропитанном цветами южном ветре запах гари и пыли. В Альпах опять идут тренировочные бои.

19 июля 1990 года
По Баварии растекается, расползается жара, тягучая, густая, обжигающая, как лава, заполняющая собой все пустоты, плавящая асфальт, иссушающая землю, уничтожающая все живое, сеющая ленивое безумие в сердцах людей. От одуряющей слабости ломит тело, а горячий воздух обжигает гортань. Даже в Розенкройц занятия и тренировки практически сведены к нулю. Кажется, что время остановилось. Лишь в моей комнате, ледяной круглый год, часы на подоконнике тикают нехотя и лениво, согреваемые сошедшим с ума солнцем.
- Меня забирают в лаборатории! – Эд радостен и возбужден, кажется, ему плевать на жару, он влетел в комнату, и время сразу пошло с привычной ему скоростью, и даже сквозняк пару раз колыхнул занавески, создавая иллюзию прохладного ветра, - Шнайдер клянется всеми ему известными ругательствами, что сможет меня наконец-то стабилизировать!
- Лаборатории? Эксперименталка? – у меня дыхание перехватывает на мгновение, и радости Эдварда я не понимаю.
- Тьфу, иди ты знаешь куда! – фыркает Эд, забираясь с ногами на подоконник. Горячий ветер врывается в мою каморку, унося с собой ее сырую прохладу. – Я еду на три недели в Австрию. Буду лежать на кушетке, меня будут пичкать всякой дрянью и заставлять делать странные вещи. Все это неприятно, но стабилизация стоит того!
- Хочешь в Фарблос? – неожиданно для себя спрашиваю я.
- Нет, - Эд задумчиво глядит вдаль, - нет… Я хочу… Я хочу остаться в Розенкройц, а потом перевестись в Эсцет, в лаборатории… Это интересно, Крис, то есть Лорис, то есть… Крис, понимаешь, если меня стабилизировать – это же будет безумно интересно, стабилизированный полипсионик – такого еще не было, по крайней мере – сильных полностью стабилизированных полипсиоников еще не удавалось получить. Вообще, нас в последние три десятилетия стало рождаться все больше, Розенкройц тоже заинтересовались этим. А еще, если все получится, на основе моего ДНК, и ДНК других таких же как я, можно получить новый реагент интерлейкина! И может тогда можно развивать все, абсолютно все виды дара у каждого из паранормов!
У Эда горят глаза, он говорит горячо, сбивчиво, он действительно жизнь готов положить на исследования дара. Будущий ученый-фанатик. «Полный курс успешной адаптации», я помню твои слова, Брэд.
- А почему Эсцет, а не Розенкройц? Зачем переводиться? – я наливаю в стакан холодное молоко, - будешь? – вопросительно поднимая я молочный пакет.
- Нет, - рассеянно качает головой Эдди, - в биохимических разработках Эсцет лучшие... Интерлейкин изобрели здесь, в Розенкройц, но это произошло еще до отделения Эсцет от нас. Теперь мы закупаем интерлейкин у Эсцет, создаем различные вариации на основе каждого из реагентов, но новые реагенты изобрести Розенкройц так и не удалось. Зато побочные негативные эффекты каждого из интерлейкиновых препаратов мы сводим к нулю, но Эсцет это неинтересно, им проще закупать для своих боевиков безопасный интерлейкин, и продолжать исследования чистых реагентов. А мне интересны как раз побочные эффекты! Только через них можно получить что-то новое!
- Ты маньяк, - смеюсь я, - и абсолютнейший псих.
- Возможно, - согласно кивает Эдди. Я опять смеюсь. В конце концов, наверное, успешная адаптация – это не так страшно, как я думал раньше. По крайней мере, Эдвард не хочет становиться боевиком. О безжалостности Фарблос ходят легенды. Зато понятно, почему Шнайдер так благоволит Эдварду, они просто оба помешаны на исследованиях дара.
Эд спрыгивает с подоконника, обнимает меня сзади и утыкается мне в шею.
- Что-то со мной происходит, Крис… И я не могу понять что. – Эдвард целует меня за ухом, слегка прихватывая кожу зубами. Я вздрагиваю от внезапного острого удовольствия, но Эдди уже утыкается мне лбом в плечо.
- Тебе просто необходимо выспаться, - улыбаюсь я.
- Да, наверное, - смеется мне в плечо Эд и разворачивает меня к себе.
Время остановилось еще на час.

URL
2011-07-10 в 14:26 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
3 сентября 1990 года
Эд вернулся в Розенкройц будто чужим. Внешне ничего не изменилось, он был также внимателен, нежен, весел, самоуверен, но в глазах у него появился тот самый холодный металлический блеск, присущий всем боевикам, а интонации стали суше и бесцветнее. Казалось, что вокруг него теперь всегда было облако мелкой серой пыли, приглушающей краски и оттенки. Он все реже улыбался, и все чаще усмехался криво уголками губ или смеялся тем самым красивым и злым смехом, которым я был очарован в начале нашего знакомства.
- Злая ведьма похитила тебя в горах и заколдовала, - я глажу его губы подушечками пальцев. Эд хмурится сперва, а затем улыбается и фыркает, словно кошка от солнца.
- О чем ты? – он обнимает меня и переворачивает на спину, но его движения безэмоциональные, будто заученные и от этого сухие и скованные. Но он нежен, и я пытаюсь расслабиться в его руках.
- Ты какой-то… другой….
- Такой же, - он смеется и целует меня за ухом: привычная ни к чему не обязывающая ласка.
- Нет, - я выгибаюсь под его руками, послушный прикосновениям, но мне грустно и неуютно, несмотря на физическое удовольствие, - Ты сам не свой после Австрии. Ты стал… злой.
- А я был добрым? – Эд отстраняется и насмешливо меня разглядывает, и мне хочется съежится, отпихнуть Эда, даже ударить, лишь бы не чувствовать эту холодную насмешку. Он чувствует меня, считывает мои ощущения, быстро, мягко, будто слизывает с губ каплю молока. Я не успеваю закрыться и он читает меня не стесняясь, пока я не выталкиваю его из своих мыслей прочь.
- Тебя расстреляют, - он со вздохом перекатывается на спину и устало глядит в потолок. Я еще не успеваю испугаться его словам, как он сгребает меня в охапку, грубо, стремительно, утыкается мне носом в шею, прижимая меня к себе так сильно, что нам обоим нечем дышать. – Ты ненормальный, ненормальный, нельзя таким быть, - задыхается он, и мне кажется будто что-то холодное тает в его душе, уступаю место нежности и теплу, и какой-то изматывающей ноющей боли.
- Обещай мне пройти адаптацию, - он заглядывает мне в глаза, - ты же и на тридцать процентов ее не прошел, это смерть, это верная смерть, пять программ подряд, и такой низкий результат, Шнайдер недоволен и озабочен, он говорил, я слышал, сам слышал…
Он тараторит бешено, и я слышу, как колотится его сердце. Мне страшно, но не за себя, за него, внезапно испуганного и обезумевшего, целующего лихорадочно мое лицо, прижимающего каждое мгновение к себе, не дающего мне даже открыть рот, чтобы задать хоть один из тысячи вопросов, роящихся в моей голове.
- Эдди, Эдди, успокойся, о чем ты? – я ухитряюсь вырваться из хаотично мечущихся по моей спине рук, прижать Эда к себе, чувствуя как по его телу разливаются волны нервной дрожи. Он утыкается мне в грудь, и слабо-слабо поскуливает, вцепившись в меня намертво, словно испугавшись, что я куда-то исчезну, и все бормочет сквозь всхлипывания горячечную чушь про адаптацию, расстрел, Шнайдера, Димтера, мой дар, и вновь про адаптацию…
- Эдди! – я встряхиваю его, отчаявшись прекратить эту внезапную истерику, и он замолкает, испуганно глядя мне в глаза. – Какие тридцать процентов? При чем здесь Шнайдер? За что меня расстреляют? Ты видел что-то?!
- Я не видел, я слышал… - Эд, устало дыша, кладет голову мне на грудь, - ты… ты слишком хороший… И на тебя не действуют адаптационные программы. Ты не сможешь работать. Но ты талантлив, талантлив, черт побери, и поэтому пока ты не просто жив, но и пользуешься огромными привелегиями! Но это не надолго, понимаешь, Крис? Бэкмен считает, что ты бесполезен, и твое место в эксперименталке, что может хотя бы там сможешь пройти курс. А Шнайдер предложил просто тебя расстрелять после того, как они пооульзуются твоими мозгами. Он не верит, что выйдет толк, он злится, что столько времени и сил приходится тратить на одного паранорма без видимого результата в будущем. За тебя радеют Димтер, Плеханов и Карн: Димтеру ты интересен, он считает, что твоя невосприимчивость к адаптации связана с даром, а тем двоим плевать на все, они все мечтают заполучить тебя в качестве боевика, и «вытрясти из тебя всю эту сопливую дурь», как говорит Плеханов. Но если ты и там не справишься - тебя ждет расстрел.
- За что?! – если честно, я так ничего толком не понял.
- Знаешь, за что меня ненавидит Лекс? – Эд, прищурившись, смотрит на меня.
- Я спрашивал, но он ничего так толком и не объяснил.
- «Фарблос» убили его сестру. Когда он уже был здесь. Она была ни в чем не виновата, она даже паранормом не была, она просто случайно очутилась здесь, когда их вместе с Михалом пятнадцать лет назад вывезли из Польши.Она была обычным человеком, работала в обслуге. Она жила вместе с одним из водителей, возивших сюда еду. Как-то раз Шнайдер собрал несколько десятков слуг и вывез на полигон. Поставил перед детьми, тренирующихся для «Фарблос» и приказал стрелять.
- И ты?!
- Нет. Меня там не было. И Сильвии тоже. Но Лекс с тех пор ненавидит Фарблос, тренируемых Шнайдером. А я его любимый ученик. И… он не верит, что меня не было тогда, там, на полигоне.
- А если бы ты был?
- Я не знаю… - Эд закрывает глаза, и хмурится, словно от хорошо скрываемой боли. – Но у тех кто прошел адаптацию, обычно таких вопросов не возникает. В Австрии… Ты думаешь я вспомнил о тебе хоть раз? Там был огонь и адреналин, там было ощущение власти и безнаказанности, там был страх оступиться, чтоб не получить пулю в затылок или бумажку о списании, там было…
- Я не хочу так! – я понимаю что выгляжу наивно и глупо, но я не знаю куда деться от неизбежного кошмара происходящего.
- Тебя никто не спрашивает! Просто однажды перестаешь задумываться о тех, кто сейчас на тебя смотрит с животным страхом в глазах, и просто стреляешь. Даже ты, такой принципиальный, такой хороший, даже ты, всего полгода назад не верящий в сам факт тренировок на выживание из-за их бесчеловечности, подобрал сопли, когда тебе в руку вложили пистолет и выпустили на тебя стаю обезумевших берсерков! Ты не думал тогда о том, что они выглядят как дети, что они есть дети, у них человеческие гены, только перекроенные, мутировавшие, но человеческие! Ты не думал о том, какие они были еще за полчаса до боя, пока им запах крови и адреналин не снес крышу, о том, что они могли так же смеяться, улыбаться, ненавидеть все эти тренировки и механизмы в собственной голове, заставляющие терять разум! Что еще вчера они смотрели мне в глаза и благодарили за печенье, что им по пять, по семь, по десять лет! Ты не думал об этом, ты стрелял.
- Все равно это не люди! Они же могут разорвать в клочья, а люди… что могут против нас сделать люди?
- Они люди! – упрямо кричит Эд, - А ты, вот видишь, ты отделяешь уже людей от себя. От нас. От паранормов. От учеников Розенкройц. Ты уже ставишь себя выше, умнее, сильнее, выносливее. Это все адаптация. Все мы проклинаем Розенкройц, но мы чувствуем себя избранными, и в тайне гордимся тем, что попали сюда. И чем больше здесь живешь, тем сильнее гордишься собой, своими успехами, тем больше благодарности испытываешь ты к тренерам и лаборантам – пусть с неизменной ненавистью, но благодарность. Через полгода ты сможешь выстрелить в ребенка, через год – застрелить друга, через полтора – сдать в эксперименталку когда-то любимого человека. Чувства теряются… «Верить в любовь глупо, и все кто верят в любовь – глупцы!»
- А ты?
- А я, - Эд болезненно сглатывает, - А я как с ума сошел с тобой. Мне страшно, это верная смерть, это приговор! Пока мы были детьми - нам это могли простить. Но нам по четырнадцать. Мы сумасшедшие! Здесь нельзя любить, это паталогия, это табу! Мы можем трахаться сколько влезет, но если кто узнает о том, что ты вдруг стал значить для меня…. – Эд обнимает меня, и трется щекой о мое плечо, - меня отправят на повторку… И если она не поможет… Чувства мешают убийцам, пойми ты это наконец!
О всхлипывает неожиданно громко. В его серых глазах давно нет металлического блеска, только слезы и отчаяние. Я не знаю что сказать, я просто кладу ему руку на плечо.
- Я научу тебя ставить хорошие щиты.
Эд смеется и прижимается ко мне теснее.
- Ты просто чокнутый оптимист, - шепчет он.
Я ерошу его волосы, и тоже смеюсь. Я действительно уверен в том, что Эд преувеличивает, в конце концов, здесь, среди жестокости, я встречал достаточно человечности.
- Все будет хорошо, Эдди, все будет хорошо! – повторяю я между поцелуями. Кожа Эда пахнет цветами, и теплый запах сушеной лаванды и вереска сводит меня с ума.
- Иногда мне кажется, что я люблю тебя, - слышу я невесомый шепот над ухом.
А потом я проваливаюсь в лавандовый одурманивающий жар.

URL
2011-07-10 в 14:45 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
28 октября 1990 года
- Нас поставили тренироваться в пару, - Сильвия улыбается, по-детски самодовольно. Ветер развевает ее короткие волосы, остриженные неловко, неумело, словно наспех.
- Я безмерно счастлив, - улыбается Эд краешками губ, и в этой улыбке нет привычного сарказма, - зачем ты обрезала свои косы? – в его голосе слышна легкая грусть, он тянется к волосам Си, но та лишь встряхивает головой.
- Стали мешать, - смеется она, - тебе их так жаль? – в ее голосе провокация, в ее движениях, в ее мимике – провокация, она вся – одна сплошная провокация… И форма на груди расстегнута неприлично низко.
- Тебе шло, - ухмыляется Эд, между ними – невидимый бой, - застегнись, ты похожа на дешевую шлюху.
Сильвия весело фыркает:
- А ты так часто имел с ними дело, Эдди?
Легкой краски на щеках Эдварда хватает, чтобы чертова метиска расхохоталась, наслаждаясь победой.
- А тебе нравится, малыш, - нарочно вульгарно подмигивает она мне, скользнув языком по прижатым к губам пальцам. Вновь заливается смехом, по-детски хулиганским, разворачивается к нам спиной, и вильнув пару раз бедрами, срывается с места, и уносится прочь, ухахатываясь. Эдди молча сжимает кулаки.
Мне неприятно до тошноты, но я не могу не думать об этом неприличном, пошлом, завораживающем жесте.
- Шлюха и есть, - качает головой Эд. В его глазах неуловимая, непонятная мне, печаль.

Луна медленно ползет по небу, и волосы Эда в ее слабом свете кажутся стальными. Я кутаюсь в одеяло, не в силах согреться. Эд дремлет, уткнувшись носом в подушку. Я осторожно пропускаю между пальцев шелковистые пряди.
- Сильвия влюблена в меня, - Эд внезапно открывает глаза, - будь снисходителен к ней.
- Я думал ты спишь.
- Я мало сплю.
Я прижимаюсь к теплому боку. Тонкая рука безвольно падает на мою спину.
- Ты кажешься очень хрупким. Словно стеклянный.
- Я из стали, - ухмыляется Эд и кладет подбородок мне на макушку, - а ты из пушистого меха. Маленький ручной зверек.
- Ты плохо меня знаешь, - теплая кожа от моего дыхания становится влажной. Противореча собственным словам, я трусь щекой о горячее плечо. После недавнего секса у меня все болит.
- Ты сказочный лисенок, который верил в то, что не придется охотиться на кур.
Я хочу возразить, но Эд ныряет под одеяло с головой, осыпая мое тело быстрыми поцелуями.
- Послезавтра тренировка на выживание, - отстраненно произношу я, глядя на тонкие темные облака, проползающие мимо луны.
- Поэтому завтра мы спим, - глухо усмехается Эд, прежде чем мой член оказывается у него во рту.

Возбуждение, томное и пьяное, заставляет меня стонать и сжимать напрочь спутанные простыни уставшими руками, прогоняет сон. Заставляет шептать:
- Еще!
- Как это бывает, а?
Взлохмаченный Эд внезапно нависает надо мной, заставляя меня измученно выдохнуть от неудовлетворенного желания. Инстинктивно запускаю руку в гладкие волосы, прижимаюсь бедрами к его телу, Эд смотрит на меня не мигая.
- Сделай это, - внезапно произносит он.
- О чем ты? – я целую его подбородок, щеки, губы.
- Я хочу… - он утыкается мне носом в шею, - я хочу узнать…
Он не раздвигает мне ноги, а садится верхом, смотрит выжидательно и решительно, лишь сердце у него колотится, как бешеное.
- Я… - я не знаю что сказать. В голове проносится вихрь мыслей, но ни одна из них не задерживается. Эд ложится на меня, целует за ухом, шепчет чуть неуверенно:
- Я хочу узнать от тебя эти ощущения…
Его чуть потряхивает, он взволнован и возбужден. Что-то мгновенно переключается у меня в голове. Я представляю, что он будет стонать и всхлипывать подо мной, и тормоза у меня отказывают.
Я опрокидываю его на кровать, подминаю под себя, он действительно худой, тонкий, хрупкий, мне страшно его сломать, но я знаю, какая безжалостная сила скрыта в этих узких ладонях, длинных пальцах, в гибком бледном теле. Я целую его жадно, не думая о том, что надо делать дальше, а сам Эд почти не отвечает, сосредоточенный на собственных ощущениях.
- Расслабься, - жарко шепчу я ему на ухо, как он мне когда-то, глажу его тело, немного неуклюже, неловко, стараясь копировать его ласки. Он вздрагивает подо мной и сам разводит ноги в стороны. Я не сдерживаюсь:
- Как-то отчаянно у тебя все получается, - усмехаюсь я ему в уголок рта, поглаживая узкое бедро. Я чувствую, как он заливается краской, а затем усмехается в ответ:
- Ну, не только у меня.
- Да пошел ты, - я прикусываю его шею, он вскрикивает и смеется, прижимая меня к себе. Кусаю еще раз, и смех облегчения сменяется стоном.
- Так ты не только садист, но и мазохист? – ухмыляюсь я. Эд вцеплятся в мои плечи, и ничего не отвечает, лишь часто дышит в ответ.
- Видимо, да, - я наклоняюсь и прикусываю его сосок, он вскрикивает и выгибается подо мной. Я понимаю, что я на грани.
- Боже мой, как я хочу тебя, - шепчу я, словно в бреду, поцелуи, укусы, царапающие мне спину пальцы – я и не думал, что это способно лишить рассудка.
- Давай… сейчас… - задыхаясь, тихо шепчет он, и вновь краснеет, я не вижу, но чувствую.
Теперь я сам начинаю трусить, хотя отступать уже некуда: его ноги на моих плечах, он судорожно прижимает меня к себе, отводит глаза смущенно, когда я смотрю на него.
- Прекрати. Смотри на меня. – То ли прошу, то ли приказываю я. Он закусывает губу.
Я медлю.
- Не бойся причинить боль, - вдруг улыбается он.
- Говорю же, мазохист, - фыркаю в ответ.
Он узкий до жути, даже скользкие пальцы еле входят в него, но он правда мазохист, шипит и просит еще. А я не представляю, что делать дальше, как это вообще возможно – протиснуться в столь узкое отверстие…
Задеваю пальцами что-то внутри его тела, и он вцепляется в мою руку.
- Еще…
Он смотрит на меня, забыв про смущение, про страх, про боль.
- Еще! – я трахаю его пальцами, а он мечется подо мной, выгибаясь, приподнимаясь, запрокидывая голову, бормоча что-то невнятное.
- Еще. – Он не в силах говорить, он не в силах просить. Я не в силах ждать.
Но я все равно жду его просьбы.
- Трахни меня, - одними губами шепчет он, но этого достаточно, теперь мне плевать на все. Я вхожу в него медленно, я схожу с ума от физических ощущений, я пьян этим новым удовольствием.
- Двигайся, - просит Эд, когда я, наконец вхожу до конца.
- Привыкни…
- Двигайся!
- Тебе больно…
- И что? Двигайся, твою мать! – он резко дергает мои бедра на себя, словно требуя, чтоб я вошел еще глубже.
- Напросился, - рычу я ему в плечо, - ты псих, ты извращенец, ты… - но он лишь вскрикивает с каждым толчком, запрокинув голову, а когда я, потеряв контроль, начинаю двигаться быстрее – даже перестает кричать, лишь стонет и кусает губы, и я не могу понять больно ему или хорошо, но внезапно он сжимается вокруг меня и вцепляется зубами мне в плечо, и я тут же кончаю в него, содрогающегося в оргазме, чувствуя, как теплая сперма стекает по моему животу.

URL
2011-07-10 в 19:24 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
5 ноября 1990 года
Седьмой день дождь льет, как из ведра. Седьмой день я барахтаюсь в грязной жиже, прячусь в ледяных камнях, задыхаюсь, карабкаясь по отвесным склонам, цепляясь за бурую от крови траву. Седьмой день под перекрестным огнем, на холодном ветру, с подкатывающей к горлу тошнотой от перегрузок, без еды и сна, со слабостью от температуры, с раздирающим кашлем и свистящей болью в груди. Нас травят автоматчиками и собаками сегодня, и те, кто решил, что после минувшей бойни можно расслабиться, остались лежать у подножия холма, напичканные пулями и регенераторами, и санитары машинами отправляют их в госпиталь. Осталось продержаться три дня – всего лишь ради плюсика, не глядя поставленного небрежной рукой. Все, о чем я мечтаю сейчас, это кусок жареного сала с горбушкой хлеба. Жареное сало с хлебом пять дней подряд, тем, кто справлялся с заданиями, а пару дней назад кормежку отменили вовсе.
Я стреляю, не раздумывая, в тень между камнями, и под чужое чертыхание и стоны, скатываюсь с холма. На самом деле можно было бы и не стрелять, но мы все здесь озверели, и чужие страдания означают, что на эти несколько секунд ты победил, пока еще чья-то пуля не найдет уже твою спину. Я чувствую жар от автоматной очереди, пророкотавшей надо мной, и слышу чужие сдавленные ругательства и обезумевший собачий лай, и не глядя, срываюсь в обрыв, надеясь, что падать придется хотя бы не на камни.
Я никогда не думал, что мокрая, перепаханная взрывами земля, может быть столь приятной на ощупь. Я все-таки скатился по острым, хоть и мелким камням, чтобы, наконец ухватившись за какой-то валун, спрыгнуть в наполовину залитую водой воронку. Вылезать не хочется. Я понимаю, что еще пара минут в ледяной воде – и воспаления легких мне не избежать, но двигаться сил больше нет. Я готов сдохнуть в этой луже, лишь бы не нестись никуда больше, каждое мгновение ожидая выстрела в спину. Безумно хочется спать. Я понимаю, что я рискую уже не проснуться, но недельная усталость парализует мое тело, темная тяжесть позволяет сознанию медленно-медленно ускользать…
- Умри. – Равнодушный детский голосок звучит одновременно с грохотом выстрела. Я дергаюсь в сторону еще не проснувшись, пуля исчезает в жирной земле. Еще пара мгновений – и вены на тонкой шее девчонки вздуваются под моими пальцами. Еще чуть-чуть – и детские позвонки хрустнут. Я никого не убивал – так. Я медлю.
- Крис, стой! – я оборачиваюсь на голос. – Ни фига себе у тебя реакции, - запыхавшийся Эд еле держится на ногах, потом не выдерживает и утыкается мне лбом в плечо.
- Это твое? – я поднимаю сдавленно хрипящую девчонку за шиворот, в точь-точь, как когда-то Кроуфорд Джея, и швыряю Эду под ноги.
- Мое, извини, недавно выдали, - Эд треплет берсерка по мокрым волосам, девчонка вцепляется в его руку и совсем по детски прячется за его спину, словно не она только что стреляла в меня в упор.
- Эрика, ты чего? – Эд садится на корточки и берет в свои ладони маленькую лапку. – Зачем ты хотела его убить?
- На нем форма Шнайдера, - сухо и злобно отвечает существо и отводит глаза. Мне кажется, она готова расплакаться.

Мы сушим вещи под каменистым навесом, кашляя от едкого дыма отсыревших веток.
- Хорошо быть полипсиоником, - фыркает Эд, подкидывая в огонь ворох относительно сухого мха.
- Экономия на зажигалках?
- Экономия на нервах, - морщится Эд, ветки в дальних кустах с треском ломаются, чтобы через несколько секунд шлепнуться нам под ноги. Девчонка-берсерк смотрит на Эда не мигая.
- Она что, никогда не видела телекинетиков? – я не испытываю особой симпатии к существу, которое чуть меня не убило, но девчонка выглядит настолько несчастной, что хочется ее пожалеть.
- Видела, - Эд притягивает девочку к себе, - но единственное, что она помнит, как они пытались ее убить. Как разводят костры при помощи дара – ей точно не приходилось видеть.
На самом деле девчонка старше, чем мне показалось на первый взгляд, ей лет десять-одиннадцать, но она настолько маленькая и худенькая, что я ей сперва дал не больше семи. На удивление длинные для берсерка волосы заплетены в две тонкие растрепанные косы. Сидя у Эда на коленях, она деловито перезаряжает пистолет.
- Ты обладаешь даром дружить с берсерками, - усмехаюсь я, присаживаясь рядом. Огонь костра не приносит тепла, меня лихорадит, у меня жар. Голова кажется чугунной.
- Она просто ребенок, - пожимает плечами Эд, - она такая же, как и мы с тобой, только еще более затравленная, запуганная, озлобленная.
- Ты хороший, - девчонка гладит Эда по плечу, - и ты тоже, - поворачивается она ко мне, затем сползает с колен Эда и забивается между нами, - а еще ты горячий, - сонно лепечет она, прижимаясь ко мне своим ледяным тельцем.
- Она возраста моей сестры, Эд, - шепчу я, глядя в темнеющее небо. Эд набрасывает на нас ворох почти высохшей одежды, и затем сам зарывается в него. Он ничего не отвечает, и мы долго молча смотрим на облака. Когда появляются первые звезды, мы уже спим.

URL
2011-07-10 в 19:53 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
6 ноября 1990 года
- Miego-noriu-saldaus-miego-nimanau-ku- gulti…
Я просыпаюсь нехотя, тяжело, веки кажутся налитыми свинцом. Ослепительно яркое солнце медленно выползает из-за гор, свет режет глаза, и я утыкаюсь лицом в сухой мох, служивший нам подстилкой.
- Miego-noriu-saldaus-miego-nimanau-kur-gulti-jauciu-kieme-merguzyte-nezinau-ka-veikia…
Девочка-берсерк заплетает косы, сидя на камне. Высохнув, они из темно-русых превратились в огненно-рыжие, почти красные в лучах рыжего утреннего солнца. В песенке, которую она мурлыкает, я не могу разобрать ни слова.
- Siusciau-pasla-ir-tarneli-ka-mergyte-veikia…
- Это на каком языке?
Девочка вздрагивает.
- На литовском, - через некоторое время нехотя отвечает она.
- Она литовка, - Эд, голый по пояс, победно протягивает мне неопознанной породы птицу. – Первый раз охотился, - он просто светится от счастья. Меня же тошнит при мысли о еде, я захожусь раздирающим кашлем.
- К-кхак она… как она…может быть… литовкой? Она же… бхер-бхер-серрк! – ощущение, что легкие у меня забиты горячими камнями. Я гоню прочь мысль о том, что все же придется встать.
- Она привозная, ее не выводили, - хмыкает Эд.
– В смысле?
- Не все берсерки искусственно рожденные, некоторые серии делают из обычных детей.
- Из обычных детей?! - У меня мороз пробегает по коже. Сколько их было, таких маленьких и жестоких. Сколько раз я успокаивал себя мыслью о том, что стреляю не по людям, по монстрам в детском обличье, по биороботам, по машинам. Сколько из них было когда-то просто детьми, обычными нормальными детьми.
- Они все просто дети, - вслух отвечает моим мыслям Эд, - какая разница, как они рождены.
Неожиданно он резко разворачивается и со всей силы засаживает нож в дерево по самую рукоятку.
- Ненавижу Шнайдера, - зло шипит он.
Я даже не спрашиваю почему.
Девочка обнимает Эда сзади, уткнувшись лицом в его спину.

В ущелье идет бой. Еще два дня, всего два дня – и можно будет пить горячее молоко, спать на кровати и есть четыре раза в день. Можно будет стоять в душе под горячей водой, проклиная паршивое мыло, просыпаться в шесть утра, а не в четыре, слушать нудные лекции и жаловаться всего лишь на тошноту и головную боль после лабораторных часов. Всего два дня – и проклятые Альпы останутся позади, на юге, превращаясь в дикий сон, приснившийся в автобусном кресле. И если не слишком долго разглядывать деревеньки и города по ту сторону стекла – можно будет поверить что у тебя в жизни все невероятно хорошо.
Я не хочу думать о том, что для рыжей девочки-берсерка ничего не изменится, ее ждут все те же боль и страх.
- Будь осторожен, - шепчет мне в ухо Эд, пока я привычным жестом глотаю стимуляторы. – Пошли, Эрика.
- Вы тоже будьте осторожны, - улыбаюсь я им.
Рыжая девочка улыбается мне в ответ.

- Где черти тебя носили, дрянь?! – орет Шнайдер, отвешивая мне пощечины. – Пять суток карцера! Дезертир! Слабак! Трусливая скотина!
Я почти не чувствую боли, я сосредоточен лишь на том, чтобы не подумать про Шнайдера ничего плохого, иначе пятью сутками карцера я не отделаюсь. Карн смотрит в мою сторону, ухмыляясь, кажется, его невидящие глаза разглядывают меня.
- Стойкий мальчик, - хмыкает он в усы, когда голос Шнайдера перестает отдавать болью в висках.
- Тряпка, - презрительно кривится Шнайдер. – Слюнтяй. Хуже того, портит мне Кроцника - дружки, чтоб их черти взяли.
- Чем это? – Карн озабоченно приподнимает бровь.
- Да соплями своими! Приручили тут парочку берсерков, носятся с ними как старая дева с цыплятами, смотреть тошно!
- Да тебе то что? – гогочет Карн, - им же хуже потом будет. А не подходят – отдай мне.
- Да пошел ты, - сплевывает Шнайдер, - ты и так Кроцника загонял, помешан уже на пирокинетике, пол-лаборатории мне спалил. Портишь мне ученого. Лучше этих паршивок-телепатов гоняй, а то нос задирать научились, а как выстрелы услышат – так в рассыпную и деру, только убегать и умеют, разгильдяи… Что стоишь?! – рявкает он в мою сторону, - марш отсюда до дежурного! Арест и пять суток карцера, я сказал, к двум последним дням тренировки не допущен, тест не сдал!
- Отдай его вместо карцера на пару дней ко мне в Фарблос, - задумчиво покручивает ус Карн, - если справится – ставь ему плюс и снимай арест.
- Да забирай нахрен, мне он даром не нужен, только воду мутит, - Шнайдер сует Карну в руки пакет с моими документами, - будь моя воля – вообще б его тебе сдал, если б не Димтер. За него никто гроша ломаного не даст.
- Поглядим, поглядим, Кроуфорда ты в свое время тоже списал, - смеется Карн.
- Тоже еще одна бестолочь слюнтявая потому что, - фыркает Шнайдер. - И дара с гулькин нос.
- Один ты у нас таланта невзъебенного, - Карн, гогоча, треплет Шнайдера по плечу, - а ну, пошли, - кивает он мне, будто и правда меня видит. – Посмотрим, кого это Кроцник себе в друзья вдруг выбрал.
Шнайдер за моей спиной продолжает бурчать под нос какие-то ругательства.

- Вот так подарочек, - Сильвия, развалившись на сидении санитарного грузовика, бесстыдно разглядывает меня. – И за какие такие прегрешения нашего ангела сослали в этот ад? Ты в курсе, что здесь стреляют, солнышко? Здесь не место для вечерних прогулок, - Сильвия самодовольно улыбается, ее белоснежная улыбка одновременно злит меня и смущает, я не нахожусь, что ответить.
- Си-Сииии, - напевает Эд где-то внутри грузовика, - Сиии-Сиии, я нашел еду! И даже термос с кофе! Ты слышишь меня, Си? – взлохмаченный Эд высовывается наружу.
- У нас гости, Эд, - Лин, по-кошачьи потянувшись, спрыгивает с водительского кресла. – Полагаю, ты будешь счастлив.
Она зло щурится и целует Эдварда в щеку. Он не сопротивляется, как обычно, лишь перепугано
3 смотрит на меня. На меня внезапно накатывает ревность: что вообще происходит между ним и этой девкой?
- Что-то случилось, Крис? – подходит он ко мне. – Почему ты здесь?
- Вместо карцера, - невесело усмехаюсь я в ответ.
- Ну что ж, достойная замена, - облегченно смеется Эд. Сильвия презрительно кривится, глядя на нас.

Сало, жаренное с чесноком, черствый хлеб и чересчур сладкий кофе. Я давно не был так счастлив. Выстрелы стихли, и мы наслаждаемся передышкой, сидя в тени грузовика, прислонившись к колесу. Эрика крутится рядом с нами.
- А ну брысь отсюда, - шикает на нее Сильвия.
- Иди к черту! – огрызается девчонка, ее глаза светятся ненавистью. Сильвия резко вскидывает пистолет.
- Ты что себе позволяешь?!
Девчонка не двигается с места и смотрит в упор на Лин. Эдвард накрывает пистолет Сильвии своей рукой.
- Успокойся, Си.
- Если эта мразь не угомонится, я ее пристрелю!
- И тебя спишут, - зло ухмыляется Эд, щелкая метиску по носу.
- А будешь так делать – пристрелю и тебя! – брезгливо фыркает Сильвия, подскакивая на ноги. – Развел тут приют убогих, тряпка!
- Ну-ну, - Эд, еле сдерживает смех и старательно закусывает губу, - маленькая-маленькая злая Си.
- Пошшшшел ты!
- Нет, это ты пойдешь, - смеется Эд, - к Карну за заданием. И это приказ!
Лин щурит глаза, и стакан с горячим кофе выпрыгивает у Эда из рук, Эд ловит его на лету, в стакане – куски льда.
- Спасибо, что испортила мне кофе, - уже не сдерживаясь, заливается смехом Эдвард. – А теперь – пять минут тебе на все про все! Вперед!
- Скотина, - шипит Сильвия, скрываясь за грузовиком, - когда-нибудь я донесу на тебя, ублюдок!
- Дурочка… - ласково бормочет Эд. – Эрика, иди сюда, я тебя накормлю.
Я закрываю глаза, положив голову Эду на плечо. Приятная ватная дрема постепенно обволакивает меня.
- Она плохая, - слышу я сквозь сон голос Эрики, - она злая.
- Она просто маленькая и глупая, Эри… И у нее стопроцентная адаптация…
- Все равно она плохая, - ворчит девчонка-берсерк. Больше я ничего не слышу. Я сплю.

Я просыпаюсь от тряски и нестерпимой головной боли. Я не знаю, как я очутился внутри автомобиля. Грузовик несется по ухабам и рытвинам, рискуя перевернуться, Эдвард матерится, вцепившись в руль, Сильвия сосредоточено смотрит в окно.
- Проснулся, сахарный мальчик, - бросает она мне, не отворачиваясь от окна.
- Отъебись, - по-моему я впервые огрызнулся на Лин, но голова болит гудящей, свербящей болью, как при перегрузках дара. Тошнота подкатывает к горлу.
- Карн сссука! – шипит Эдвард, чудом уворачиваясь от взрыва, - сделай же что-нибудь, Си!
- А я чем занимаюсь?! – голос у Лин надломанный и охрипший, - здесь же проще стрелять!
- Против ментальный атак? Удачи! Да чтоб тебя, сдохни, тварь! – Эд резко выворачивает руль, позади нас громыхают выстрелы, слева от нас горящий комок с воем скатывается с обрыва.
- Жестко, - я потираю вески. Воздух дрожит от ментального напряжения, словно каждому дар выкрутили на максимум, я чувствую, как мои щиты не просто рвутся – расползаются, как гнилая ткань в кислоте.
- Это из-за него, спорим, - Сильвия хрипит все сильнее, - Карн, эксперименты ставит на нем! Свалился на нашу голову, гений! Сейчас вон подохнет от перегрузок!
- На себя посмотри, - вновь огрызаюсь я.
- Ну тогда не сиди здесь как мешок с …, - орет мне в ухо Сильвия, но вокруг мне уже бурлящая, шумная, пульсирующая тьма.

URL
2011-07-10 в 20:14 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
«Дар – это море, - говорил Лекс, - в нем можно утонуть, а можно научиться плавать. Мысли людей – это тоже море, они высасывают из тебя силы, они сводят с ума. Плюй на них, посылай это безумие к черту! Когда много противников и не знаешь с кого начать – собери их мозги в одно целое, будет проще сосредоточиться и ударить. Плавай, плавай, мелкий, и ничего не бойся!»
Неправильно. Рискованно. Опасно. Запрещено, в конце концов! Даже двух человек одновременно сложно контролировать, «держать на поводке» как говорят здесь,чего уж рассуждать о большем… Никто не знает, кроме Эда, Кроуфорда и Лекса, как порой я спасался на тренировках.
- Нифига себе! – Эд часто дышит, прислонившись лбом к рулю. Сильвия лежит без сознания. Мы стоим посреди дороги. Руки у Эда трясутся.
- Что это было? – спрашиваю, я сглатывая, тошнота нарастает с каждой минутой.
- Это ты меня спрашиваешь, - криво усмехается Эд. – По ощущениям – будто меня придавили прессом и пустили ток. Ты выборочно это делать не умеешь? Ты же нас чуть не угробил!
- Я не хотел никого убивать… Я просто хотел всех отключить….
- Обезьяна с гранатой, честное слово! – Шипит Эд, заводя мотор, - Страшно представить, если б ты действительно хотел кого-нибудь убить.
Машина подрывается с места.
- Зачем кого-то сейчас убивать, Эд?
- Да потому что это тренировки Фарблос, придурок!
- И…
- Заткнись!
Позади нас раздаются взрывы.
- Ты?...
- Заткнись! – еще раз рявкает Эд, прижимая мою голову к коленям. Пули пробивают стекло и свистят над головой, чудом не задевая Сильвию, врезаясь в мягкую обивку сидения.
- Видишь, как здесь весело, - кашляет Эд, петляя по полузаросшей дороге, ведущей в горы. Воздух постепенно становится невыносимо резким, горько-сладким, я тоже кашляю, мне теперь совсем нечем дышать. Тошнота становится нестерпимой.
- Разбуди Сильвию, - севшим голосом шепчет мне Эд. – Они пустили газ.
Дымящаяся, пылающая огнем долина остается внизу.

Земля дрожит под ногами, мы с шипением выбираемся из кабины. Бензин кончился. Хрупкая кабина грузовика хотя бы создавала иллюзию защищенности, сейчас вновь начинает оглушать ощущение наведенных со всех сторон на тебя прицелов.
- Старая развалина! – Сильвия с силой пинает колесо.
- Нам нужно уходить, - тихо говорю я. – Темнеет.
Эд задумчиво разглядывает алое, медленно блекнущее небо и почти черные в сгущающихся сумерках горы.
- Темнеет – это хорошо, - так же тихо отвечает он мне. – Пошли, Си…
Сильвия неприязненно хмыкает, но ничего не говорит.
- Стоять! - равнодушно приказывает голос из темноты. Мы замираем на месте.
Остановивших нас трое. Двое мне совершенно не знакомы, а одного, самого мелкого, я видел несколько раз мельком на тренировках, кажется, он оракул, но я не уверен.
- Не самое лучшее время для прогулок, - хмыкает тот, что повыше и, видимо, постарше, на вид ему лет шестнадцать.
- Да ладно? – Сильвия вызывающе улыбается, - а я все думала, кто придет и запретит мне разгуливать по ночам в сомнительной компании? Может, еще более сомнительная?
Она выхватывает пистолет так быстро, что даже я не успеваю заметить. Лает в горах эхо от выстрела, мальчишка оракул держится за плечо. Автоматная очередь ослепляет и оглушает, и наши движения в огненных вспышках напоминают безумный стремительный танец.
- Черт, - зло шипит один из них, и во внезапно наступившей тишине его голос кажется раскатами грома. – Кажется, мы нарвались на Фарблос…
Сильвия зло усмехается. Эдвард бросает на них взгляд, и вокруг наших противников мигом вспыхивает огненное кольцо. Они в ужасе пытаются отпрянуть от огня, но его жар по всюду.
- Не бойтесь. Я всего лишь хотел вас разглядеть. Пока. – Самодовольно хмыкает Эд. – Кто вы и что вам нужно?
- Была тренировка, - нехотя, после паузы, наконец-то подает голос то, кто постарше, - тренировки на анализ… Мы ушли далеко, и дар вдруг как заблокировали.
- Крутой у тебя радиус действия, - поворачивается ко мне Сильвия, презрительная усмешка с ее губ, впрочем, так и не сошла.
- Аналитики, значит… - Эд равнодушно разглядывает неудачников, - Плохие аналитики. Оракул, да? – он наводит на мальчишку пистолет, тот невольно зажмуривается. – Знаешь, что за зависимость от дара тебе грозит списание на пятый уровень?
- Тебе то что? – фыркает старший, - тебе-то что нужно?
- Просто хочу узнать, вы уверены, что хотите жить?
- Совсем дурак?! – почти кричит третий.
- Недопройденная адаптация, зависимость от дара, неумение контролировать эмоции, переоценка собственных возможностей, недооценка возможностей противника…
- Списание минимум до четвертого уровня, - веселится Сильвия.
- Так вот, хотите еще жить? – повторяет Эд, уже опуская пистолет.
- Жить все равно лучше! – почти истерично кричит третий, остальные двое молчат.
- Ну и глупо, - почти с грустью бормочет Эд. Кольцо вокруг мальчишек исчезает.
- Вырубай их и уходим! – начинает дергаться Лин, - сами виноваты.
- Крис, помоги.
Отключить сознание несложно. Надеюсь, за два часа мы успеем уйти. Впрочем, они точно нас преследовать не будут.
- Эд, пошли! – дергает его за рукав Лин. Эдвард стоит и разглядывает ровно дышащих, будто спящих, людей. Достает пистолет и выстреливает в каждого.
- Ты рехнулся?! – восклицаем мы вдвоем с Сильвией.
- Их должны были списать до седьмого. Я увидел.
- И что?! – я чувствую, как дрожат у меня губы.
- А то, что уже на пятом больше трех месяцев, кроме берсерков не выдерживает никто.
- Гуманист хренов, - хмыкает Сильвия.
- Ну скажи, скажи, что ты рано или поздно на меня сама донесешь, - пытается улыбнуться Эд.
- Придурок, - цыкает на него Сильвия. А мне просто нечего никому сказать.

В долине тихо и пусто. В рабочем состоянии осталось всего несколько команд, остальные Фарблос, напичканные регенераторами, под кислородными масками отправлены в Розенкройц. Начинается дождь. Тяжелые капли будто нехотя падают на выженную землю.
- Молодцы! – довольно улыбается в усы Карн. - И как вы спаслись?
- Поднялись в горы на грузовике, - лакончно отвечает Эд.
- И как вам перегрузки? – спрашивает полковник с издевкой.
- Ну живы ведь! – Сильвия нетерпеливо переминается с ноги на ногу.
- А ты, - Карн тыкает пальцем в мою сторону, - ты ведь не так бесполезен, как о тебе говорит Шнайдер, верно?
Амриш провоцирует меня, я знаю. Но как реагировать на его провокации – не понимаю. Эд все решает за меня.
- Он может держать «на поводке» несколько человек сразу, и выключать их одним махом, вплоть до временной блокировки дара. Если бы не Крис, мы бы не выжили.
- А ты, Лин, что скажешь?
- Подтверждаю, - как обычно недовольно фыркает Лин. – Мы свободны?
- Твоя наглость, девочка, безгранична, - хохочет Карн. - Идите прочь отсюда. Через час новый бой. Тебя, - он опять показывает в мою сторону, - я не отпускаю. Поработаешь пока с Кроцником, а завтра разберемся.
- Есть, - устало киваем мы в ответ. Карн продолжает ухмыляться своим мыслям.

- Привет, - мы подскакиваем на голос одновременно. Эрика кидает Эду под ноги увесистый мешок.
- Мы украли у Шлессера немного еды для тебя. Ну, для вас, - она кидает в сторону Сильвии неприязненный взгляд.
- Ничего себе немного, - я приподнимаю мешок, не то, чтоб он был сильно тяжелым, но для обычной одиннадцатилетней девчушки его невозможно было бы даже приподнять.
- Кто это мы? – недоверчиво щурится Эд, пока я копаюсь в продуктах.
- Джей, – коротко отвечает Эрика. - Его вернули. Только он теперь… странный. - Она недоверчиво косится на Сильвию. - Его сейчас приведут, он теперь твой.
- А ты? – обеспокоенно спрашивает Эд. Сильвия со вздохом начинает уплетать колбасу, не сводя глаз с девчонки.
- А меня переводят в Критекер, - равнодушно отвечает она. А затем порывисто, по-детски, утыкается Эду лицом в грудь.
- Я буду скучать по тебе, ты хороший!
- Там, я уверен, будет лучше, чем здесь, - смеется Эд, гладя девочку по голове.
- Ну вас к чертям собачьим, я пошла! – раздраженно шипит Лин, - смотреть невозможно!
- Чтоб ровно через сорок минут была тут, поняла?! – Эд кричит ей вслед с улыбкой.
Что ответила на это Лин, я не расслышал.

URL
2011-07-10 в 21:34 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Джея привел лично Шнайдер. Долго говорил с Кроцником о чем-то в стороне, потом выдал ему в руки пухлую папку и передал берсерка. Тот действительно вел себя странно: то рычал, то дергался, то зачем-то проклинал бога. Эд в сторону Джея почти не смотрел. Когда они наконец-то вдвоем вернулись ко мне, Эрика уже спала, свернувшись клубочком и положив голову мне на колени.
- Есть хочешь?
Эд отцепил от берсерка поводок. Тот только что-то рыкнул в ответ.
- Я и не надеялся уже увидеть тебя живым, - Эд протягивает берсерку шмат сала с хлебом. Тот долго изучает продукты, а потом с рычанием проглатывает все в считанные секунды.
- Ты правда странный, - смеется Эд.
- Седьмой уровень. – Хрипло, после паузы, отвечает Джей. Затем, подумав, добавляет. – Бог не справедлив.
- Однозначно, - продолжает смеяться Эд.
- Вы рыжие, - вновь хрипит берсерк, - рыжий цвет не нравиться богу.
- Ты-то откуда знаешь, - сонно бормочет Эрика у меня на коленях.
- Я видел его! Но он не хочет говорить со мной! – рычит Джей. Эд внимательно изучает бумаги.
- Ну, - наконец захлопывая папку, усмехается он, - если он тебе не отвечает, значит ты все-таки не так безумен, как здесь написано.
- Он все равно ответит мне, - упрямо хмурится берсерк, доставая из мешка с едой термос с кофе. Едва он делает первый глоток, как вой сирен объявляет начало боя.

Короткими перебежками между взрывами мы носимся от воронки к воронке, я с Эдом, Джей с Эрикой.
- Он чувствует опасность, а вы нет, - туманно пояснил Эд, прежде чем схватить меня за руку и побежать.Он умудряется упасть ровно за секунду до следующего взрыва, утягивая меня за собой, и именно поэтому мы еще живы. Не знаю, как Джей, а я безмерно благодарен богу как минимум за то, что Эд родился полипсиоником.
- Где же, ну где же она! – повторяет как заведенный Эд, - где эта дуреха?
Бой начался полчаса назад, Сильвию мы так и не дождались, и Эд кинулся искать ее по всему полигону, разумеется втянув в поиски нас. Впрочем он командир, а приказы не обсуждаются.
- Ты так привязан к ней? – задаю я неуместный сейчас вопрос. За эти сутки не то что бы я проникся к Лин особой симпатией, но я к ней привык, и она даже почти перестала меня раздражать. Однако я понимаю, почему Кроуфорд так ревновал ее к Кроцнику, видимо по тому же, почему я ревную его к ней.
- Сильви, дрянь! – шипит он себе под нос, - найду – убью! Где ты? Сильви! Сильвииииии! – начинает кричать он, бездумно стараясь перекричать взрывы.
- Ложись! – кричу теперь уже я, утягивая его за собой в какую-то воронку. Нас засыпает землей.
- Живы? – Эрика трясет меня за плечо. – Мы нашли ее…
- Что с ней? – Эд медленно поднимается на ноги, кажется, его слегка контузило.
- Пошли, - ничего не отвечает Эрика, поджимая губы. – точнее, поползли...
И мы ползем медленно, осторожно по перепаханной, нашпигованной взрывчаткой земле, ползем целую вечность, прежде чем наконец-то ни выползаем за границу полигона, чтобы тут ухнуть в сырой травянистый обрыв.

То, что осталось от Сильвии, не поддается описаниям. Видимо, ее задело взрывом, потому что у нее разворочено полщеки, а на месте правой половины тела – кровавое месиво. Я вижу судорожно вздымающуюся на горле вену, не прикрытую кожей, и понимаю, что меня сейчас начнет тошнить.
- Регенераторы! – выдыхает побледневший Эд, - срочно!
- А поможет? – равнодушно спрашивает Эрика. Вот уж она точно к Сильвии никогда не питала теплых чувств.
- Поможет! Срочно! Это приказ! Достань, где хочешь! – кричит на нее Эд, я впервые вижу его в таком состоянии, руки у него трясутся. Эрика недовольно кривится и исчезает, Эд дрожащими руками разрывает пакет с регенераторами из своей сумки.
- Си, Си, ты слышишь меня? Я сейчас…
- Лицо… - Еле слышно выдыхает Лин, - лицо, Крццц-ник…
- Что? – не понимаю я, но Эд уже, сломав шприц, льет бесцветную, бесценную жидкость прямо ей на щеку.
- Зачем? - я непонимающе смотрю, как словно в отматываемой назад ленте, срастаются мышцы, восстанавливаются нервы, нарастает новая кожа.
- Шр-рамы, ели пройдет узел… - операция.. шрамы…. – полубессвязно бормочет Лин.
- А если она сейчас умрет?!
- Не лезь, - огрызается на меня Эд.
- Ччхх-ччерта с… двха… - слабым кашляющим голосом бормочет Сильвия, венка на горле вздувается все медленнее и слабее, по уголку рта стекает кровь.
- Сильви, не смей, слышишь! – нависает над ней Эд, - Сильви, девочка, ну пожалуйста, сейчас, подожди…
«Хм, я же тебе припомню потом такие нежно…!» - слышу я ее слабый мысленный голос. А затем ее сознание становится соверешенно пустым.

Как ни странно, сперва начинается хаос в голове, еще не мысли, зародыши мыслей копошатся беспорядочно в мозгу, затем вспыхивают яркими вспышками рефлексы, начинает стучать сердце, возобновляется дыхание, дрожат от перенапряжения мускулы. Организм судорожно цепляется за вновь приобретенную жизнь, через скручивающую боль и панический ужас. И я бы еще полгода назад поверил бы в чудо, если бы не знал как просто с помощью лекарств Розенкройц срастить кости, мышцы, сухожилия, нервы, второй интерлейкин закрепляет эффект, первый заставляет мозг включиться, смертельные раны за это время исчезли, умирать теперь смысла нет. Эд разбирается в этом лучше, дозировка, комбинация, последовательность… Жизнь паранорма – просто набор формул. И все равно, когда Сильвия открывает глаза, я не могу противостоять суеверному неверящему страху.
- Воскрешение мертвых оскорбляет бога, - довольно улыбается Джей. Эд кривится.
- Она и не умирала, пока нет необратимых последствий – паранорм жив.
- Расскажи это нашему пастору, - слабо шепчет Лин, морщась от боли.

Сильвия, с пожелтевшим лицом, стоит на четвереньках среди разбросанных упаковок от регенераторов. Ее тошнит.
- Не смей смотреть, - шипит она в мою сторону. Но ее качает от слабости, и я поддерживаю ее, чтоб она не упала.
- Тебе еще повезло, у тебя кости почти не пострадали, - устало бормочет Эд.
- Иди к черту! – Сильвия обессилено опускается на землю. Замерзшая Эрика, нахохлившись, сидит прижавшись к Джею и зло смотрит на Си.
- Могла бы и поблагодарить, - тихо шепчет она.
- Могла бы и помолчать, - еще более тихо огрызается Сильвия, - надо доложить Плеханову.
- А вас не спишут никого? – беспокойно спрашиваю я. Если честно, я так и не разобрался в уставе Фарблос.
- Плеханов? Её? Да никогда, - вдруг весело усмехается Эд. – А остальных и не за что.
- Недопройденная адаптация, Эдди, - качает головой Лин, но Эда здесь уже нет.
- Кофе оскорбляет бога, - в тишине выдает Джей, протягивая нам с Эрикой все тот же термос с кофе. Сильвия со стоном отползает в кусты.

URL
2011-07-12 в 13:52 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
27 ноября 1990 года
Неправдоподобно яркое вечернее солнце пытается спрятаться за облетевшими деревьями. С тех пор как уехал Кроуфорд – прошло больше полугода, а я и не вспоминал почти о нем. В сердце начинает пробираться обычная предзимняя тоска. Трава на северных склонах холмов уже тронута инеем, цветы давно пожухли, лишь дикая сирень упрямо зеленеет внизу. Год назад, примерно в это же время, мы стояли с Кроуфордом у часовни, и молча слушали, как разлетаются по долине гулкие звуки органа, сливаясь на западе со звуками выстрелов. Тогда впервые я почувствовал себя взрослым рядом с ним, почувствовал себя равным. Сдержанный восторг переполнял тогда мое сердце.
А сейчас я думаю о том, что отдал бы полмира просто за возможность прислониться к нему, чтобы он по братски потрепал меня по голове, сказал что-нибудь вроде: «О чем задумался, мелкий?» Я слишком много пережил за этот год, чтобы начать ценить детство. Теперь, когда я стал сильным и взрослым, я понял, как ценна слабость, понял, как рано повзрослели мы все, мальчики, которым после тренировок в горах не интересно играть в футбол, девочки, которые и забыли, как выглядят куклы. Нас не интересует мода, музыка, карманные деньги, здесь этого просто нет, нас волнует только, где достать алкоголь, сигареты и внеплановую еду, главная наша цель – выжить, главная наша мечта – вырваться отсюда.
Я вспоминаю, в детстве, давно – так хотелось произвести впечатление, так хотелось доказать всем, и прежде всего себе, что ты сильный, умный, смелый. И я, вместе с уличными мальчишками, стрелял бумажными пистонами по воробьям, перебегал дорогу под носом у автомобиля, отжимался на спор и соревновался с одноклассниками, кто лучше напишет тест. Каким бессмысленным и глупым кажется это сейчас. Ни один спорт не научит вас уворачиваться от пуль, прыгать с четвертого этажа, висеть полночи над пропастью, ухватившись в последний момент за какой-то камень. Никакое позерство не покажет вам как на самом деле ценна и ничтожна любая жизнь. Никакая школа не научит так разбираться в химии, биологии и оружии, впрочем, что знают о биологии все эти школы? Здесь создают живых людей и воскресают мертвых, здесь убивают эмоции и вкладывают ложные воспоминания, здесь давно победили человеческую природу, и одна ампула интерлейкина может как спасти человека, так и превратить его в монстра.
Горит огнем осенний закат, вечерний сумрак обволакивает землю ледяными тенями… Бескрайние холмы, выжженные полигоны, темнеющие вдалеке поля с россыпью огней аккуратных искусственных деревушек, парк, кладбища, жилые и учебные корпуса – бесконечная земля Розенкройц, государство в государстве. Ни пограничные зоны, ни блок-посты, ни цветные картинки школьных атласов не имеют никакого значения. Все это мишура, фикция, спасительные сказки для тех, кого не коснулся этот запредельный мир. В моей памяти – иная карта, иные цвета, и Германия поделенная на две части, почти как раньше, только не с севера на юг, а с востока на запад – два ярких пятна, красное и синее, территория Розенкройц и территория Эсцет. Солнце высвечивает очертания гор на юге, а Альпы, как и на карте, алеют в его блекнущих лучах.
Кроуфорд говорил, что мечтает разрушить этот чудовищный мир, погрузить его в хаос, смешать синий с красным, разбавить все белесо-желтым цветом Критикер, уничтожить эти проклятые незримые границы, и плевать на баланс и хрупкое равновесие сил, этот тройственный мир – мир разрушения и ненависти,у которого нет будущего, просто потому что его настоящее непоколебимо.
Он говорил об этом редко, с жаром, сбивчиво, или наоборот – холодно и размеренно, но неизменно потом смеялся легкомысленно и трепал меня по волосам:
- Мечтать не вредно…
А я не понимал его тогда, я еще ничего не видел и ничего не знал, я просто жил в маленькой ледяной каморке, проходил обследования раз в неделю, слушал нудные лекции и ждал ночи, когда можно будет раствориться в требовательных ласках Кроцника. Я слушал Кроуфорда и думал о том, как я хочу его, бездумно кивая его словам и уверяя, что все будет как он захочет, и тосковал по дому, надеясь когда-либо вырваться отсюда.
Тяжелые звуки органа привычно разливаются по долине. Тлеет дешевая крепкая сигарета в моих замерзших пальцах. Лают собаки на полигоне, охранники перекрикиваются озлобленно и лениво, громыхают ворота, сигналят грузовики с продуктами, неразборчиво ругаются водители. Я знаю, что даже если выберусь из Розенкройц, я просто попаду в другой цветовой сектор. Трехцветный мир не выпустит меня никогда.

URL
2011-07-12 в 13:54 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
29 ноября 1990 года
Спутанные простыни. Жар, как в лихорадке. Ветер, врывающийся в окно, кажется ледяным.
- Иди сюда, иди сюда, - шепчет Эд, притягивая меня за шею для поцелуя, тягучего, обжигающего, влажного.
- Иди сюда, иди сюда, - раздвигает мне ноги коленом, сжимая пальцами соски, его дыхание обжигает шею.
- Поцелуй меня еще, поцелуй, - задыхаюсь я, желание чужих губ мучительно, невыносимо, - ну поцелуй же меня! Эд, Эд… - Я вцепляюсь в его плечи, я брежу этими губами, этими руками, этим телом, - ну поцелуй же! – почти всхлипываю я, выгибаясь, царапаясь, пытаюсь поймать его губы.
- Лежать, - нежно мурлыкает он мне в ухо, прижимая мои запястья к постели, не пошевелиться – эти хрупкие тонкие пальцы напоминают капкан, - если будешь дергаться – сильно пожалеешь, - так же нежно мурлыкает он, улыбаясь. – Ты же понимаешь, о чем я говорю?
Меня бросает в жар, я понимаю, я хорошо знаю эту интонацию, этот безумный взгляд, эту неконтролируемую силу, и выдыхаю резко от возбуждения, от предвкушения, смешанного с тревогой.
- Поиграем? – спрашивает Эд, ухмыляясь. Меня уже трясет, и эта дрожь действует на него опьяняюще. - Тебе страшно, тебе хочется, ты боишься, - ласково бормочет он, скользя дыханием по моей шее, лишь изредка вскользь касаясь губами, - это будет… незабываемо… - смеется он.
Игры Эда опасны, безумны, он сам безумен, а я влюблен в это безумие, жестокое, заразительное.
- Смотри, что у меня есть, - он выпускает мои запястья, но теперь я не могу даже вздохнуть, телекинетическая сила связала меня невидимыми веревками, крепко, до удушающей давящей боли, - Такими штуками мы еще не пользовались.
В его его руках – что-то блестящее. У меня перехватывает дыхание. Кажется я начинаю понимать….
- Это боевой кинжал Ферберна-Сайкса, - облизывается Эд, - образца 1941 года. По-моему, идеальный вариант.
Мое сердце колотится так, что готово выпрыгнуть из груди.

- Я могу сделать с тобой, все что за хочу, - выдыхает Эдвард прямо над ухом. Острый клинок упирается мне в сонную артерию, абсолютно обездвиженный, я не моргая смотрю на пальцы Эда, сжимающие рукоятку.Мне кажется, что даже неосторожное движение ресниц может лишить Эдварда остатков разума.
- Ты должен смотреть на меня, - Эд кусает меня за шею, неожиданно, резко, больно, я дергаюсь, и мне кажется будто по горлу чиркнули спичкой.
- Лежи смирно, - Эд наклоняется ко мне и кусает второй раз, невыносимо медленно и от того невыносимо больно, - смотри что ты наделал, - он резко смыкает зубы, и я вскрикиваю, теперь горло будто бы полоснули бритвой, страх и боль смешиваются, перебивая вкус друг друга, я в панике, но мне некуда деться, состояние полной беспомощности лишает меня рассудка, я тоже становлюсь безумен, безумие страха против безумия жестокости, это самое начало, я знаю, и о жалости лучше даже не просить, ибо мольбы лишь еще больше распалят эту жестокую силу, подчинившую себе Эда.
- Ты плохо себя ведешь, ты порезал себе горло, ты чуть не умер, - сердито шепчет мне на ухо Эд, - ты будешь наказан. Я готов ко всему, я не готов ни к чему, жар заполняет мое сознание, не дает думать, заставляет только чувствовать, не давая времени понять, что это за чувства. Острое лезвие скользит по моему горлу вниз, оставляя за собой саднящий, обжигающий след, обводит мой сосок петлей, опускается по животу, воздух пропитан запахом горячего металла и горячего тела. Я вздрагиваю ежесекундно, настолько немыслимо невыносимо это прикосновение, тонкое, болезненное, но почти невесомое, дразнящее… возбуждающее. Удовольствие столь нестерпимо, что становится болью, и боль от порезов – всего лишь часть этого удовольствия, я резко выгибаюсь, не в силах справиться с собственным телом, и достаточно глубокий порез отрезвляет новой порцией боли и страха. Все простыни в маленьких пятнах крови, укус на шее жжет огнем, и кровь запеклась на волосах… Боль повсюду, слабая, сильная, ноющая, острая… Я захлебываюсь в этой боли, ее слишком много, она слишком разная.
Горячий влажный язык касается моего члена, я вскрикиваю от неожиданного удовольствия, я хныкаю нечто нечленораздельное, дрожа от желания вцепиться пальцами в эти рыжие волосы, опустить голову Эда вниз, сделать ощущение сладким и знакомым, но я не могу, не могу, до сих пор не могу толком пошевелиться, а язык Эда невесомо скользит по члену вверх-вниз, иногда обводя головку почти неощутимым прикосновением. Я скоро оглохну от собственных криков, но это единственный способ не потерять сознание.
-Ты не должен кричать, - приказывает Эд, - иначе мне придется заклеить тебе рот.
Ему явно по вкусу такая идея, но я замолкаю, Эд недоверчиво разглядывает меня несколько секунд, а потом берет мой член в рот настолько глубоко, насколько это возможно.
Я впиваюсь ногтями в ладони.
Меня сотрясает в ошеломляющем оргазме.
Я чувствую, как слезы бегут по щекам.

- А вот кончать было нельзя... Смотри, какая рукоять, - Эд нависает надо мной. Рукоятка кинжала – словно покрытая гладкой металлической сеткой, видимо, чтоб не скользила рука, лишь наконечник – округлый, блестящий, словно облитый маслом. Эд обводит его указательным пальцем.
- Мне это что-то напоминает, Крис.
Поцелуи Эда нежны и глубоки, сейчас я расслаблен, согласен на все, мне безумно хорошо, несмотря на царапины по всему телу, я знаю, что у Эда стоит, я чувствую его дрожь от возбуждения.
- Трахни меня, - шепчу я, - трахни…
- Ты уверен? - ухмыляется Эд.
Я молча киваю головой. Эд только улыбается в ответ.
Его ласки полны страсти и желания, прикосновения, поцелуи, укусы, он растягивает прелюдию, какого-то черта, я бы уже не выдержал, я бы не смог так долго дразнить кого-то, когда сам почти на грани, но Эд лишь продолжает издеваться надо мной.
- Трахни меня! – я почти забыл про приказ не кричать, мне плевать, я сейчас сдохну от желания, знакомого, привычного. Настолько сильного, что перед глазами стоит пелена.
- Трахни меня… - умоляю я, выгибаясь и сам раздвигая ноги, - трах-ни…
Голос срывается, когда сильные руки приподнимают мои бедра.
- Я не могу тебе отказать, - мурлыкает Эд. В руках у него этот распроклятый кинжал
- Только не говори, что ты… - я понятия не имею, что у Эдварда на уме, он ненормальный, он действительно способен на все. Новый приступ паники лишает меня возможности дышать.
- Ты все правильно понял, - усмехается Эд.
- Нет, Эдди, нет, ты рехнулся, - кричу, задыхаясь, я, - ты же потом сам себе не простишь, ты пожалеешь, выпусти меня, отпусти, нет, нет, Эдди!!!
Эдди не слушает. Я вижу блеск клинка между своих разведенных ног и обреченно закрываю глаза, не в силах даже зажмуриться от ужаса.

URL
2011-07-12 в 14:00 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Я покорен и абсолютно беспомощен.
Я ничего не смогу сделать сейчас.
Острое лезвие касается моего тела.
- Знаешь, чужой страх – один из самых прекрасных напитков, - нараспев мурлыкает Эд: мягкие завораживающие интонации маньяка.
- Ты псих! – происходящее перестало быть возбуждающим и интересным, теперь мне просто безумно, безумно страшно.
- Я знаю, - Эд наклоняется к моему уху и обводит ушную раковину языком. Возбуждение вспыхивает внизу живота неуместной вспышкой и столь же резко тает, едва Эд отстраняется.
- Мне нравится, как ты себя ведешь, - разглядывает меня Эдвард, - мне нравится что ты чувствуешь… - острие клинка едва касается сжатого колечка входа, почти неощутимое щекочущее ощущение – наполняющее меня страхом.
- Мне не нравится, Эд! Прекрати! – я знаю, что потерявшего контроль Эда бесполезно о чем либо просить, я знаю, прекрасно знаю, но то, что он творит… это же немыслимо!
- Ты заигрался, Эдди! – умоляю я.
- Да ну? – пьяная улыбка на губах, нежный бархатный голос, шальные глаза, - а как тебе это?
Другая рука Кроцника ложится мой член, его пальцы скользкие от смазки, он делает несколько ритмичны движений, а затем начинает осторожно выводить мизинцем на моем члене неведомые узоры.
- Ч-чт-то ты тв-вориш-шь? – задыхаюсь я. Это пытка, это немыслимо, черт подери, игры с клинком по сравнению с этим сейчас кажутся мне ерундой, пытка страхом сменилась пыткой удовольствием. – Прекрати, остановись!
- Остановиться? – Эд застыл, его мизиниц как раз лежит на головке, дрожь от болезненного возбуждения лишает меня рассудка.- Так мне продолжить? – усмехается Эд, видя как я кусаю губы.
- Да! – выкрикиваю я, - Да! То есть нет! То есть… пожалуйста… сделай уже что-нибудь, черт побери!
- Как пожелаешь. Видишь, как я добр сегодня, - у Эда самого от возбуждения горят щеки, и член потемнел от напряжения. Но он ведет себя так, будто ему все равно.
- Заткнись и трахни меня! – кричу я, запоздала вспомнив про кинжал, мне сейчас уже наплевать: на жестокость, на безумие, на приказание, на собственную неподвижность. Все, чего я хочу – это кончить, сейчас, немедленно, иначе я просто сдохну здесь!
Прохладный и скользкий металл касается моей кожи, я вскрикиваю от испуга и неожиданного отсутствия боли, гладкий наконечник рукояти легко входит в мое тело, в то время как язык Эда танцует на моем члене.
- Твою ж мать! – выдыхаю я, - Ты правда чертов псих! Боже мой…. – я вцепляюсь в простыни, поверхность рукоятки чертовой игрушки Эда – гладкая и ребристая одновременно, я ощущая своим телом каждый миллиметр, а член тем временем уже болит от невозможности кончить, Эдди не дает, не позволяет даже приблизиться к критической отметке, а удовольствие внутри тела – незнакомое, острое, опасное. Я вдруг понимаю, что по сути меня трахают кинжалом, Эд сдержал свое обещание, но черт побери!.. Я представляю, как латунная рукоять погружается в мое тело, и вскрикиваю от ускользнувшего в последний миг оргазма, Эд чертов садист и извращенец, чувствует меня, не даст, не даст кончить!
- Что-то тебе слишком хорошо, - дразнящее шепчет Эд.- Это нужно исправить.
Боль вспыхивает перед глазами россыпью мелких точек, Эд входит чертовым клинком до конца, до самой гарды, слабая мысль, что он может пораниться держась за лезвие исчезает почти мгновенно.
- Боль – это хорошо, - опять мурлыкает Эд, - Это очень хорошо…
Я не знаю, что ответить на это, потому что в какой-то момент боль сменяется привычным нарастающим удовольствием, почему-то сейчас я ошеломлен этим привычным развитием событий, слишком уж я не доверяю свихнувшемуся Кроцнику.
- Откройся мне, откройся мне, - вдруг шепчет мне он.
- Что?
- Впустя меня… щиты… - Эда лихорадит, я вдруг понимаю, что его самоконтроля хватит на несколько секунд, не больше, после чего он трахнет меня, плюнув на все свои игры, он и так ждал невероятно долго.И я впускаю его в свою голову, и меня сносит лавиной боли и удовольствия, их много и их поровну, будто регулятор мощности выкрутили на полную, это невообразимо, это больно до болевого шока, это хорошо до эндорфиновой комы, уничтожающий абсолютно все передоз ощущений.
- Плевать, - где-то за кадром реальности шепчет Эд, и внезапная недолгая пустота внутри тела сменяется ощущением заполненности, горячей, пульсирующей, и он падает внутрь меня, не кончая мгновенно – лишь из-за моей боли, сходя с ума – от совместного одуряющего удовольствия, и мы вцепившись друг в друга намертво трахаемся как обезумевшие, и я даже не заметил, когда исчезли невидимые путы, я расцарапываю ему спину до крови, кусаю его плечи, шею, горло, наверное получая то же взамен, я перестал различать уже хоть что-то, теперь – просто сжигающий все комок ощущений, и он взрывается яркой вспышкой, усиливая то, что и так было сильнее некуда, и последние миллисекунды оргазма уносят нас обоих в бессознательную тьму.

URL
2011-07-12 в 14:01 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
2 декабря 1990 года.
Не доходя до пруда, я слышу крики.
- Отпусти меня, отпусти! Это ты во всем виноват!
- Надо было дать тебе умереть?
Сильвия мечется в руках Эдварда, пытаясь вырваться, сильные пальцы дрожат от напряжения, стискивая ее плечи.
- Отпусти меня! – Сильвия почти переходит на визг. Я сбавляю шаг. – Отпусти! – она исступленно мотает головой, затем дрожащими руками отводит спутанные пряди от лица. Эд прижимает ее к себе и шепчет что-то на ухо. Я подхожу ближе.
- Что случилось?
- Иди отсюда! – хрипло огрызается Лин, поднимая на меня заплаканные глаза. От слез у нее все лицо идет пятнами.
- Эд?
Кроцник вздыхает.
- На нее больше не действуют регенераторы.
- Почему?
- Потому что этот придурок вколол мне сразу одиннадцать ампул! – кричит Лин, - Теперь мне конец! Меня спишут! Меня убьют! Я… Я…
- Не спишут, - почти ласково бормочет Эд, гладя Сильвию по волосам, - рано или поздно это случается с каждым боевиком…
- А я даже еще не боевик! – всхлипывает Лин, и судорожно втягивает воздух, - мне только пятнадцать, а меня может пристрелить любой сопляк, любой берсерк, любой человек в конце концов! Я… Я бесполезна!
- А ты хотела быть бессмертной?! – Эдвард неожиданно встряхивает Сильвию за плечи, - Думала, что одна ампула регенераторов вернет тебя с того света, даже если тебя миной разнесло по частям?! Ты живая, красивая, сильная, здоровая стоишь здесь! Ты жива, идиотка!
- Я больше не смогу быть боевиком!!! – Лин вновь заходится слезами, - Никогда, никогда больше! Я стану архивной крысой! Лучше б ты дал… лучше б ты..
- Заткнись! – Эдвард отвешивает Лин крепкую пощечину.
- Ах ты! – Сильвия смотрит на Эда не мигая, беззвучно раскрывая рот, словно рыбка, не в силах что-то сказать.
- Прости, - Эд притягивает ее к себе, - просто ты городила чушь.
- Я тебя ненавижу, ненавижу, Кроцник, - обессиленно шепчет Сильвия, утыкаясь Эду в плечо, прижимаясь к нему и беззвучно плача.
Я думаю о том, что мне ее впервые по-настоящему жаль.

10 декабря 1990 года
- Прогресс есть, но очень слабый, - Бэкмен отключает аппаратуру, я невольно потираю ноющие виски. – Адаптация – сорок один процент. Послушай, - она поворачивается ко мне с материнской улыбкой, - вот скажи мне по-дружески просто, как ты с ума не сошел еще здесь с такими показателями?
- О чем вы, фрау Бэкмен? – я стараюсь придать лицу максимально озадаченный вид. – Почему я должен сойти с ума?
Бэкмен хмыкает.
- Не строй из себя дурочка, мальчик. Уровень твоего интеллекта слишком высок для того, чтобы я могла поверить твоему даунически-наивному выражению лица. Ты прекрасно понимаешь, о чем я говорю.
- Насколько мне известно, - хмыкаю я, - адаптационные результаты портят исключительно тесты на этичность. Другие адаптационные показатели у меня приближены к максимуму.
- Неправда, все результаты связанные с эмоциями – у тебя чуть выше нуля. В последнее время – чуть выше десяти. И ты хочешь мне сказать после этого, что тебя не смущает необходимость применять… жесткие меры по отношению к… противнику, так скажем.
- Работать мне ничего не мешает, - фыркаю я, поджимая губы. Бэкмен скептически усмехается:
- Ну-ну, интересный ты мальчик, я тебе скажу… Подобных реакций на адаптационные программы я еще не видела. А чтоб человек со столь низким процентом заработал репутацию отличного боевика… Полковник Амриш отзывался о твоем опыте в Фарблос весьма хорошо.
- Я польщен, - я сдержанно киваю, - мне было приятно стараться для полковника.
Бэкмен смотрит на меня выжидательно несколько секунд, а затем негромко ударяет ладонью по столу.
- Ты как угорь! Тебя ничем не взять! Может, это влияние Кроуфорда? Бездарность редкая ведь, дар плавает, зато какой стратег и манипулятор! И ты такой же. Я же вижу, что работать ты не можешь!
- Но я же справляюсь с заданиями, фрау Бэкмен, - вновь смиренно киваю я. Бэкмен раздраженно вздыхает, слегка смущенная тем, что дала волю чувствам.
- До поры до времени. Или твой мозг действительно устроен как-то иначе…
- Хотите покопаться? – не выдерживаю я. Всем известно, что Бэкмен спит и видит, чтобы затащить меня в свое отделение эксперименталки.
- Еще покопаюсь, ты не переживай, - Бэкмен ставит щиты, чтобы скрыть злобу, но я все равно ее чувствую, и от этого она бесится еще больше.
- Иди отсюда, гений, - нарочито холодно приказывает она.
- Есть, - довольно улыбаюсь я, по-военному разворачиваясь на каблуках.

URL
2011-07-12 в 14:01 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
15 декабря 1990 года
Белое безмолвие Мекленбургской равнины, сырой балтийский ветер, Кюлунгсборгский городской лес, Шверинский дворец, прозрачный лед озер, вспышки фотоаппарата, будто случайно пойманные улыбки и настоящий, искренний, задорный смех, когда наконец-то щелкает вспышка. Салон автомобиля, пахнувший снегом и бензином, часовни мелькающих за окнами деревень, ратуши, пряничные улочки, булочки из случайной деревенской пекарни, затем – глинтвейн в Висмаре, плывущий по деревянному залу запах корицы и гвоздики, горячий гранатовый сок, смешное чучело раскорячившейся утки, подвешенное к потолку, смех сестры, отцовская дубленка пахнет грогом и рождеством.
Вилла в Хайлигендамме, рыжие лампочки гирлянд, бессмысленный говор туристов и изысканные глупости красивых женщин, выскальзывающих из дорогих авто, дешевые побрякушки в магазинчике у моря, жирные крикливые чайки, запах домашнего горохового супа, мама в переднике и растерянная прислуга и лепечущая что-то маникюрша, папа, подхватывающий маму на руки, наплевав на все приличия, звон посуды и гусь на вертеле, истекающий золотистым жиром.
- Сочельник! Сочельник! Сочельник! – кричит сестра, прыгает и хлопает в ладоши, и тонкие, длинные сережки в ее ушах – отцовский подарок маме на рождество – смешно подпрыгивают, поблескивая маленькими бриллиантами на концах, и отчего-то разноцветные отблески кажутся мне огромными, яркими пятнами прожекторов, озаряющих кухню.
- Как это странно, - шепчу я удивленно, чувствуя как неумолимо, до тошноты кружится голова….

- Очнулся? – Эд ставит около моей кровати чашку с чем-то горячим, по запаху – это куриной бульон.
- А что случилось? – я осторожно пытаюсь сесть, потирая ноющий затылок.
- Перегрузка, - прохладная ладонь Эда касается моего лба, - чтобы не отправили тебя в госпиталь – пришлось огреть тебя прикладом по голове, и сказать что мы увлеклись на тренировке.
- Невероятная гуманность, - голова болит мерзейшей ноющей болью, - надеюсь, сотрясения хоть нет?
- Нет, успокойся, - смеется Эд, - между прочим, меня на три дня оставили без еды, в качестве штрафа.
- Ты не выглядишь оголодавшим. Откуда бульон?
- Оттуда же, откуда сигареты, молоко, вино, сыр и сэндвичи с индейкой, - продолжает ухмыляться Эд, - в Розенкройц можно достать все, вплоть до героина, зулусских приправ и китайского шелка. Надо просто знать, с кем договариваться. А простые человеческие вещи можно купить в подведомственных деревнях или у водителей.
- Были бы деньги только, - меня поражала способность что Эда, что Кроуфорда невесть откуда доставать дефицитные продукты. По крайней мере, я безмерно благодарен Кроцнику за неисчерпаемые сигареты и молоко. И за сегодняшнюю курицу, чего уж греха таить, тоже.
- Ты просто наивный дурак, - весело фыркает Эд. – Я же тебе говорю, всегда можно договориться. Одно предсказывание погоды чего стоит.
- Видимо я ничего не понимаю в делах, - вздыхаю я прихлебывая бульон. Горячая ароматная жидкость приятно обжигает горло.
- Снег выпал, - довольно потягивается Эд. Затем открывает окно и привычно забирается на подоконник. Комната мгновенно наполняется запахом свежей прохлады и сырости. Я кутаюсь в одеяло.
- Больше всего на свете я люблю снег, - задумчиво шепчет Эд. Я знаю, что сейчас он разглядывает запорошенные снегом темные камни стен, мосты и деревья, каналы с почерневшей водой, фонари, вмиг ставшей скользкой брусчатку двора. Я же любил по-настоящему зиму только один раз, два года назад, в Мекленбурге, в Сочельник. Обычно мне было просто все равно.
- А я люблю весну, - тихо отзываюсь я.
Эд на это ничего не отвечает. Я пью остывающий бульон, разглядываю спину Эда, вдыхаю снежный свежий запах, и внезапно ощущаю себя на какое-то мгновение безмерно счастливым, потревожившее меня прошлое тает под красками настоящего, растворяется в белом зимнем дне, исчезает под слоем первого снега, забивается в щели черных камней. Я сбрасываю одеяло, и ежась от холода подхожу к окну.
- С первым снегом, Эдди, - я целую его в висок.
- С первым снегом, Крис.
Он неожиданно вытряхивает из пачки сигарету и умело подкуривает, затем, глубоко затянувшись, откидывает голову назад и выдыхает дым в холодное небо.
- Ты же не куришь, - оторопело усмехаюсь я.
- С первым снегом, Крис, с первым снегом, - вместо ответа смеется Эд. Я думаю о том, что пылинки пепла там, внизу, ложатся на запорошенную снегом сырую брусчатку. Беру сигарету из пачки, и закуриваю сам.

URL
2011-07-12 в 14:07 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
24 декабря 1990 года
- Здравствуй, мой мальчик.
Старенький пастор медленно зажигает свечи. Когда-то черная сутана вылиняла до темно-бурого цвета, спички в пожелтевших морщинистых пальцах не слушаются, дрожат, огонь гаснет мгновенно.
- Разве церковные свечи можно зажигать спичками?
Пастор кряхтя присаживается на скамью.
- Ничего не поделать, мой мальчик. Чувствуешь, как сквозит? Стоит взять свечу, чтобы поджечь прочие – она тут же гаснет. Приходится обходится мирскими методами, - извиняющаяся улыбка озаряет осунувшееся лицо. – Ты что-то хотел, мой мальчик?
Я окидываю взглядом старенькую часовню: грубо побеленные стены, почти выцветший алтарь, скамьи изъедены жуками-древоточцами, церковный ящик потемнел от времени, одного взгляда на него достаточно, чтобы понять, что в него много лет никто не опускал ни марки. Я опускаю глаза и разглядываю свои черные военные ботинки, в серых пятнах от уличной слякоти, свои обветренные руки, загрубевшую кожу ладоней… Я больше не в силах все держать в себе.
- Мне снится дом, святой отец. - Начинаю говорить я. Я чувствую, как накопившиеся слова вот-вот затопят меня изнутри, и если я не открою рот, они все равно хлынут потоком, через мои мысли, через чужую кровь, через дыхание каждого, кто будет проходить мимо. - Изо дня в день я просыпаюсь, иду в душ, затем занятия, тренировки, обследования. Изо дня в день я засыпаю уставший, обессиленный, мне некогда даже подумать о том, кем я был когда-то, у меня нет сил даже попытаться вспомнить о прошлом, оно ведь кончилось, исчезло для всех нас, кто очутился здесь. Так какого…, - я запинаюсь, оглядывая стены часовни, глотая слова «какого черта», облизываю пересохшие губы, - так почему мне в последнее время снится один и тот же сон, двухлетней давности сочельник в Мекленбурге, последнее рождество, проведенное дома, рождество, когда я впервые услышал эти проклятые человеческие мысли!
Я наклоняюсь вперед, я чувствую у себя на щеках лихорадочный румянец. Пастор смотрит в сторону, комкая в руках смятый застиранный носовой платочек.
- Все мы в руках Господа нашего, мой мальчик. Может, неспроста дар твой проснулся в такой святой день, может стоит тебе употребить его во благо, может сны твои – это знак свыше?...
Голос пастора отстранен и равнодушен. Я взрываюсь.
- Вы сами-то хоть верите в это, святой отец?! – горько усмехаюсь я, - вы, вы, вы, вы же живете здесь. Вы приходите в эту часовню, и ведете службу для этих пустых стен! Вы зажигаете свечи, несмотря на сквозняк. Вы служите здесь богу, но для чего в этом месте нужен бог? Если кто и верит в него – в силах ли он тогда поверить в прощение, когда кровь на его руках исчисляется десятками, сотнями жизней, отнятых или исковерканных. Дар во благо… Вы издеваетесь надо мной?! – Пастор почти испуганно глядит на меня. - Они пугают меня повторной адаптацией, эксперименталкой, расстрелом. Они ждут лишь того часа, когда я, следуя велению совести, откажусь взвести курок. Откажусь стрелять, стиснув зубы, как я делал все это время здесь. И тогда, в ту же минуту, меня отправят в лаборатории, о месте нахождения которых я не в курсе, и со мной будут делать что-то, о чем ходят лишь слухи, потому что сохранившими разум оттуда не возвращался никто. Дар во благо… Этот дар – проклятие, порождение дьявола!
- Тише, тише, мой мальчик, - пастор осторожно кладет свою сухую пожелтевшую морщинистую руку поверх моей. - Верить – мой долг. Мой долг перед богом, и перед вами, чьи души так старательно пытаются исковеркать. Ведь не бывает хороших и плохих приходов, и моя служба здесь – не наказание, а дар божий, трудности, посланные для преодоления, дабы укрепить мою веру, и не дать умереть вашей…
Пастор говорит медленно, проглатывая звуки, и изо рта у него идет пар. Я думаю о том, как холодно ему, наверное, в его старой сутане.
- А мой долг, святой отец, - фыркаю я, - нести смерть и разрушение, обман и ненависть. Наши души оптом проданы дьяволу, причем даже не нами, и все, что мы получаем взамен – это умение справляться с безумием, которое здесь называют «даром», а все остальное – лишь бонусы, последствия этого умения. Что бы я сделал со своим даром вне этих злополучных стен? Сошел с ума? Пошел проповедовать? Стал бы посмешищем? Или рассказал бы людям, какие на самом деле они скоты, какие ничтожные мысли копошатся в их маленьких мозгах? А может, внушал бы каждому встречному, что он обязан творить добро до конца своих дней? И подох бы через год от перегрузок?
- Ну, - пастор качает головой, - в какой-то степени это был бы достойный выбор.
- Когда тебе тринадцать лет – очень хочется жить, святой отец. А еще никто не замечает, как так выходит, что ты уже несешься по полигону, с разрывающимся от перегрузки мозгом, с простреленным плечом, превратившись в животное, и стреляешь, стреляешь, стреляешь. Ведь нам всем обещают крендели небесные….
- Нет, не всем. Тебе. – Пастор поджимает и без того тонкие губы. Я не могу понять, может быть, он расстроен, а может быть, злится. – Тебе, и только тебе. Ты легенда, бесценный подарок для Розенкройц. Прочих, неспособных пройти их так называемую адаптацию, они списывали не задумываясь. Я помню их всех. Они, как и ты, приходили каяться, спрашивали о даре, говорили о боге, просили совета, а потом просто переставали приходить. А потом, пьяный господин Шнайдер принес несколько расстрелянных на полигоне сюда и заставил отпевать. Некоторых он заставил возненавидеть бога. Некоторых, обезумевших, он заставлял исповедоваться передо мной под смех его учеников, настолько веселыми им казались отчаянные речи сумасшедших. А судьба большинства – мне неведома.
- Так зачем, зачем тут стоит эта часовня?! – начинаю психовать я, раздражение, рожденные непониманием, разгорается в моем сердце. - С тех пор как я попал сюда, я мучаюсь вопросом, как вам разрешили здесь находиться? Что вас заставило поселиться здесь, среди тех, за кого и молиться бессмысленно… Полтора года я мучаюсь этим вопросом, полтора года я пытаюсь поверить в то, что вы здесь, чтобы стать последней надеждой для тех, кто еще помнит о том, как это – жить иначе … Но я знаю, что все это бред! С другой стороны, я своими глазами видел, как сюда приходят люди, они отличные боевики, у них стопроцентная адаптация, их не списывают потом, они живы и по-своему счастливы. Что вы говорите им? Зачем они приходят сюда? Ничто не сможет принести покой моему сердцу, но эта часовня… Это просто как болезненная надежда, и я не знаю, есть ли в этой надежде какой-то смысл? Возможно ли здесь, святой отец, скажите мне правду ради бога, возможно ли здесь, в этом краю страха и ненависти сохранить свое сердце? Объясните, объясните, - я чувствую, что начинаю терять контроль над собой, - объясните мне, хотя бы вы, что, что происходит здесь?!

URL
2011-07-12 в 14:08 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Пастор молчит с минуту, а затем медленно, словно нехотя, начинает говорить.
- Я когда-то думал, мой мальчик, когда был лишь лет на десять постарше тебя, что мой долг в этом месте, как и в любом, - это провести людей к Богу. Но прожив здесь какое-то время и отчаявшись донести хоть до кого-нибудь любовь к Богу и миру им созданному, решил что моя миссия – хотя бы сохранить те ростки добра, которые еще пробиваются в сердце каждого из вас, на пепелище того, что было душой. И я уже сказал тебе, что были и те, кто действительно становился чище сердцем, и я радовался безмерно в такие моменты, но очень быстро эти дети исчезали, и большую часть я никогда не видел больше, а меньшая снится в кошмарах мне до сих пор. Лишь спустя годы я узнал, что мои проповеди – всего лишь очередной тест, мое пребывание здесь – всего лишь тихий урок деморализации, привыкания к равенству добра и зла, пусть стоит часовня на холме, можно даже пойти причаститься, если ты лютеранин, но ничто не мешает мне убивать, и то и другое – одинаково неплохо… Так ведь, мой мальчик? – В словах пастора – простая человеческая горечь, пожелтевшие пальцы судорожно сжимаются в замок. – И ко мне приходят дети, невиновные в своей злобе, и молятся даже некоторые, но в глазах у них пустота. Для них церковь – не храм божий, а место куда иногда принято приходить. Есть другие, которые молятся искренне, и просят простить их прегрешения: украденный сэндвич, сигарету с марихуаной, недостаточное усердие на тренировках. А убийство затравленного берсерка – для них не грех, ты же в детстве, убивая мух, не просил священника отпустить этот грех? А третьи заходят просто поговорить, и спорят со мной, и смеются надо мной, но их я люблю больше прочих, ибо они забыли о боге, но не и не толкуют его ложно…
Холодный сквозняк почти разом задувает плохонькие свечи. Я чувствую себя вымотанным и одиноким.
- Я плохой священник, сын мой, - впервые обратившись ко мне по всем правилам, виновато вздыхает пастор, - видно, это я слаб духом, раз сдался, раз не смог изменить что-то к лучшему… Я просто доживаю свой век, и пытаюсь сам не разувериться в божьем промысле, глядя на то, что творится здесь. Я молюсь за всех живущих в Розенкройц, и прошу прощения за собственную слабость. Но я не в силах что-то изменить, мой мальчик. Я предпочитаю не думать о том, благо или зло ваш дар, я предпочитаю не думать о том, в чем моя вина в смерти тех, кто не захотел, как ты говоришь, продавать душу дьяволу. Ты редкий человек, сын мой, ты сохранил свое сердце, и при этом стал одним из лучших учеников, да что там говорить, одним из лучших боевиков, все уже наслышаны об этом. Иногда я, грешен, завидую таким как ты, способным запирать свою душу на замок, и доставать лишь в редких случаях, тем самым сохраняя и оберегая ее. Я просто часть безумного эксперимента Шнайдера и его предшественника, или же их специфическая шутка. Я лишь незначительная часть головоломки, разгадать которую мне не суждено. Прости меня, мой мальчик…
- Это вы меня простите. Вы просто есть, - я поднимаю на него глаза и пытаюсь улыбнуться. Получается плохо. - Вы просто есть, и тем самым действительно дарите хоть кому-то надежду.
Сквозняк тушит пару свечей, пастор ничего мне не отвечает, не мигая глядя на неровный дымок, поднимающийся от фитильков. Мне кажется, что его старческих глазах стоят слезы. Я встаю и поднимаю повыше воротник.
- Спасибо вам, святой отец. И как бы там ни было, счастливого Рождества.
- Счастливого Рождества, - оборачивается на мой голос пастор. - Не сердись на меня, сын мой, - в тысячный раз за сегодня вздыхает он. – Счастливого Рождества. Счастье ведь бывает разным.
Мне нечего ответить. Я поднимаю воротник куртки. Белые побеленные стены глотают эхо моих быстрых тяжелых шагов. Холодный ветер врывается в и без того промерзшую часовню. Я осторожно закрываю дверь. Я знаю, что там, внутри, старенький тяжело дышащий пастор осторожно чиркает спичкой.

URL
2011-07-12 в 14:19 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Синие сумерки окутывают средневековое здание неведомой тайной, загораются желтые фонари, пушистый снег блестит на ветвях и перилах мостов, темная вода каналов наконец-то застыла, замолкла, покрылась тонкой паутинкой льда, лишь местами чернея в ледяных трещинах, стихло теперь ее ненавязчивое тихое журчание в серых гладких камнях. Я останавливаюсь и вслушиваюсь в эту внезапную, призрачную, волшебную тишину. Смолкли звуки выстрелов, собак отвели в питомник, охранники сидят, видимо, в своих служебных каморках, едят жареную курицу, не бродят по холодному заснеженному парку.
На ступенях главного корпуса, облокотившись на перила стоит Эд. В тени кованого козырька он сам кажется тенью, призраком, неподвижным бестелесным силуэтом, темной калькой обитателя иного мира.
- Привет, - я вздрагиваю от его голоса, глухого и осипшего, из-под темного капюшона пальто выбиваются две светлые пряди, в серых глазах отражается рыжий свет фонарей.
- Ты напугал меня, - смеюсь я, поднимаясь к нему, целую его в щеку, вдыхаю запах холодной кожи, согреваю дыханием высветленную челку. – Все красишь волосы? – я сдергиваю с Эда капюшон, рыжие пряди путаются с белыми. – Покрасился бы весь сразу, - я пытаюсь коснуться его губ, но он уворачивается.
- Просто сегодня опять был снегопад. Я стану блондином только когда выпадет последний снег.
- Ты псих, - я заглядываю в серые глаза. В расширенных зрачках можно утонуть. У Эда сегодня опять день безумия.
- Ну да, и что? – он смеется, и смех у него сегодня тоже иной, будто стеклянный. Я бы пугался его, если бы изначально не познакомился с таким Эдом, красивым и сумасшедшим. Внезапно зрачки сужаются, неожиданно, стремительно – так омут затягивает, выражение лица меняется неуловимо, и лишь простуженный голос остается прежним. – Я сегодня постарался. У нас много вкусных сюрпризов, - он обнимает меня за талию, притягивая к себе, и вскользь касается губ. Я пытаюсь передразнить его и увернуться, но тонкие пальцы мгновенно хватают меня за подбородок, другая рука мягко держит за горло. Не вырваться. С чокнутым Эдом лучше не шутить, пока на двести процентов не убедишься, что у него опять все стало на место в голове. Он отстраняется, в его вновь расширенных зрачках плещется тьма.
- Шизофреник и маньяк, - шиплю я на него, скорее в шутку, чем всерьез, но он уже смеется знакомым смехом, тянет на себя скрипучую дверь, хватает меня за руку, тащит внутрь, мы перебежками несемся куда-то, словно беглые любовники целуясь по темным углам.
В центре каменного гулкого зала горит костер. Джей завороженно смотрит на языки пламени.
- Вы что учудили? – я оглядываюсь по сторонам. Я здесь никогда не был: каменные стены, каменный пол. Картины и оленьи рога на стенах почти не виды, лишь изредка неровное пламя высвечивает их смутные очертания.
- С Рождеством! – Эрика смеется, побегает к нам с Эдом. Обычно заплетенные волосы теперь вьются непослушными крупными кудрями. Он обнимает нас по очереди, и в ее детских объятиях столько нежности, что мне становится неловко.
- С Рождеством, - усмехается Сильвия, она полулежит на разбросанных вокруг костра тюфяках, красиво подогнув ноги, на ней узкое китайское платье, и в разрезе чипао виднеется кружевная резинка чулка.
- Напоминает место жертвоприношений, - Эд бросает мешок с едой Джею на колени, тот даже не пошевелился. – Или же тронный зал.
- Это и есть тронный зал, Эдди, - лениво мурлыкает Сильвия, - Кристиан Розенкройц принимал здесь много сотен лет назад таких же помутненных рассудком психов, как и он сам.
- Вам ничего за это не будет? - обеспокоен спрашиваю я. Любовь этой компании к рискованным авантюрам мне известна.
- Разрешение Плеханова показать? - презрительно хмыкает Си, переворачиваясь на живот, чипао задирается при этом неприлично высоко.
- Для сваренного рака – все худшее уже позади, - хмыкает Джей, продолжая не мигая смотреть на огонь.

URL
2011-07-12 в 14:30 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Вино прямо из горла веселит, а копченая говядина и сэндвичи с лососем заставляют жмуриться от удовольствия.
- Смотрите, я принцесса! – хохочет Лин, забравшись с ногами на трон. Черные волосы рассыпались по плечам, в отблесках костра красота Сильвии кажется зловеще-притягательной.
- Ты больше похожа на злую ведьму, - снисходительно косится в сторону трона Эрика. Джей медленно, аккуратно выкладывает ломтики розовой рыбы на кусок поджаренного хлеба.
- Не нахватай там блох, - равнодушно замечает он, не отвлекаясь от своего занятия. Сильвия кривится:
- Если только от тебя…Эдди, уйми уже свою живность.
- Эдди, уйми уже свою девку, - ядовито усмехается Джей.
Эд хватается за голову.
- Они не живность, а она не девка. И тем более, не моя.
- А хочешь? – Сильвия садится на трон боком, положив ноги на подлокотник, в разрезе чипао видно уже не только кружевную резинку, но и кружевной пояс.
- Сииии, - устало и снисходительно стонет Эд, опускаясь на тюфяк у костра. Сильвия хохочет, запрокинув голову.
- Злить тебя очень весело, дай вина.
- Возьми, - приподнимает бровь Эд, наливая вино в бокал.
- Я хочу из рук в руки…
- Ты и так живешь из рук в руки, - смеется Джей. Сильвия кидает на него недовольный взгляд, и висящие прямо над ним оленьи рога с грохотом падают на пол. – Мазила! – Джей довольно щурится в сторону Сильвии.
- Держи, - я подаю Лин бокал с вином. Я чувствую прикосновение ее пальцев, прохладных и влажных. Она пьет вино маленькими глотками, и я вижу как бордовые капли блестят на ее губах.
- Нравится? – облизывается она, замечая мой взгляд.
- Нравится, - пожимаю я плечами. – Ты же это хотела услышать?
- Ну я же нравлюсь тебе, да? Да? – смеется она, - Я всем нравлюсь.
- Как самонадеянно.
- А разве нет? Нет? Черти бы всех побрали, я не хотела бы быть такой красивой, Эдди, ты понимаешь? Ты же понимаешь… И Плеханов, ну что Плеханов… - щеки Си горят огнем, а глаза пьяно блестят. - Мальчики, мальчики, будьте осторожны, вы так непозволительно милы, здесь так нельзя. Хотя какое мне дело. Вот тебе, Эдди, я не нравлюсь. И тебе, - она поворачивается в мою сторону, - я хочу еще вина, оно такое терпкое, нежное, как, как, как любовь… Вы согласны, да? Да?
Ее речь стала более громкой и менее четкой, и в обычно таком хорошем немецком появились незнакомые мелодичные нотки, внезапный непривычный акцент, и голос ее то неожиданно взмывает вверх в середине слов, то словно падает куда-то, и слова в конце предложения сливаются в быстрый и взрывной мурлыкающий шепот.
- Согласны, - смеется Эд, притягивая меня к себе. У его губ теперь тоже вкус вина, и я закрыв глаза растворяюсь в этом пряном и нежном поцелуе. Эд отстраняется резко и неожиданно, вскакивает на ноги, поправляет одежду. Сильвия разглядывает его снисходительно и недовольно.
- Принцессам не пристало напиваться, - ласково говорит он, подходя к трону. - Пошли танцевать?
- А музыка, - Лин недоуменно приподнимает бровь.
- Ты услышишь ее мысленно, принцесса, обещаю.
Эрика неопределенно фыркает, прислонившись к плечу Джея.

Темные стены, тусклые отблески пламени на гладких камнях, неровный вздрагивающий свет костра. Сильвия и Эд кружатся под безмолвную музыку, двигаясь красиво и плавно, то озаряемые рыжим светом, то вновь исчезающие в темноте тронного зала. Мы, как завороженные, смотрим на них, будто надеясь в тишине, нарушаемой лишь цоканьем их каблуков, расслышать только им ведомые звуки. Они танцуют и танцуют, долго, без устали, ни разу не остановившись, и ни разу не сбившись, и я невольно любуюсь этой парой, и невольно отмечаю, как хорошо смотрелись бы они вместе, и Сильвия действительно невыносимо хороша собой, особенно сейчас, на каблуках, в узком платье, с жарким румянцем на щеках, и губами, потемневшими от вина. Я перевожу взгляд на Эда, и вижу, что он тоже любуется ей, и наслаждается тем, что сейчас эта своенравная красивая девушка полностью принадлежит ему. И дремлющая ревность начинает лениво ворочаться в моем сердце, и я думаю о том, что на меня вот так вот он не смотрел ни разу, с таким трепетом и властным теплом, что этот танец – лишь маленькая часть их мира, их странных, дерганных отношений, построенных на отталкивании друг друга, на отторжении дружбы, любви и секса, отношений неподвластных нашему пониманию, но таких прочных и таких нежных, что ленивая ревность в моем сердце так и не хочет вновь уснуть. А они будто забыли о нас, о том, что трое человек смотрят на них не мигая, они улыбаются друг другу, и в этой улыбке чувствуется наполняющая каждого из них жестокость.
- Когда-нибудь они прострелят друг другу голову, - рассеянно вздыхает Эрика, и я вздрагиваю от нарушенной гипнотической тишины. Джей продолжает равнодушно помешивать угли, и никому ничего не говорит.

Жаркие ладони скользят по моему телу, жаркое дыхание обжигает шею, жаркий неприличный шепот заставляет вздрагивать от возбуждения, и ноги мгновенно становятся ватными. Жар, жар по всюду, свечи на столе – словно кусочек костра, забранный на память, и я млею от этого теплого света, опасного и живого. Эд первый ложится на кровать и тянет меня за руку, чтобы тут же перевернуться, подминая меня под себя, подчиняя, ни давая ни малейшего права сделать что-то самому. Сегодня безумие Эда превратилось в нежность, чрезмерную, ошеломляющую, почти невыносимую. Каждый секс с ним – почти невыносим, ощущения через край, до сумасшествия, до боли. И мне кажется, что я готов кончить даже от невесомого порхания языка на моем запястье, не говоря уже о большем, но Эд, конечно же, не даст, и я выгибаюсь под его ласками, надеясь самому не сойти с ума.
А потом он трахает меня, также невыносимо нежно и сладко, и заставляет кончить первым, и не останавливается, и ощущений становится чересчур много, а Эд продолжает двигаться, и я завожусь снова, и вот возбуждение становится невозможным, непередаваемым, и я готов вот-вот кончить второй раз, когда Эд, резко выдыхает, впиваясь зубами мне в плечо, и отдышавшись, довольно улыбается глядя на то, как я неудовлетворенный, дрожащий, готов практически выть от возбуждения, и снисходительно разглядывает меня, пока я умоляю его сделать уже хоть что-нибудь, в конце концов.
И вновь, вместо желаемой разрядки, невыносимые порхающие прикосновения, он целует мои плечи, руки, грудь, даже не думая опускаться ниже.
- Эдди, - умоляю я, - Эдди, ну дай… я не могу терпеть…
- Можешь, - он дует на мой член, и я впиваюсь пальцами в простыни. – Ты все можешь, - улыбается он, наклоняясь к моему лицу, касаясь вскользь губ, дразня, распаляя еще больше, затем – отстраняется, вытаскивает из брюк грубый черный ремень, и осторожно затягивает его на моем горле, глядя мне прямо в глаза. Мне страшно и волнительно, но после того чертова клинка я уже ничего не боюсь, любой страх – лишь пикантная приправа к сексу, доводящая мое нетерпение до предела. Эд садится на кровати, и тянет меня к себе за конец ремня, как за поводок, и когда я приближаюсь – наматывает ремень на руку, положив другую руку мне на затылок, заставляя опуститься вниз.
- Целуй, - откидывается на спину и прижимает мою голову к своему соску. Я чувствую, как ремень стягивает мое горло, а член меж тем болит от напряжения, и я желая отомстить, старательно обвожу его соски языком, обжигаю своим дыханием, посасываю, покусываю, заставляя его выгибаться и вздрагивать подо мной, уже меж тем сам теряя контроль, и в какой-то момент забыв про этот гребаный ошейник, я впиваюсь Эду в шею болезненным поцелуем, он вскрикивает и тут же подается бедрами навстречу, и я, пьяный от желания, переворачиваю его рывком на живот, не даю даже понять, что происходит, вхожу на сухую, и мы морщимся вдвоем от боли, и видимо поэтому не кончаем сразу, но мне уже плевать на свою боль и на чужую, и я двигаюсь рвано, резко, быстро, и Эд в какой-то момент начинает подаваться навстречу, но мне это уже неважно, и я пару движений спустя содрогаюсь в оргазме, лишь затем, по вздрагивающему, обессиленному дыханию Эда, по его расслабленному телу, я понимаю, что он кончил вместе со мной.
- Ты извини, - шепчу я ему, утыкаясь лбом в плечо, но он лишь сонно выдыхает, и бормочет что-то бессвязное, в котором слышится что-то вроде «ничего, ничего», и я тут же засыпаю, не в силах даже пошевелиться.

URL
2011-07-12 в 14:33 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
25 декабря 1990 года
Меня будит солнце, и я долго лежу, разглядывая Эда, лежащего рядом. Я и не заметил ночью, как сполз с него, в итоге проснувшись в его объятиях, свернувшись калачиком и уткнувшись лицом ему в грудь, и теперь мой взгляд медленно и рассеянно скользит по выступающим ключицам, по уже не по-мальчишески широкой груди, по маленьким соскам, чуть припухшим после моих вчерашних неосторожных ласк. Эд бормочет что-то во сне, морщится от солнца, не просыпаясь, и с недовольной гримасой переворачивается на другой бок. Я обнимаю его сзади. Рыже-белые волосы растрепались, и я жадно разглядываю оголенную шею и небольшую отметину за ухом. От воспоминаний о минувшей ночи по телу пробегает приятная дрожь, и я прижимаю Эда крепко к себе, уткнувшись носом в пеструю макушку. Он все также пахнет вереском и лавандой, а сейчас еще и сексом, и я не сдержавшись покрываю белоснежную шею мелкими ласковыми поцелуями.
- Крис… ну…. мммм…- Эд быстро облизывается, как кошка, которую ткнули носом в воду, и натягивает одеяло на голову, - ну что ты дела…мммм… шь…
- Хочу тебя, - честно признаюсь я, гладя под одеялом узкое бедро.
- Спать… - ворчит Эд из-под одеяла, - ну… Крис… Ох!
Он только судорожно выдыхает, когда я обхватываю ладонью его член. Его дыхание учащается, щеки розовеют, закрытые веки подрагивают, он нетерпеливо толкается в мою руку, я целую его за ухом, а он кусает губы, чтобы через несколько минут выгнуться и затихнуть, задыхаясь, оставив на моей ладони влажный след. Я целую его между лопаток, он зевает и сонно бормочет в подушку:
- С чего ты решил что вот теперь-то я проснусь?
Но все же переворачивается ко мне, и облокотившись на локоть смотрит на меня.
- Ты такой смешной, когда заспанный, - я дую на светлую челку, Эд морщится и опять зевает:
- Ты тоже…
Я глажу его по груди, в какой-то момент сжимая соски пальцами. Эд вздрагивает.
- Больно, Крис.
- Ты же любишь боль.
- Сегодня, видимо, нет, - смеется он, пытаясь сесть, но тут же со стоном и смехом падает на подушки.
- Задница болит? – обеспокоенно спрашиваю я.
- А ты как думаешь? – усмехается Эд, обнимая меня и притягивая к себе. – Ох, и не только задница, - он показывает мне руки с синяками на запястьях. Видимо, я вчера держал Эда за руки, чтоб не дергался, я не помню.
- Я думаю о том, что вчера ты нарвался.
- Ну, это было – не так уж плохо, - смеется Эд, - это было… даже хорошо.
Он наклоняется ко мне и целует, медленно и нежно, и я, закрыв глаза, чувствую, как нас согревает сквозь стекло декабрьское солнце.

URL
2011-07-12 в 14:41 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
2 января 1991 года
Ночная оттепель превратила снег в серое месиво, а утренний снегопад припорошил грязь новым слоем сырой пушистой белизны, медленно темнеющей под теплым, почти весенним ветром. Древесная кора пахнет влагой и жизнью, я вскарабкался по скользкому от влаги стволу, и теперь, болтая ногами, сижу на ветке, глядя как Эд внизу чертит что-то на белом снегу.
- Смотри, лисьи следы! – вдруг радостно восклицает он, бросив взгляд куда-то в сторону дальних кустов.
- Откуда тут лисы? С чего ты решил, что это не собаки?
Мне весело, хорошо и свежо, тренировки и занятия отменили до четвертого числа, не из любви к нам, конечно, просто господин Димтер решил устроить себе и прочим учителям каникулы. Эд подходит к кустам и внимтельно разглядывает отпечатки лап.
- Крис, я бывал с родителями на охоте, да и рассказывали мне об особенности охоты на лис неоднократно, от преподавателя по истории этикета до простых слуг из псарни.
- Ну, лисы, так лисы, - я пожимаю плечами. – Не динозавры же. Хотя не удивлюсь, если где-нибудь в лабораториях уже вывели парочку. Ты часом не знаешь, в Шотландии отделения Розенкройц нет?
- Ничего ты не понимаешь, - фыркает Эд, - лисы, лисы – это волшебные существа. Нет на земле никого прекраснее лис.
- Интересный взгляд на живую природу, - я запускаю в Эда снежком. Он недовольно уворачивается.
- У них тонкие мордочки и хитрый взгляд, - сердито тараторит он, - и мех их блестит на солнце, и они не знают страха, и жертвуют жизнью ради собственной красоты. А лисята… - Эд поднимает на меня глаза, - а лисята – добры и игривы, и их острые зубки – лишь напоминание о том, что они хищники, что они сильны. Но приходит время – и лисят учат убивать и умирать, и драться, и портить друг другу прекрасный мех, и хитрый взгляд каждого из них рано или поздно встретится с обжигающей пулей…
Я спрыгиваю с дерева, и последние, уже потемневшие красные кленовые листья опадают на снег.
- Красные кленовые листья на белом снегу, - усмехается Эд, - жил на свете лисенок, который, как и все, был добр и игрив, и может даже не так игрив, как его собратья, это был серьезный лисенок, который мнил себя взрослым лисом. И больше всего на свете он любил бежать по сырым снежным тропам, вдыхать запах остывающей черной земли, и пугать взмывающих в небо птиц. Он видел, как красные листья темнеют на первом снегу, и думал, что они похожи на кровь, но он не знал, что такое кровь, он был еще маленький, и он думал, что кровь – это нечто прекрасное. И когда он заблудился, потерялся однажды в темном лесу, когда ему стало страшно – он не терял надежду, ведь он считал себя - ты помнишь? - взрослым лисом. И он слонялся по в поисках дороги, и зима сменилась весной, и он давно уже стал прекрасным охотником, и весна сменилась летом, а затем осенью, и вот уже весь лес опасался его, настолько хитрым, безрассудным и опасным стал маленький лисенок. Но ничего об этом не знал, он даже не понимал, что делает, он просто искал дорогу домой. Но вот вновь выпал первый снег, и красные кленовые листья вновь заалели на белой земле. И другой лисенок, маленький, потерявшийся, разглядывал их, и шерсть у него была густа, и взгляд светился радостью, и не болели еще замерзшие лапы, и тело его еще не знало ран. Он любовался листьями, и играл с ними, и тявкал на них, и барахтался в снегу, и пачкал сырой черной землей свою прекрасную узкую мордочку.
- Они как кровь, - сказал первый лисенок, - ты поэтому любуешься ими?
- Нет, просто, красные кленовые листья на белом снегу, красиво, - весело ответил лисенок, - а что такое кровь?
- Кровь – это жизнь и смерть, - подумав ответил первый лисенок. Но второй ничего не сказал. Он просто фыркнул, так как он не верил в смерть, о крови не думал, а жизнь была прекрасна.
- Давай лучше я научу тебя барахтаться в снегу, - предложил он. И первый лисенок согласился подумав. Он зарылся носом в первый снег, и мгновенно вспомнил, как бежал по сырым тропам, и как пахла древесная кора, и как сотни птиц взмывали вверх, и выстрелы охотников не отличимы были от смешного весеннего грома. И он подумал о том, что он так и не смог найти дорогу домой…
- Что это? – Эд замолкает, и я решаюсь спросить.
- Не знаю, - он встряхивает головой, - навеяло что-то… Листья, лисы…
- А чем все кончилось?
- Не знаю, говорю, - Эд хмурится, - ты меня перебил… Лисенок. – Он поднимает на меня глаза и внезапно улыбается. – Вот ты и есть настоящий лисенок.
- Лисенок, который любил красные кленовые листья на белом снегу… Ну-ну, - качаю головой я.
- Четвертого у нас Альпы, Крис, не забудь. Теперь ты полноправный член учебной группы Фарблос.
- Такое забудешь, - вздыхаю я, отряхивая от снега буреющий влажный лист.

3 января 1991 года
- Нам нужно придумать название команды. Карн утверждает на ближайшие три месяца новый состав, у нас он как нельзя удачен.
- И кто же?
- Ты, я, Сильвия, Джей. Эрика неофициально. На нее готовят документы в Критикер, поэтому мне Джея и выдали, но Шнайдер не потерпит, чтобы отличный боевой берсерк сидел в клетке без дела.
- Два берсерка на группу? Круто.
- Отлично. Но нужно название. Типа каких-нибудь «Воинствующих псов» или «УБК-38»
- Что такое «УБК-38»?
- Да черт его знает, люди придумывают странные название, - смеется Эд. – Надо, чтобы было короткое слово,запоминаемое и звучное.
Я задумываюсь. В голову не идет ничего.
- Поговори с Си, - предлагаю я. Но Эд только мотает головой.
- Она не костяк, Крис. Основа команды – мы, ее тренируют не на лидера, поэтому она всегда в команде на третьем месте. Всегда. Оттого еще и бесится. К тому же, ее, дай бог, скоро переведут в профессиональный состав. Но для этого ей должно исполниться хотя бы шестнадцать.
- Хорошо, хорошо, - я потягиваюсь. Я правда не понимаю, почему у Си нельзя спросить хотя бы совета, но выяснять лень.
- Есть предложения? – Эд с разбегу запрыгивает на скользкие от снега качели, стоящие у пруда, еле удерживая равновесия, он старательно раскачивается, стоя на узком бортике шириной в пару сантиметров. А у меня координация получше будет, отмечаю я про себя.
- Никаких предложений. – я запрыгиваю на качели с места, и начинаю раскачивать их со всей силы. Эд в какой-то момент не удерживается и спрыгивает.
- Как звали твою прошлую команду?
- «Хлоэ», - Эд опускает глаза вниз, будто смущаясь.
- Просто женским именем?
- Нет! – губы у него сжимаются в полоску, но затем взгляд чуть теплеет, - это имя моей матери. Когда… Когда я попал сюда, меня сразу сделали лидером, и я должен был дать название… А я так скучал по ней.
- Точно, прости, я забыл, - я спрыгиваю со скрипящих качелей, - Хлоэ Аделаида Кроцник, урожденная Лангли, как я мог забыть. Эд, ты же не менял название команды с тех пор, зачем менять сейчас?
- Я хочу чтоб в этом имени был ты, - качает головой Эд, а затем притягивает меня к себе для поцелуя. Его волосы пахнут снегом, а кожа теплом.
- Нас самом деле назвать группу убийц именем матери – извращение, - я смеюсь и треплю Эда по волосам. Но он лишь отводит взгляд.
- Я тогда не знал, как все обернется. Поэтому… Поэтому я бы и хотел уже сменить имя. Чем дальше – тем становится хуже. Тренировки все более жестоки, я не хочу отныне, чтобы имя моей матери омрачала кровь.
- Ну тогда составим абракадабру из инициалов, да и дело с концом, - качели не дают мне покоя, теперь я сажусь на них и раскачиваюсь, как ребенок.
- Christian, Osvald, Loris, Edтward… - Эд небрежно выводит что-то прутиком на снегу, а затем вдруг закатывается нервным смехом.
- Крис, ты только посмотри,Крис! По-моему, это судьба…
- Ch-lo-e…- читаю я первые буквы. – А пачкать имена отцов кровью не боишься? – саркастически усмехаюсь я.
- Нет, - отныне в этом имени – только мы с тобой, - он крепко обнимает меня и целует, но я не могу не сдержать ухмылки.
- Ты каждую зиму пафосен до идиотизма.
За поцелуем следует затрещина.

URL
2011-07-12 в 15:00 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
11 января 1991 года
На тренировке ничего особенного не произошло, кроме того, что убили двоих из Фарблос.
- Что за херня?! – орет Шнайдер, размашисто и нервно вышагивая вдоль линейки выстроившихся боевиков. – Что за херня, я вас спрашиваю, сукины дети! – Мне кажется, что его черные глаза налиты кровью. - Как, как вас, кочергу вам в задницы, мог вообще кто-то хотя бы задеть? А ну отвечай! – Шнайдер дулом пистолета приподнимает Эду подбородок.
- Я не знаю, - презрительно и без малейшего намека на страх фыркает Эд. – Я видел только, как берсерк Шарля Монте душил одного из них. Шарль, в прочем, не особо стремился его оттащить.
- Еще чего не хватало, - кривится Шнайдер, раздраженно возвращая пистолет в кобуру, - сопляку Монте, конечно, дополнительные баллы, только вот объясните мне, - Шнайдер делает пару шагов назад, и буравит взглядом вытянувшуюся по струнке толпу, игнорируя зевающего Кроцника, - объясните мне, паразиты, как боевика Фарблос может придушить берсерк обычного боевика-телекинетика? Вы же, мать вашу, особенные! – он смачно сплевывает. Стоящая в конце линейки Сильвия лениво делает шаг вперед.
- Макс не захотел стрелять в берсерка, - равнодушно поясняет она. – А этот, светленький, лопоухий такой просто лоханулся, шальная пуля. – Она лениво накручивает на палец темную прядь. С отсутствием у Лин хоть более или менее уважительного отношения к уставу смирился даже Шнайдер. Но не сделать замечание он не может.
- Выбирай выражения когда… Ай! – Шнайдер досадливо машет рукой. – Вставай в строй…И встань ровно, что стоишь как шлюха на панели?!
Сильвия удивленно приподняла бровь, но все же выпрямилась.
- Потаскуха, - тихо бурчит себе под нос Шнайдер. Но Сильвия услышала.
- Просто я вам не стала отсасывать за крестик, когда вы впервые травили нас газом, - все так же равнодушно и лениво мурлыкает Лин. Несколько человек похабно хмыкнули, а Шнайдер на долю секунды покраснел. Тогда несколько хмыкнули еще более похабно.
- Спишу на хрен, будешь выебываться.
- Не спиш…
- К делу! – раздраженно морщит нос Шнайдер. – Кто что еще видел? Все равно я узнаю, и если кто смолчал… И почему Питерсон подох? Регенераторы отменили? Я не в курсе?
- Он их Максу отдал, - неуверенно делает шаг вперед какая-то белобрысая девчонка, судя по нашивкам на форме – электрокинетик, я никого из них не знаю. - Но…
- Но у Макса была сломана шея, а этот придурок навкалывал ему всякой фигни без разбора, - раздраженно перебивает девчонку Сильвия. - Максу это один хрен не помогло, а самого когда подстрелили – никогда регенераторами делиться не захотел. Что логично. – Усмехается в конце Лин.
- Чертовщина какая-то… - Шнайдер поднимает глаза, и разглядывает пастельно-голубое небо и кудрявые барашки облаков. Все автоматически смотрят вверх, а затем, недоуменно пожав плечами, опускают глаза. Я бы предположил, что Шнайдер вопрошает божественные силы, если б не был уверен в полном несовпадении их интересов. Тишина затягивается и становится невыносимой.
- Похоже на резкое снижение адаптационных показателей, - просто чтобы нарушить это свинцовое молчание говорю я.
Все смотрят на меня с интересом. У меня нет выбора, мне придется продолжать.
- Отказ стрелять в берсерка, неоправданный риск своей жизнью, бездумный порыв спасти чужую, обострившаяся этичность, эмоциональность, доминирующая над рассудком, все это пафосное геройство…
- Уж кто бы говорил, - лыбится издевательски Шнайдер, - особенно про обостренную этичность.
- Боевые показатели у меня высокие, а раз так – лабораторные не имеют значения.
- Ну-ну, умник, - Шнайдер кривится, - я подумаю над тем, что ты сказал. У кого-нибудь еще есть версии?
- У меня, - раздается звонкий голос в хвосте линейки. Мы с Эдом измученно переглядываемся, а Сильвия раздраженно закатывает глаза.

- Зря ты ему сказал про адаптацию, - хмурится Эд. – Чувствую я, добром это не закончится.
- Шнайдер не дурак, рано или поздно он бы до этого допер.
- Он не дурак, но разбираться бы не стал. Усилил бы тренировки, загонял нас по полигону, и успокоился. А сейчас он затаскает всех по лабораториям, и неизвестно еще чем все это для нас закончиться.
- Да с чего ты решил, что ему интересно мое мнение.
- Нееет, ты неправильно формулируешь вопрос, - зло и печально улыбается Эд, - его не интересует твое мнение, его интересует это мнение. Он помимо издевательств над боевиками, занимается исследованиями дара, если ты не забыл. А ты ему дал отличную пищу для размышлений.
- А если я не прав? Это же бред, с чего бы падала адаптация у боевиков? А если и упала – мало ли какой глюк их мозга, на меня вообще программы не действуют.
- Если б они выжили, глюк их мозга – был бы только их проблемой, но сейчас это станет проблемой всех боевиков, да и аналитиков, боюсь, тоже. А твоей особенно, Бэкмен, боюсь, уже отплясывает от радости, что наконец-то хоть сейчас можно будет залезть тебе в башку и посмотреть, как конкретно у тебя там все устроено.
- Димтер не даст.
- Да что ты на него так уповаешь, - презрительно отмахивается Эд, - если ему ты станешь интереснее в препарированном виде – он не задумываясь отдаст тебя Бэкмен, или, еще хуже, Шнайдеру. Или к себе заберет, а ты не Кроуфорд, чтобы не только остаться живым при таком покровителе, но и выгоду с этого поиметь. И если честно, даже знать не хочу, какой ценой ему это удалось.
Я вспоминаю Брэда, постоянно избитого. Неужели это лично Димтер так развлекался?
- Я боюсь, - отвечает вслух моим мыслям Эд, - что побитая физиономия – это меньшее из зол, которое выпало на долю твоему обожаемому Кроуфорду. А ты просто сдохнешь через неделю, если попадешь в димтеровские лаборатории, лучше уж эксперименталка, оттуда хотя бы есть шанс вернуться…
- Что творится в экспериментальных лабораториях, а, Эдди? – меня давно уже мучает этот вопрос.
- Лучше тебе никогда, никогда об этом не знать… - уходит от ответа Эд, задумчиво потирая лоб.

URL
2011-07-12 в 19:33 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
15 января 1991 года
Голова раскалывается, перед глазами пелена, меня трясет от слабости и тошноты.
- Ничерта не понимаю, - Шнайдер резко дергает за провода, и мне кажется, что присоски отрываются от моего лба вместе с кожей. – Два теста, и противоположные результаты. Как ты это делаешь, щенок, а?
- Я… я не знаю…
Губы пересохли, говорить сил нет, лицо Шнайдера желтой вязкой лужей растекается перед моим лицом.
- Все ты знаешь, тварь, - он замахивается в бессильной злобе, а я не хочу даже уворачиваться, да что говорить, я даже зажмуриться не могу. Но Шнайдер внезапно опускает руку.
- Уносите. Под наблюдение его… У тридцати процентов его постоянного окружения показатели снижены в два раза по сравнению с прошлым годом. Твоя устойчивость заразна, да? – он запрокидывает мне голову. – Только вот ты, паразит, на одном тесте показываешь стопроцентный результат, а на другом – почти нулевой!
- Я не ззз… я не ззнаю… - пытаюсь сквозь слабость огрызнуться я, - и причем здесь я – я тоже… не знаю…
- Зато я хотел бы узнать! – шипит Шнайдер мне в ухо. – Ты портишь мне боевой состав, тварь!
- Карн…
- А ну заткнись! – Шайдер все-таки не выдерживает, я отстраненно наблюдаю за тем, как нечто тяжелое и большое, наверное, кулак, медленно, будто в замедленной съемке, приближается к моему лицо, чувствую глухую тяжелую боль, что-то мокрое бесконечно долго и вязко стекает по губе.
- Вскрою тебе череп, посмотрю, как запоешь, ублюдок, - наверное, Шнайдер разворачивается ко мне спиной, потому что желтая лужа куда-то исчезает. – Унесите его уже, и сдайте этому маразматику Карну, пусть сам разбирается со своими боевиками. Но наблюдение не снимать!
- Но… - пытается возразить кто-то из глубины комнаты, я не вижу.
- Никаких «но»! – рявкает Шнайдер. Меня подхватывают на руки, и несут куда-то по коридорам, я вижу лишь желтые пятна света по сторонам, а потом пропадают и они, и наступает темнота.

Сильвия зябко кутается в шубку из меха белой лисицы. Мягкие хлопья снега белеют в смоляных локонах, рассыпавшихся по такому же белому, как снег, меху. Она переминается с ноги на ногу, стоя у кованой черной ограды, будто ждет кого-то.
Я очнулся от укола, точнее от непривычного ощущения того, что я вновь могу воспринимать боль. Зрение вернулось, а руки хоть и тряслись – теперь я мог хотя бы пошевелить пальцами. Видимо, меня накачали интерлейкином, слишком уж знакомо это сонливо-возбужденное состояние, когда организм, уже почти восстановившийся, не верит, что теперь он относительно в порядке, не смотря на то, что полчаса назад умирал.
Меня почти пинком вышвырнули на улицу, лишь дверь громко хлопнула за спиной. Я начинаю медленно спускаться по скользким ступенькам.
- Ты как? – спрашивает Лин, когда между нами остается не более пяти шагов.
- Тебе-то что? – огрызаюсь я. Она кажется сейчас по сравнению со мной настолько неприлично ухоженной, выспавшейся, красивой, что у меня от злобы непроизвольно сжимаются кулаки. Я знаю, что сейчас я сам больше похож на привидение.
- Ну вообще-то это я вытащила тебя отсюда, - фыркает Лин. – Эх, по лицу-то бить зачем.
Она подходит ко мне, я чувствую мерзкую боль, когда уголок сложенного платка касается моей губы, белая тонкая ткань окрашивается красным, значит прошло немного времени с нашей последней беседы со Шнайдером. – И даже регенераторов не дали, - она качает головой, а затем проводит ладонью по моей щеке. Я так обескуражен ее поведением, что на мгновение забываю про слабость.
- Что это с тобой? – я перехватываю ее руку, и оба вздрагиваем от неожиданности, соприкосновение рук – это слишком интимно. Я не хочу, чтобы меня касалась Лин, но при этом ее прикосновения доставляют мне странное удовольствие.
- Радуюсь, что мои старания не напрасны. Не люблю тратить силы в пустую, знаешь ли, - ее взгляд, потеплевший на несколько секунд, вновь холодеет, а в голосе появляются привычные язвительные интонации. Она отводит волосы от моего лица, и когда убирает руку, сердце сжимается на мгновение, будто меня лишили чего-то важного. За эти пару-тройку дней я и забыл, что такое ласка.
- Где Эд? – меняю я тему разговора.
- Его еще не отпустили, - мрачнеет Лин. – Пошли ко мне. Он обещал прийти туда, когда выберется. Если выберется, конечно…
Я так устал, что даже не спорю и больше ничего не спрашиваю.

Комната Сильвии отделана красным шелком. На бархатном диванчике разбросаны пестрые подушки с восточным орнаментом, стены увешаны оружием, двуспальная кровать в складках бордового тюля кажется кровавым облаком, плывущим по алому небу.
- Откуда такая роскошь?
- Не спрашивай, - отрезает Лин. Дорогая шубка небрежно летит на диванчик. На Сильвии разодранная боевая куртка и бронежилет, в сочетании с узкими черными брюками и лаковыми сапогами все это выглядит пошловато и безнадежно печально, запах духов смешивается с запахом пороха и крови.
- От тебя пахнет сексом и смертью, - не знаю зачем говорю я.
Лин обессиленно садится на пол, обхватив колени руками.
- Есть такое.
Мы молчим какое-то время, сейчас маленькая своенравная метиска выглядит вымотанной и затравленной, мне хочется сесть на пол рядом с ней, но я не знаю, каких гадостей я тогда наслушаюсь в свой адрес, а отбиваться от ее бесконечных ехидных насмешек у меня сейчас нет сил.
- И сколько нам ждать?
- Не знаю, - еле шепчет Лин. – Ложись спать.
- Где? – я еще раз обвожу взглядом комнату. Я, потрепанный, избитый, вывернутый наизнанку, потный и грязный никак не вписываюсь в эту кичливую грозную роскошь.
- Кровать прямо перед твоим носом, - равнодушно пожимает плечами Сильвия. – Но если у тебя есть какие-то предубеждения против кроватей, можешь оставаться на полу.
- А ты?
- А я скоро вернусь. – Лин нехотя поднимается с пола.

Я просыпаюсь от того, что кто-то перебирает мои волосы.
- Я понимаю Эда, ты правда красивый, - голос Лин печальный и тихий.
- Где он?
- Там, - сухо отвечает Лин.
Уже вечер или ночь, на прикроватном столике горит ночник, за незанавешанными окнами чернеет небо.
- Который час.
- Семь вечера.
Я уснул прямо в одежде, даже не разувшись, просто обессиленно рухнул на кровать, в надежде просто полежать немного и подождать Сильвию, но в итоге провалился в сон, едва только голова коснулась шелковой простыни. Лин, кажется, все равно. На ней вся та же куртка и бронежилет, лишь расстегнутая рубашка обнажает теперь шею, почти фиолетовую от кровоподтеков.
- Что это? - я невольно тянусь пальцами к измученному горлу.
- Не спрашивай.
- Кто тебя так? – повторяю я.
- Говорю же, не спрашивай. – Лин дергается и запахивает рубашку. – Не твое дело.
- Это за нас с Эдом?
- Нет, - Лин резко отворачивается, я вижу, что около уха желтеет пара синяков.
- А это что? – сейчас, после сна, мне плевать на насмешки Лин, я чувствую себя виноватым почему-то перед этой девушкой, а она и не думает насмехаться, лишь, обычно такая бесстыдная, запахивает поплотнее рубашку.
- Отстань, слушай! – огрызается она, резко спрыгивая с кровати. - Мне моя шкура тоже дорога, а ваши это так, дополнительный приз.
- Ну-ну, и поэтому ты ждала меня у входа в лаборатории, и сейчас мрачнеешь, когда я спрашиваю тебя о Кроцнике, - я приподнимаюсь на локтях, - что ты сделала, чтоб вытащить нас?
- Ничего такого, что не делала раньше. И вытаскивала я себя, понял?
- Хорошо. - Я встаю с кровати, - Я как и раньше буду думать, что ты просто самоуверенная подлая тварь, не по своей воле, конечно, а просто потому что стопроцентная адаптация такая штука…
- Иди на хуй! – невидимая сила швыряет меня назад, а затем вполне видимый кулак разбивает мне только затянувшуюся губу. – Не тебе говорить…
- Что? – я хватаю Лин за руку, дергаю на себя, чтобы через мгновение прижать к разбросанным по кровати подушкам. – Что не мне говорить? – Я заглядываю в черничные глаза, кровь из разбитой губы капает Лин на лицо.Несколько мгновений Сильвия смотрит на меня не мигая, затем зло щурится и тихо, медленно отвечает, проговаривая каждое слово:
- У меня показатели снижены на двадцать семь процентов. Возможно, тебя это обрадует. А теперь, слезь с меня, пожалуйста.
Я перекатываюсь на спину, но Лин не спешит вставать, лишь медленно вытирает кровяные подтеки со щеки тыльной стороной ладони.
- Черт дернул меня с вами спутаться, - наконец зло шипит она, все-таки вставая с кровати.

URL
2011-07-12 в 19:40 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Потерпи, - я вновь задремал, пока Лин плескалась в душе, а теперь проснулся от разъедающей боли в разбитой губе. – Потерпи, я сказала, не дергайся. – Сильвия осторожно смазывает мне ранку какой-то дико щиплющей дрянью.
- Что это?
- Мазь с регенераторами. Сейчас все пройдет.
- В регенераторы входит серная кислота? – пытаюсь пошутить я. Лин лишь качает головой.
- Кроуфорд был прав, ты правда неженка. – На ней розовый шелковый халат, и гладкая ткань приятно щекочет кожу. Пока я спал, Сильвия умудрилась меня раздеть, и я чувствую себя неловко, лежа в одном белье.
- Что с Эдом? – который раз спрашиваю я.
- Не знаю, прекрати задавать вопросы.
- Я волнуюсь.
- Я тоже! – фыркает она, и щеки ее заливает персиковый румянец. – И не смотри на меня так, я тоже человек. Хоть и с семидесятитрехпроцентной адаптацией, - язвительно добавляет она.

Ночь тянется медленно и изматывающе. Мы молча сидим на постели, и с моих недосушенных волос капает вода.
- Он вообще где?
- У Бэкмен.
- Он… Его-то за что?
- Да не спрашивай ты, сколько можно повторять!
Сильвия сидит уткнувшись лбом в согнутые колени. Я не выдерживаю и обнимаю ее за плечи.
- Все будет хорошо.
- Самая дерьмовая фраза из всех, что я слышала, - Лин стряхивает мою руку. – Хорошо уже никогда никому не будет, полная задница началась. И какая вошь тебя укусила, что ты ляпнул про снижение адаптационных показателей у тех двух долбоебов?
- Я…
- Да чего уж там… - Лин неожиданно облокачивается спиной на меня. Я чувствую запах виноградного шампуня, и мягкое тепло тела, просачивающееся сквозь нежный шелк. Неожиданно Сильвия разворачивается ко мне.
- Я же тебе нравлюсь?
- Си… - устало, почти с интонациями Эда, выдыхаю я.
- Ну нравлюсь? – Лин садится верхом мне на ноги. – Скажи честно.
- У тебя навязчивая идея. – Я касаюсь спутанных черных волос, - еще пару месяцев назад ты плевалась ядом в мою сторону, а теперь пытаешься соблазнить.
- Иди к черту, я не пытаюсь тебя соблазнить, больно надо. – Зрачки Лин сужаются. Я только хочу сказать что-то вроде «ну-ну», как Сильвия выдыхает озлобленно и отчаянно.
- Я просто прошу тебя со мной переспать.
- Ты рехнулась? – Я пытаюсь отстраниться, но невидимая сила внезапно парализует мое тело. Двинутый телекинетик – это лучше двинутого полипсионика, но, видимо, ненамного. Я пытаюсь залезть Сильвии в голову, но с тем же успехом можно пытаться сломать батут, подпрыгивая на нем.
- Си, прекрати, отпусти меня, - как можно осторожнее и ласковее прошу я, но Лин лишь смотрит на меня не мигая.
- Я просто очень тебя прошу, трахни меня, - шепчет она, - не беспокойся за Эда, это даже не измена, это, это…
- Си. Хватит. Я…
Я не хочу спать с Сильвией. Я хочу ее, я всегда хотел ее, что уж тут скрывать, но ее хотят все, и даже Эд, как бы он не открещивался от этой ненормальной девушки. Но я не хочу с ней спать, не хочу, пока еще не хочу, думая о последствиях, об Эде, о… о еще чем-то очень важном, но взгляд черничных глаз гипнотизирует меня, и я замолкаю на полувдохе.
- Если ты не умеешь – я сделаю все сама. Если ты не хочешь, если боишься, что Эд разозлится – я просто не отпущу тебя, я буду во всем виновата, мне это нужно, понимаешь, понимаешь? – жарко и полубессвязно тараторит Лин, наклоняясь ко мне ближе, целуя осторожно за ухом, и тело предательски вздрагивает от удовольствия.
- Ты просто скажи, ты мне просто честно скажи, я тебе нравлюсь? – в широко распахнутых глазах безумие и тоска.
- Зачем тебе это?
- Скажи, твою мать, - невидимая удавка стискивает горло.
- Да, - выдыхаю, - да. И вовсе не потому, что ты меня сейчас пытаешься придушить, - усмехаюсь я в конце.
- Тогда просто получай удовольствие.
- Си… - я понимаю, что, невидимые путы держат крепко, а тело, измученное за эти несколько дней, жадно до любых приятных прикосновений, и мне не остается ничего, как поддаться чужим требовательным ласкам, но я все равно пытаюсь хоть как-то остановить сумасшедшую метиску.
- Си, прекрати…
- Заткнись! – следует ответ.

Женское тело другое. Оно легкое и нежное, влажное и податливое, все иначе, все по-другому, касания слишком нежны, а поцелуи просяще жадны, но удовольствие от этих неведомых раньше ласк знакомо, привычно, и я задыхаюсь под Сильвией, и дрожу, и вскрикиваю, когда он берет мой член в рот. А потом она двигается на мне, и все теряет значение, кроме жаркого сбивающегося дыхания, капелек пота на лбу, и жажды развязки. Когда она кончает, она отпускает меня, и я притягиваю ее к себе, впиваюсь поцелуем ей в губы, мгновенно кончая вслед за ней.
- Ну и нахрен, Си? – мы лежим на спине, и разглядываем тюлевый балдахин.
- Не рефлексируй.
Она уходит в душ, тело полно ленивой истомой, а в голове беспокойные мысли водят хоровод, я чувствую себя одновременно изнасилованным, удовлетворенным, виноватым, преданным и счастливым.
- Я же просила, не рефлексируй, и так голова болит, - Сильвия выходит из душа и швыряет в меня чистым полотенцем. - Лучше иди мыться. Мальчик-неженка.
Вода смывает чужой запах, чужие ласки, безумство этой дикой ночи, но я не могу не вспоминать, не могу не думать об этом абсурдном и, что там говорить, охренительном сексе, и о чувстве вины перед Эдом, не за то, что переспал с Си, нет, а за то, что хотел этого едва ли не более жадно, чем она.
Когда я наконец-то возвращаюсь в комнату, Лин, уже одетая, разливает что-то по стаканам.
- Дурацкая ночь, - морщится она. – Иди сюда, будем напиваться. По крайней мере, когда ты пьян, не так хочется свихнуться.
- Хорошо, - киваю я. Алкоголь обжигает горло.

Эд приползает под утро.
- Пьете? – он вваливается в комнату, и тут же прислоняется плечом к стене.
- И не только, - хмыкает Си, я кидаю на нее убийственный взгляд.
- Налейте.
Эд падает к нам на кровать, и первые три стакана выпивает залпом и молча, а потом откидывается на подушки и долго смотрит в пустоту немигающим взглядом.
- Ты как? – я осторожно касаюсь его плеча.
- Хуево.
- Надо полагать, - Сильвия подползает к Эду и садится рядом. – Что они тебе сказали?
- Ничего. Выпнули просто, сказали что потом разберутся.
Сильвия вздыхает. Мы молчим.
- Спасибо, Си, - Эд притягивает Лин к себе и целует в висок. – Кто? – Он касается пальцами горла Сильвии.
- Не твое дело. И засунь свою благодарность себе в задницу. Ну или ему, - она кивает в мою сторону. – Я. Спасала. Только. Себя. – чеканит она.
- Так я тебе и поверил, ну, - Эд треплет Лин по волосам, а затем прижимает к себе, крепко-крепко. – Давайте спать, а то я сейчас сдохну, - слабо улыбается он.
- Разденься только, - кривится Лин, - а то один умник же тут поспал в своих вонючих шмотках и в обуви.
- Не… - сонно выдыхает Эд, уткнувшись носом в подушку, - еще один… умник… умм…
- Да что ж такое-то! – раздраженно шипит Сильвия, вставая и слегка пошатываясь от алкоголя. – Парочка дегенератов, мать вашу! Аристократы, что б вас…
- Не злись, я сейчас помогу, - я нехотя сползаю с кровати. Кроцника мы раздевали вместе.

URL
2011-07-12 в 19:57 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
16 января 1991 года
Мы проснулись после обеда, Эд, прижавшись ко мне спиной, обнимал Сильвию, свернувшуюся клубочком. Тяжелая свинцовая усталость не ушла, наоборот, сдобренная похмельем, придавливала мертвым грузом к кровати, лишая желания шевелиться. Мы молча встали, молча оделись, молча спустились в столовую, молча давились мерзкой едой, молча брели потом по парку, и я мучительно хотел к себе в комнату, мучительно хотел побыть еще с Эдом, мучительно не хотел отпускать Лин. Но нас нашел Плеханов, забрал Сильвию, и одна проблема решилась сама собой.
Я падаю на свою постель, глядя на то, как Эд, по старой привычке, садится на подоконник.
- Мы с ней переспали, - наконец признаюсь я, раздираемый чувством вины, не в силах вынести опустошенное молчание, желая просто не вспоминать последние дни, говорить о чем угодно, только не о лабораториях.
- Угу.
- И это все, что ты скажешь? – я несколько… в недоумении.
- Я знаю, почему она так поступила.
- Почему.?
- Неважно, - отмахивается Эд. – Просто забудь.
- А почему я так поступил, тебя не волнует?
- Значит были причины. У всех есть причины. – Безучастно произносит Эд, глядя в окно.
- Она тебе… рассказала?
Эд кивает, и не говорит больше ничего, молчание растягивается как резина.
- Твою мать, Эд, объясни! – не выдерживаю я.
- Нечего объяснять, - он спрыгивает с подоконника и подходит ко мне, - его прикосновения знакомые и чужие одновременно, он начинает медленно и отрешенно раздевать меня, и взгляд у него не выражает ничего, как тогда, после Австрии.
- Подожди, - я не могу так. Между нами словно бронированное стекло, ни чувств, ни желаний, и причина здесь не в этой недоизмене, но эта чертова ночь с Сильвией – как ниточка, торчащая из клубка, дернешь и распутается, и я заглядываю Эду в глаза.
- То есть, твоего любовника трахает твоя подружка, влюбленная в тебя по уши, которая, ко всему прочему, была девушкой моего друга, ненавидевшая вроде меня раньше, а тут вдруг спасшая мне жизнь, и ты понимаешь почему она так поступила, и она понимает, почему она так поступила, один я не у дел, что за хрень?
- Она шлюха и нимфоманка.
- Отличный ответ на все вопросы, - горько усмехаюсь я.
- Она мыслит сексом, живет сексом, восстанавливается сексом, - раздраженно кривясь и глотая слова поясняет Кроцник, - Ты же видел, черт побери, что с ней сделали, ты же трахался с ней не в противочумном костюме, так какого черта ты спрашиваешь? – Эд злится, и щеки у него бледнеют, и губы сжимаются в тонкую полоску. – А потом с тобой оказывается человек, который не бьет тебя по морде, который не трахает тебя на полу карцера, просто измотанный, и черт побери, ненормально порядочный мальчик, такой же измученный и избитый, и напряжение в нем, и усталость – как пружина, и хочется забыть обо всем, хочется закрасить все другим цветом, другим сексом, случайным, глупым, но самым обыкновенным человеческим сексом. Тебе это нужно было объяснять? Так не понятно?
- Но я…
- Хватит об этом, Крис. Забудь. У нас сейчас проблемы куда поважнее, чем кто в кого кончил, и кто кого трахнул.
- Эд… - я утыкаюсь Эду лицом в грудь, мне хочется спрятаться, закутаться в одеяло, прижаться к теплому телу, уснуть, млея от ленивых прикосновений и нежного шепота. Но Эд, как стальная пружина, и я осторожно касаясь губами его груди через ткань, слишком поздно понимаю, чем чревато это напряжение.

Я не хочу никакого насилия, я устал от боли, я вырываюсь, и мы деремся, царапаемся и кусаемся, падаем с кровати и катаемся по полу.
- Остановись, черт тебя подери, - я прижимаю Эда к полу, чтобы через мгновение оказаться опутанным этой треклятой телекинетической паутиной, но с меня хватит, Эд не Сильвия, он даже не попытается быть нежным, а судя по тому, что он выхватывает пистолет и приставляет его мне к горлу, он не хочет сейчас играть, он нуждается в чужой боли, как в наркотике, и он не контролирует себя настолько, что если я попробую шевельнуться - рискую быть убитым.
- Заткнись, и успокойся. – Холодно и спокойно говорит он, но это спокойствие обманчиво, остановить его может только сила, чужая, жестокая, неконтролируемая сила, а я вымотан, я выжат как лимон, а мозги Эда защищены, еще лучше, чем мозги Лин.
- Это ты успокойся, - огрызаюсь я. - И убери пистолет.
- И не подумаю, - и знакомые мурлыкающие интонации в голосе выдают его безумие с головой. – Ты просто помолчи, и не дергайся, когда я тебя буду трахать.
- Хорошо, - согласно киваю я. Я не умоляю и не прошу ничего, как обычно, но Эд, опьяненный жаждой насилия, не чувствует подвоха. Он стягивает с меня штаны, а я из последних сил пытаюсь найти хоть маленькую лазейку в эту непонятно как устроенную голову, но лазеек нет, и я осторожно, будто на цыпочках пробираюсь по лабиринтам чужого разума, бормоча в реальности какую-то жалобную хрень, а затем неожиданно и резко просто ныряю в темный, стремительный, вязкий водоворот, уничтожая все, что чувствую, все что слышу, все, к чему могу прикоснуться.
Эд тяжело дышит надо мной, оперевшись на локти, я спокойно забираю у него пистолет, а затем затаскиваю полуживое тело на постель.
- Очнись, слышишь? – встряхиваю я его. Я сейчас не в состоянии испугаться за его жизнь или за его разум, с первым вроде должно пронести, а второго, боюсь, у него отродясь не водилось. Но привести в сознание его все-так нужно. Так мне кажется, по крайней мере. И я трясу его с утроенной силой. – Очнись, ну очнись же, придурок, чтоб тебя, ну же, ну, давай!
Эд слабо стонет, и я трясу его, трясу, до тех пор, пока не понимаю, что он просто крепко-крепко спит.

Я просыпаюсь от ласки.
- Прости меня, - Эд прижимает меня к себе, уткнувшись лицом мне в волосы, и сердце мое сжимается.
- Прости меня.
- Ничего, я тоже виноват. Наверное.
- Крис, Крис…
Я пытаюсь обнять Эда, притянуть к себе, но он не хочет меня выпускать, и мы, как и несколько часов назад, путаемся в руках друг друга, сражаясь за право оказаться сильнее.
- Успокойся, тише, тише, - шепчу я ему на ухо, - посмотри на меня, успокойся. Эд поднимает на меня затравленный взгляд.
- Я…
- Ты сам говорил «забудь». Забудь.
- А ты?
- Я знал, что связался с психом, - усмехаюсь я.
Ничего не осталось. Усталость, только невероятная, всепоглощающая усталость, она, как ластик, стирает и чувство вины, и хандру, и беспокойные мысли, и счастливые воспоминания. Всего стало слишком много, и усталость подводит итоги, позволяет идти дальше не оглядываясь, не задумываясь, разрешая взять с собой только самое ценное, уравнивая в перепутанном прошлом все слова и поступки.
- Все прошло, Эдди, все прошло, - глажу я Кроцника по волосам, - успокойся.
- И ты меня еще успокаиваешь, - усмехается он, прижимая меня к себе, придавливая к кровати, знакомое, понятное, теплое ощущение. Бронированное стекло рассыпается в пыль. Тоже знакомое ощущение, после Австрии в наших отношениях, не осталось, наверное, ничего незнакомого.
- Ты хороший, - поцелуи обжигают кожу, и голос Эда срывается возбужденно и влюбленно, - ты очень, очень хороший.
- Здесь это звучит как проклятие, - горько кривлюсь я.
Воспоминания вспыхнули и померкли, прогнанные ласками и моим желанием вычеркнуть из памяти три жутких дня, но не исчезли, лишь забились куда-то, пугающие и изматывающие.
- Нет, звучит скорее, как признание в любви, - тихо мурлыкает Эд, и его скользкие пальцы обхватывают мой член, заставляя выгнуться, заметаться, задыхаясь, по постели, смысл давно уже ясных слов тонет в мучительно-сладком удовольствии, но в последний момент измученный разум вцепляется за между делом вслух выдохнутую фразу.
- Эд, ты…
Я пытаюсь посмотреть Эду в глаза, но это сложно, он осторожно и увлеченно облизывает мой член, и кажется ему дела нет, до того, что он сказал только что, да и мне, судя по всему, сейчас тоже станет все равно, невозможно думать, когда тебе так вдохновенно отсасывают.
- Не знаю, никогда не думал об этом, - довольно шепчет Эд, тут же возвращаясь к прерванному занятию. – Если ты о любви.
Я почему-то вздрагиваю от этого слова, вновь произнесенного вслух, а затем мысли расползаются, расклеиваются, тонут в физическом удовольствии.
Оргазм, наверное, не один я сравниваю с яркой вспышкой. Сонливая тьма, меж тем, наползает, уютная, мягкая, и пахнет тьма, судя по всему, вереском, лавандой и пересушенным бельем, и на ощупь она горячая и согревающая, и я засыпаю в крепких объятиях, наслаждаясь зыбким ощущением безопасности и покоя.
А Эд последний раз, разумеется, соврал.

URL
2011-07-12 в 20:05 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
29 января 1991 года
Мне снится душное марево. Я барахтаюсь, как в болоте, в вязкое муторной полудреме, в спутанных заикающихся мыслях, в заедающих картинках, вцепляющихся паучьими лапками в мозг. Я знаю, что в комнате сейчас собачий холод, но это неважно, лихорадочные жара и духота связывают меня по рукам и ногам, топят в бессознательной вязкой жиже, не дают окончательно проснуться, вырваться в ледяную реальность, я мечусь по кровати, чувствуя, как простыни, под моими беспокойными ногами свиваются в жгуты. Когда серый рассвет начинает заползать в комнату, я встаю, перестилаю постель, забираюсь под одеяло, стараясь не шевелиться, чтобы ни одной складки не возникло больше на кровати, из всех сил стараюсь не закрывать глаза, чтоб не провалиться в хаос бессонного бреда, но голова как чугунная, а виски будто и вовсе налиты свинцом. Очертания предметов в комнате еще зыбкие и серые, за окном медленно, будто нехотя, идет снег, редкие крупные хлопья лениво опадают на подоконник. Светлеющее небо выглядит листом бумаги, по которому размазали сигаретный пепел, что-то мучительное, тревожное липнет к душе, заставляет сердце колотиться, как после пробежки.
Я вглядываюсь в небесную утреннюю хмарь, и глаза предательски слипаются, великая сила рассвета, дарующего долгожданный сон после бессонницы, сон плохонький, зыбкий, выторгованный у сбесившийся ночи, но приносящий хоть какой-то покой и забытье.
Громкие шаги громыхают по лестнице, дверь распахивается, как от пинка, заставляя кровать задрожать, сон вспархивает испуганной птицей, оставляя в сердце комок легкого страха, я не понимаю, что происходит, я мотаю головой, глядя на запыхавшегося Эда в дверях, чувствуя, как ментальный фон пропитывается страхом, неизбежностью и тревогой.
- Ты?.. – Слова путаются еще после сна, и разбегающиеся мысли стучат в висках вместе с кровью, - что?.. Что случилось?
А Эд смотрит на меня не мигая, и я чувствую, что в его сознании ни одна мысль тоже не может найти себе места.
- Крис, - наконец выдыхает он, будто решившись на что-то. – Крис, помоги мне сбежать.

- Куда? Зачем? Из Розенкройц? Что случилось? Ты рехнулся? Как? – вопросы вырываются сплошным потоком, не дожидаясь ответов, Эд закрывает дверь, и с размаху садится ко мне на кровать, делает неуловимое движение, словно хочет обхватить голову руками, но затем, будто бы передумав, просто откидывается и смотрит перед собой в одну точку, и на щеках у него нездоровый румянец, и руки дрожат, и пересохшие бледные губы искусаны в кровь. И его тихий внезапный шепот переворачивает все в одно мгновение.
- Меня списали.
- Как? – мне кажется, я ослышался, я надеюсь, я ослышался.
- Просто, - горько кривится Эд, - просто взяли и списали.
- Но ты же, но ты… Не меня, а тебя, я ведь во всем виноват, я…
- Прекрати, - Эд морщится, вслушиваясь в мой бессвязный лепет, - ты ни в чем не виноват, да тебя и не спишут, ты ж гений, черт тебя подери, - усмехается он, наклоняется ко мне и целует меня вскользь.
- Да ты ж…А Фарблос? А Шнайдер? Ты ж…
- Шнайдер и списал, - продолжает усмехаться Эд, и я чувствую зарождающуюся тихую истерику, - ты правда думаешь, что у него есть любимчики? Я все еще просто «погремушка», полипсионик с нестабилизированным даром, этот самый дар теперь Шнайдеру стал интереснее не в виде способностей хорошего боевика или неплохого лаборанта, а в виде моего вскрытого черепа, напичканного проводами и лекарствами.
- Эксперименталка?
- Восемь.
- Сколько вообще уровней?
- Я знаю о двенадцати.
- Зачем столько, - я хочу прижать Эда к себе, но это неуместно, несерьезно сейчас, и наши тела, как сжатая пружина, - зачем столько, если после пятого уже не выживают?
- Да при чем тут выжить, лисенок, - Эд сам кладет мне голову на колени, и я пропускаю сквозь пальцы пестрые шелковистые пряди. – Просто на двенадцатом уровне, боюсь, чьи-то тела уже разобраны на атомы, и эти атомы собирают потом в лекарства, в монстров, в берсерков, во что-то или в кого-то, о чем мы не знаем.
- Эд, - я смотрю на худую спину, обтянутую потрепанной военной курткой, и вдруг к горлу начинает подступать комок, и я сглатываю напряженно, - Эд, а Карн? А Плеханов? А Сильвия? А Димтер?
- Сильвию забрали в Фарблос. Ко мне запретили даже приближаться. Мы перекинулись неделю назад мысленно парой фраз. Все. Я думаю, ей все же немного жаль меня будет, но она сейчас счастлива. Из нее выйдет отличный боевик Розенкройц, - Эд улыбается теперь грустно и немного потерянно. – Я все попробовал, Крис. Карн выбил мне только день отсрочки. «Гульнуть напоследок», как прогоготал он.
- А чем я-то могу тебе помочь? Я взорву здание? Сведу всех с ума? Залезу Шнайдеру в мозги? Ты знаешь, какой щит над Розенкройц? Его столетиями создавали, держали, укрепляли, ты сам об этом мне рассказывал!
- Я не знаю… - Эд смотрит на меня невидящим взглядом, - Я… я не знаю о чем я тебя прошу. Паника делает с людьми страшные вещи. Можно? – он кивает на подоконник, там лежит полусмятая пачка сигарет.
- Конечно.
Привычно распахивается окно, привычный сквозняк влетает в комнату, и силуэт Эда на подоконнике – тоже привычный до боли, до судорог, и скулы сводит от горькой мысли, что уже завтра для него все будет кончено, да что там говорить, и для меня, скоро, возможно тоже, но для нас – навсегда, уже точно навсегда.
- Иди ко мне, - зову я, и голос у меня холодный и тусклый, - иди ко мне.
Он оборачивается и разглядывает меня нерешительно, будто размышляя, стоит ли дразнить себя напоследок, но потом спрыгивает, подходит ко мне, залезает прямо в одежде под одеяло и ничего не говорит.

URL
2011-07-15 в 21:15 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Сколько было секса между нами. Горячего, злого, отрешенного, страстного, доброго, болезненного и нежного. Сколько мы говорили слов друг другу, пошлых, грубых и красивых. Сколько простыней с этой кровати было выстирано вручную и высушено здесь же, на дверях кособокого шкафа – только бы не привлекать ненужное внимание прачек. Сколько эта постель таит воспоминаний, звуков, запахов, размышлений, душевных излияний, споров и ссор. Все стирается теперь, и каждое прикосновение – как ведро белой краски, выплеснутое на испещренную картинами стену. Поцелуй – и отчаяние наполняет сердце, еще поцелуй – и безумный страх вкупе со вспыхивающей надеждой застилают разум, ладони касаются чужой груди – и тоска сменяется беспокойно стучащей мыслью, что сейчас не время отвлекаться на чепуху, рука опускается на бедро – и тоска вновь заставляет сглатывать болезненный комок в горле и жмуриться от слез. Язык на члене – обреченность. Пальцы, зарывающиеся в чужие волосы – усталость. Тела, сплетающиеся, растворяющиеся друг в друге – все отметается, все исчезает, ничего больше нет и ничего больше не будет, но как это неважно, неважно, неважно, все хорошо, мы счастливы, пока кровь стучит в висках. Я глотаю чужую сперму, и мне кажется что мы и есть – сама жизнь, эта жизнь рвется из меня, трепещет во мне, содрогается. Я чувствую себя коконом бабочки, древесной почкой, яичной скорлупкой. Мне кажется, что моя кожа покрывается трещинами, вот вот – и рассыплюсь на мелкие кусочки, жизнь расколет, прогрызет меня изнутри, и возбуждение – неумолимая волна жизни – несет меня безжалостно к неминуемой развязке.
Я кончаю, и жизнь взрывается во мне, ярко, жестко, очищая разум, разбивая его на паззлы, и собирая мгновенно вновь. Я понимаю, что можно сделать.

- Когда за тобой придут? – мерзкое зимнее утро белесым светом озаряет комнату.
- Завтра в пять.
- У нас еще вагон времени.
- Для чего?
Взгляд у Эда померк, потух. Я разглядываю его, голого рядом со мной, и не верю, что все это происходит с нами.
- Я… я хочу попробовать.
- Даже не смей! – в глазах у Кроцника вспыхивает на мгновение негодование и ужас. – Я наговорил тебе кучу фигни, я был в панике. Не смей даже думать…
- Я попробую…
- Нас потом могут найти, нас… не рискуй!
- Я попробую.
- Я пойду и сдамся Шнайдеру лично, сейчас, сам, если ты не заткнешься!
- Я сказал, я попробую!
Меня заклинило на этой фразе. Мне нечего больше сказать. У меня нет никаких шансов, никаких гарантий и никакого выбора. Я просто попробую.
- Как, ну как ты это собираешься делать? – устало вздыхает Эд после долгой и пустой тишины. – Угонишь грузовик? Я думал об этом. Хуже, не только я думал об этом. Грузовики проверяют, в деревнях полно шпионов, а над Розенкройц висит такой щит, сплетенный из всех видов дара, что Кристиан Розенкройц сдох бы от осознания собственного несовершенства.
- Я попробую, я просто попробую, Эд, я даже не буду говорить, что я знаю, что делаю, я просто хочу попробовать. Или тебе есть, что терять?
Эд обреченно поджимает губы и молча качает головой. Я знаю, все, что он может сказать. И он знает, что я это знаю. Поэтому он просто дает себя поцеловать, не отвечая, просто принимая от меня ласку, впервые позволяя себе быть ведомым, впервые вверяя мне свою жизнь.

Тени вытянулись сперва, затем потемнели, почернели, лежа на рыжем на снегу, и вдруг внезапно размылись сырыми сумерками, растаяли в вечерней мгле, канули безвозвратно. Пасмурно и снежно, и комната полна серым сумраком, темнотой-не-до-конца, как часто случается светлыми зимними ночами.
- Пошли, - я дергаю Эда за рукав, заставляя его спрыгнуть с подоконника, где он просидел безмолвно последние пару часов.
- Крис… Ты рискуешь своей жизнью, пойми ты это, наконец.
- Я рискую своей жизнью. Понял. Пошли.
- Хотя бы расскажи, что ты собираешься делать? Какой у тебя план?- Эдвард вопрошает меня отчаянно и обреченно, уже не надеясь на ответ.
- Нет плана. На месте разберемся.
- Самоубийца и авантюрист.
- Кто не рискует… Пошли.
- Зачем было ждать до темноты, если у тебя нет плана? – недоуменно качает головой Эд, застегивая куртку.
- Ну, в темноте, я подумал, все же проще будет сбегать.
Эд смотрит на меня, как на душевнобольного.
- Подумал он… И на этом спасибо.
- Просто верь мне.
- Будущее мне маячит большим пиздецом, - хмыкает Кроцник, открывая дверь. – Это единственное, что я могу сказать.
- Ну значит, по крайней мере, не сдохнем, - смеюсь я.
Мы оба молчим о том, что иногда умереть – вовсе не самое худшее.

В парке, на наше счастье, мы встретили только парочку охранников да группу недавно привезенных перепуганных детей.
- Нам нужно выйти к стене, - я внимательно разглядываю бурелом на границе парка и кладбища, - если мы пойдем дальше – мы выйдем к полигону, и привлечем внимание, если будем крутиться около стен.
- Там негде крутиться. Там такие заросли колючек, что к стене ближе, чем на метр не подойти.
Снег под ногами скрипит и хлюпает, размоченный теплым ветром. Воздух неуместно, опьяняюще пахнет весной.
- А придется подойти. – Я вглядываюсь в темноту за колючими ветками, переплетающимися годами. - Ты же вечно шаришься с Джеем по кладбищу, наверняка ходил и до стены.
- Ходил, - Эд нервно усмехается, - знаешь, Крис, ты просто образец планирования операций. Уже как-то даже волноваться стыдно, настолько все абсурдно.
- Ну так просто покажи тропинку и дело с концом.
Я чувствую горящее во мне животное нетерпение. Дар, словно зверь, рвется на волю. Незнакомое, неведомое ранее чувство.
- Тропинка вон за тем кустом шиповника, - продолжает нервно смеяться Эд. Он ни во что не верит, я это чувствую, но надежда – она такая, она сильнее самой сильной веры.
С этой стороны стена, огораживающая школу Розенкройц от остального мира, выглядит весьма непритязательно. Мы стоим по пояс в колючем, мокром снегу, с расцарапанными лицами и немеющими от холода руками. Эд смотрит на меня вопросительно.
Я разглядываю потрескавшиеся от времени камни, темнеющие заросли кустарника прямо перед моим носом, черную щетину колючей проволоки на самом верху стены. Тишина и сосредоточенность Эда давят на меня. Снег и холод раздражают. Кирпичная кладка вызывает ненависть.
- А вот сейчас, Эдди, и начинается самое веселое, - усмехаюсь я. Грызущая меня изнутри сила весело скалится, предвкушая свободу.

Может это мгла дара, а может просто прояснившееся чернильное небо, а может и вовсе нечто третье – покрытая черным пеплом столетий стена обезличенного коллективного разума. То, что дает дар, нельзя увидеть, услышать, осязнуть. Это другое измерение, это иной вид чувств. Щит над Розенкройц я не вижу, я просто всем разумом ощущаю, какой он, и единственное, с чем я могу сравнить эту сеть – так это с мелкой вязью железных прутов, запутавшихся в многослойном застывшем желе.
- Кристиан Розенкройц, кажется, был телепатом?
Мой голос где-то там, в реальности звучит глухо и охрипше, и я знаю, что меня, наверное, слегка потряхивает от начинающейся перегрузки, но шальная сила внутри меня знает, что все это – еще цветочки.
- Вроде, - голос Эда тоже глух и бесполезен, я вижу его мысли, они цветными яркими бабочками роятся в его сознании, белом и прозрачном сейчас, как бутылочное стекло. – Зачем тебе это знание?
- Важно, какой тип дара лежит в основе этого щита, какая у него база. Ты сейчас поможешь мне.
- Как?
- Ты же полипсионик. Уничтожай любой ценой те линии дара, которые я тебе буду показывать.
- Но я ничего не вижу и не чувствую. – Я знаю, что Эд нервничает и злится. А еще он возбужден и опьянен маньячным предвкушением уничтожающего все веселья.
- Я все тебе покажу. Начинай с хронолиний, это нам на руку, может быть, время запутается очень удачно.
- Есть, сэр, - смеется где-то Эд – где-то там, далеко, в зимней ночи, где-то здесь, совсем рядом, в каждой клеточке моего мозга.

URL
2011-07-15 в 21:25 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Водоворот, клубок, вяжущая тьма – ни живая, ни мертвая, искусственное бездушное детище профессоров-паранормов, чудовищный гумункул дара, ментальная сигнализация, непреодолимая невидимая стена. Линии вероятностей, гладкие и гибкие, как змеи – дар провидцев – спутаны в клубок, закольцованы – не разорвать, не найти отправную точку, они слиты с тонкой вязью хронолиний – дорожками возврата от одного временного узла до другого. Рвется замкнутое кольцо, алой кровью проступают временные узлы, линии вероятностей множатся и трепещут бесконечно разрастающимися медузьими щупальцами, и хронолинии алыми сосудами проступают теперь на них. Время кружится вокруг нас и качается, швыряя нас между двумя мгновениями, топчась на месте, рыча и заедая на холостом ходу. Все замерло снаружи стоп-кадром видеокамеры, все замерло изнутри немой бесконечностью, и бесконечность эта начинает пожирать, засасывать в безжалостную ловушку – путаются мысли, воздух пропитан электричеством и невыносимым жаром, тяжелая паутина опутывает, мешает двигаться, лишает сил.
Но зверь внутри меня ничего не боится, зверь внутри меня не чувствует боли, не ведает мыслей, я слился с даром и превратился в инстинкт, и этот инстинкт ведет меня, тащит волоком, впечатывает в тяжелую полипсионическую вязь, заставляя просачиваться сквозь нее, наполняя тело болью, а разум безумием. Дар швыряет меня в еще более глухую тьму, теплую, почти живую, ядовитую и жуткую, я бьюсь об эту тьму, но она лишь вьется вокруг меня теплым газом, пружинит мягкой тканью, впитывается в меня, подчиняя, лишая воли, отвлекая и очаровывая, разрушая каждым своим прикосновением.
Я зря решил, что зверь во мне – это рвущаяся наружу сама жизнь. Нет, это всего лишь разрушение, стихийное, живучее, уничтожающее все живое. Я чувствую, что Эд барахтается где-то далеко в этой силе, как в стремнине, я чувствую, как глухая, последняя рубежная тьма шипит и щерится, ощущая силу этого потока, а затем вдруг, словно собираясь с силами, замолкает, вздрагивает и ослепительно, болезненно вспыхивает, мгновенно испаряясь без следа...
Реальность всасывает меня назад гигантским пылесосом. Вязкое желе ошметками где-то в плоскости дара опадает на землю, стекая густой расплавленной лавой. Голова раскалывается, и мир вокруг подрагивает, и Эд почти не дышит, и мысли любого живого существа в радиусе нескольких километров уничтожены на время, и никто – я это знаю, чувствую, неведомо как, будто кожей – никто, абсолютно никто не в состоянии сейчас мыслить и думать, все, от охранников до безжалостной троицы наших преподавателей, превращены временно в овощи, и мне страшно, приятно и весело, и я поворачиваюсь к Эду, заполняю его продолжающей изливаться из меня силой, заставляю его встать – на автомате, без чувств, я – лишь мой собственный дар, непредсказуемый и безрассудочный, как и все, что порождено природой. И Эд, как зомби, медленно, размеренно и равнодушно гасит жар, уничтожает электричество, растворяет в небытии свинцовую давящую паутину, сплетает иную кружевную вязь из красных нитей, закольцовывает иначе гладких серебряных змей.
А дальше – только ударная волна, и осыпающийся кирпич, не так эффектно, как телепатический ядерный взрыв, созданный мной, но тоже ничего: буреет снег, тлеет кустарник, проводка обесточена, и кромешная тьма повисает над Розенкройц, и там, в стенном проеме поблескивает мокрым асфальтом дорога, и реальная небесная ночная мгла дразнит неожиданной, незаконной свободой.
- У меня получилось, Эд, - усмехаюсь я самодовольно, прежде чем без сил упасть снег.

Я прихожу в себя у главных ворот, в сотне метров от сделанной нами дыры. Я сижу на кирпичных ступенях охранной будки, а Эд обшаривает карманы обездвиженного, пускающего слюну водителя. Я не понимаю, зачем он это делает. Все стало неважным и ненужным, дар во мне замер, уснул, свернувшись калачиком, но я продолжаю все чувствовать до болезненности остро, и щит над Розенкройц, не в силах залатать сам себя, обреченно свисает темными ошметками перегоревших гирлянд.
- Охренеть, Крис, - улыбается Эд краешками губ. – Ты очнулся? У нас есть грузовик!
- Зачем? – я не могу сфокусировать взгляд, и лицо Эда кажется мне чужим и странным.
- Доедем до Нюрнберга, раньше чем через час никто ничего не поймет. Ты сделал нечто убийственное! – Эд радостен и возбужден, а я даже уже не помню, зачем все нужно было. Куда ехать, для чего?
- А в Нюрнберге, - продолжает Эд, можно быстро запарить мозги кому-нибудь на вокзале, и рвануть на север, или вообще из страны, подальше с территории Розенкройц, напрмер, в Бельгию, это зона Критикер, ты слышишь меня, Крис?
Я непонимающе разглядываю Эда и тихо, одними губами, говорю то, что кажется сейчас мне наиболее верным и правильным.
- Я не поеду с тобой. Я остаюсь.

- Что?! – Эд, кажется, возмущен, обескуражен и напуган. - Что?!
- Я остаюсь, - тихо повторяю я.
- Ты рехнулся? – тяжелая и хлесткая пощечина заставляет меня зажмуриться до слез, - тебе крышу снесло? Ты больной?!
- Я не могу. Я должен остаться.
- Ты рехнулся, я повторяю?! – кричит Эд. – Что с тобой?! Тебя убьют, если ты не понял. Мы время теряем сейчас! Они вот-вот все очухаются!
- Уходи, я остаюсь.
- Не мели чушь! Я насильно запихаю сейчас тебя в автомобиль.
- Только посмей и я взорву тебе мозг. – Я смотрю на Эда тяжелым немигающим взглядом, он кажется мне сейчас безмозглым и враждебным, он не понимает, что мне нужно остаться, а мне нужно, я не знаю почему, но я не заснувшим пока диким инстинктом ощущаю, что мне необходимо остаться здесь, в Розенкройц, даже ценой собственной жизни.
- Я не пойду без тебя! – Эд кричит, почти плачет, а я не понимаю, что с ним, почему он не может уйти. Я знаю, что если я подумаю, то пойму, но думать не хочется, думать не нужно. Нужно всего лишь остаться здесь, и я повторяю размеренно и четко.
- Я остаюсь.
- Я…
- А ты уходишь сейчас же! – реальность вспыхивает перед глазами безумными красками, четкими линиями, и дар гаснет. Но я все равно должен остаться.
- Крис, ты просто рехнулся, это перегрузка…
- Я зря это делал, что ли? Я делал это ради тебя, придурок! Уходи.
- Ты со мной!
- Уходи!
- Без тебя…
- Уходи, иначе я сейчас же включу охрану! – почти рычу я.
- Крис…
На лице у Эда отчаяние. Мне жаль его, но я не могу ничего с собой поделать, мне нужно остаться. Мне страшно, и я понимаю теперь абсурдность своих слов и инстинкт самосохранения вопит во мне: «Беги, уноси ноги, придурок!» Но зверь во мне ворчит, что я не должен бежать.
- Со мной все будет хорошо, - улыбаюсь я, - мы не умрем, ты же видел. Я … я должен держать эту дыру, - придумываю я оправдание.
- Крис…
- Уходи, твою мать! Иначе все зря, и мы точно сдохнем! – кричу я. – Уходи, иначе заставлю тебя!
- Я…
Все бессмысленно. Эд не хочет меня слушать. «Садись в машину и уезжай» приказываю я ему. Глаза у него становятся стеклянные, он двигается на автомате. Вот хлопнула дверца, рыкнул мотор, шины зашуршали на обледеневшем асфальте, фары осветили дорогу, габаритные огни вспыхнули в ночи красными глазами чудовища. Грузовик выезжает на дорогу, и уносится прочь, становясь все тише и меньше, и я бездумно и опустошенно смотрю ему в след, пытаясь хоть на секунду осознать, что же я сделал не так.
Стихает в ночи шум мотора, реальность неизбежностью обрушивается на меня. Темнота, проломленная стена, уничтоженный вековой щит, побег списанного ученика – и все это моих рук дело, и вот он я, здесь, никуда не делся, безрассудный мальчишка с поехавшей крышей. Через час, я знаю, я пойму, что мне лучше бы и не рождаться. Я разворачиваюсь, и медленно иду к жилым корпусам, проклиная бредовый и парализующий волю внутренний голос.
Мысли, что можно угнать еще один грузовик, у меня даже не возникло.

URL
2011-08-14 в 10:20 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
30 января 1991 года
Все заканчивается. Я это знаю. Я сижу в темноте и пустоте, обхватив колени. Кровать застелена. Окно распахнуто настежь. Сухой мерзлый ветер рыскает по выхоложенной комнате, шарит мозолистыми руками по грубой серой шерсти покрывала, кусает стертыми гнилыми зубами мое лицо, лижет шершавым языком озябшие пальцы. Все заканчивается. Остатки тишины умирают вместе с последними минутами, тающими в мгле вечности, задыхаются в отчаянной предсмертной надежде вместе с новорожденными секундами, пока еще стрекочущими в безмолвной тьме тяжело раненной мной могучей империи Розенкройц. Скоро загорится свет, поднимется шум, сперва вялый, потом панический от собственного ужаса, а потом ужасающей от деловитой жестокости, грозящей всем виновникам: бестолковым охранникам, водителю, уже наверняка пытающегося разлепить свинцовые веки, садовникам, техникам, техникам-паранормам, поддерживающим многовековой щит дара. И мне, конечно, мне, в первую очередь – мне.
Вот и все. Взвоют сирены. Загоношатся шаги. Тяжелый кулак свинцовыми ударами убьет остатки тишины этой комнаты. Все закончится. Это я во всем виноват.
Я, замерев от нервного изматывающего ожидания, жду, жду, жду хотя бы шороха, хотя бы писка, отзвука – любого нарушения тишины, с которого начнется мучительный конец всей моей короткой странной беспокойной жизни. Но ничего не происходит, тишина сырым ватным одеялом укутала Розенкройц, и изнасилованная историческая мистическая святыня тревожно дремлет, млея во сне от предвкушения расплаты.

Уже вязкий свет забрезжил в распахнутом окне, когда в дверь постучали, тихо, осторожно и решительно. Я спрыгнул с кровати, но это было и не нужно, заворочались в незапертом замке ключи, повернулись раздраженно туда-обратно.
- Ну, собирайся, - усмехнулся посиневшими губами Плеханов.
Все было очень тихо. Ни сирен, ни шагов, ни паники.

Средневековый коридор полон трепыхающихся теней, от керосиновых факелов исходит жар и смрад – электричество, видимо, еще не починили, и стены, будто тысячу лет назад, вновь озарены диким живым огнем. Коридор полон конвоя, в буром колыхающемся сумраке я вижу лишь силуэты, сами охранники стоят неподвижно, но их тени пляшут по стенам, полу и потолку. Внезапно рыжий свет освещает лицо одного из них, и я на мгновение испытываю животный ужас, настолько бледны осунувшееся щеки и черны круги под глазами. Я видел подобные лица лишь на военных фотографиях - лица измученных жертв концлагерей. Охрана стоит вдоль стен ровно, плечо к плечу, и есть во всем этом что-то гротескно-жуткое и торжественное, я чувствую себя кинозвездой и принцем, ведомым на казнь, и не могу сдержать невольной безумной усмешки. От моего фырканья тени вздрагивают, живой коридор оживает, и вся торжественность тут же гаснет, тает, испаряется, теперь охрана кажется мне двумя рядами огромных крыс, и я знаю, что эти живые стены мгновенно сомкнуться, стоит мне сделать хоть одно неосторожное движение, и словно гигантские челюсти перемолют меня в пыль. Все заканчивается – напоминает мне немного успокоенный усталостью мозг. Все заканчивается. За поворотом - лифт, тяжелый, грузовой, с многочисленными коваными решетками и дверцами, скрипучем механизмом, роговыми кнопками. Все это я раньше видел мельком, из мглы коридора, и испугался первый раз увиденного, как испугался бы простой обыватель, случайно обнаружив у себя архив с секретными документами. Теперь я увижу все эти кнопочки и рычажки вблизи. И много еще чего увижу, пока не потеряю желание, а может и возможность что-то видеть. Там, внизу, в подземелье Розенкройц, и кроются таинственные лаборатории эксперименталки, и, видимо, много еще чего веселого, с чем мне предстоит столкнуться прежде, чем меня убьют. В слова Эда что мы выживем, я уже не верю. Это неверие – единственное, что позволяет мне не потерять рассудок от страха, я успокаиваю себя мыслью, что чтобы там не происходило – оно рано или поздно закончится. Я теперь совершенно не понимаю, почему я не убежал вместе с Кроцником, погаснувший дар вновь робко разгорается во мне, и меня это совершенно, совершенно не радует.

URL
2011-08-14 в 22:08 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
5 февраля 1991 года
Спустя четыре дня я понимаю, что мне, в принципе, повезло, насколько может повезти человеку с вывихнутой челюстью, сломанными ребрами, тошнотворной резью в желудке и с мозгом, выжатым, как половая тряпка. Если честно, я ожидал чего-то в диапазоне между пыткой электричеством и дыбой, пока происходящее вполне сносно, на тренировках могли случиться вещи и похуже. Правда сейчас меня никто не пичкает регенераторами и спасительными лекарствами, в меня периодически вливают какую-то химическую дрянь для повышения продуктивности составляемых со мною бесед, и восстановлению жизненных сил она явно не способствует, но тем не менее, все действительно не так зверски плохо, как мне мнилось до этого. Впрочем, это еще не эксперименталка, документы о моем списании не подписаны, пока лишь идут бесчисленные обследования и допросы, перед глазами мелькают анкеты, счетчики, диаграммы, наркотические картины, безумные лабиринты собственного сознания, затем побои, бессмысленные вопросы – кто, где, куда, зачем, почему, как – и снова побои… Я рассказываю, как заведенный одну единственную историю, самое обидное, что история кристально правдива, лгать смысла нет, да и не знаю я, что можно было бы в этом случае соврать? Ну и сложно как-то врать с какой-то электрической хренотой на башке, в окружении десятка пялящихся на тебя телепатов всех мастей и калибра. Да, Кроцник был моим другом, да, хуже, любовником, ну да, интимная связь, любовь? Нет, не знаю. Привязанность. Сильные чувства. Помог сбежать. Да, безумное самопожертвование, не всем людям даже присущее. Как у святого, усмехаетесь иронично? Ну, не знаю, я угробил не меньше десятка людей, мне святой орден розенкрейцеров спишет этот грех? Опять побои…
На пятый день в лабораторию вталкивают избитую измученную Лин.

Черные волосы слиплись от грязи, пота и крови, прежде изящные нагло ухмыляющиеся губы превратились в две бесформенные мясистые полоски, красно-коричневые запекшиеся кровавые подтеки испещрили когда-то нежное красивое лицо страшными узорами. Не к месту, не сейчас, но мне вспоминается мгновенно холодная альпийская ночь, полная взрывов и страха, умирающая Лин, Эд льющий ей на лицо бесценную регенерирующую жидкость, лишь бы у возможных шрамов не было ни единого шанса обосноваться на этом прекрасном личике. Что же они сделали с тобой, Си, что же они сделали с тобой?!
- Утри сопли, – Шнайдер кидает на пол, прямо к лицу силящейся подняться Сильвии, грязный носовой платок. Сильвия смеривает и платок и Шнайдера полным презрения взглядом. Я чувствую, что единственное, чего хочется этой скотине – самостоятельно приложить самодовольную девчонку головой о каменный пол. И, желательно так, чтоб вышибло ей мозги, ну, или хоть встряхнуло хорошенько. Но делать этого никак нельзя, а так хочется, так хочется… Я вздрагиваю от сильно разгулявшихся в чужой голове мыслей. Но Шнайдер и ухом не ведет, то ли специально делает вид, что ничего не происходит, то ли ему просто насрать. А может… правда не чувствует? Сумасшедшая шальная мысль. Абсурд.
- В каких отношениях ты была с этим типом? – злорадно спрашивает Шнайдер. Сильвия все же смогла подняться, и ее качает, как от хорошей дозы крепкого алкоголя, но держится она молодцом.
- В мерзейших. – Её голос охрип, стал надломанным и чужим, но интонации, издевательские, язвительные, убийственные интонации остались прежними.
- Ты работала с ним в одной команде.
- Ну, работала.
- Что значит «ну»?! – Шнайдер делает неуловимое движение, будто хочет соскочить со своего стула, но все же умудряется взять себя в руки и остаться, где сидел.
- Мы работали под началом Кроцника, - монотонным, не первый раз проговариваемым текстом поясняет Лин, - этим наши отношения с тем вон придурком исчерпывались.
- Ты знала о том, что они трахаются. – Скорее утверждает, нежели спрашивает Шнайдер.
- Ну знала, - Сильвия, пусть и шатаясь, умудряется по старой привычке недоуменно повести плечами, - здесь все друг с другом трахаются, меня бы скорее смутило, если б кто-то старше двенадцати лет оказался девственником.
Шнайдер недовольно сжимает губы в полоску. Действительно, заниматься сексом не запрещено, хуже того, так называемая «сексуальная гибкость» лишь приветствуется. Запрещено влюбляться, но это уже другой вопрос. Который Шнайдер и задает.
- Они были влюблены друг в друга?
- А я откуда знаю? – Сильвия дерзко и несколько нервно вскидывает голову, - я знаю, что они были друзьями, - она делает небольшую, но выразительную паузу, - и трахались как кролики под каждым кустом.
- Замечала что-нибудь особенное?.. – уже несколько скучающе спрашивает Шнайдер, чувствуется, ему дела нет до всей этой истории с детскими любовями, но он должен задавать эти вопросы, ибо любовь и прочая эмоциональная чушь, построенная на привязанности, имеет прямое отношение к адаптации.
- Кроме того, что они пидарасы – нет, - фыркает Сильвия, совсем уже гордо и высоко задирая распухший носик. Я продолжаю настороженно вглядываться в ее избитое лицо. В принципе, ничего страшного. Отеки спадут, ссадины зарастут, кровь смоется. Я испытываю даже некоторое облегчение от того, что красота сумасбродной метиски особо не пострадала.
- А что ты знаешь о его даре?
- Сильный. – Си лаконична, как всегда.
- Насколько?
- Дар сильный, что пиздец, а сам он слюнтяй и тряпка, - презрительно кривится Лин, глядя в мою сторону. В черничных глазах вспыхивают и гаснут озлобленность и печаль, будто тогда, пару недель назад, когда Си в белой шубке вытирала мне кровь с разбитой губы уголком накрахмаленного батистового платка. Сейчас тот день кажется безнадежно далеким, и оба мы избиты до полусмерти, и рваная одежда колом стоит на нас, задубевшая от крови, пота и рвоты.

URL
2011-08-14 в 22:16 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Накануне ночи, когда ты сдохла, - теперь Шнайдер делает выразительную паузу, - вы вернулись из гор на грузовике. Никто не доложил, что каким-то образом наш подследственный, - он зло усмехается, - вырубил дар у всей округи в радиусе двадцати километров, за исключением старшеклассников и преподавателей, видимо, потому что у них стоит другой тип защиты от телепатического вторжения. Но никто из них, что самое странное, даже ничего не почувствовал, списал пропажу дара у шпаны на временную дестабилизацию от перегрузок…
Сильвия выразительно наклоняет голову в бок, будто собака, которую просят дать лапу тридцатый раз за вечер. Шнайдер понимает, что увлекся. Видимо, проблема моего дара волнует его несказанно сильно.
- Так вот, - продолжает Шнайдер, - почему ты не написала рапорт об особенностях дара твоего напарника?
- Кроцник доложил Карну, что Крис умеет держать на поводке несколько человек, - фыркнула вновь Лин, - в радиусе нескольких километров.
- Вот что, - Шнайдер вздыхает почти устало, - не разыгрывай тут театр, держать на поводке несколько человек в радиусе одной боевой площадки – это не то же самое, что обесточить разом два горных полигона, расстояние между которыми десять километров.
- Я ничего не знаю, в нас стреляли, он шибанул даром, я потеряла сознание, очнулась – мы уже ломимся в горы на грузовике, в долине газ. Приведите Кроцника и спросите, он вам подробнее расскажет, что и как, - Лин умудряется усмехнуться своими разбитыми губами настолько ядовито, что от Шнайдера мгновенно начинают исходить волны агрессии и ненависти. Я осторожно ползу по лабиринту его мыслей, стараясь не задевать ничего важного. Упираюсь в информацию о том, что меня спишут на восьмой уровень. Информация относится к закодированному информационному пласту, поэтому и натолкнулся я на него случайно, и случайно же взломал… Я испуганно поднимаю глаза на мурыжущего Лин Шнайдера. Шнайдер не проявляет ни малейшего беспокойства. Чертовщина какая-то. Я, конечно, грохнул этот гребаный щит, но дар у меня после этого почти пропал. «Си, - зову я мысленно Сильвию, и мой голос будто идет по отдельному, узкому, непробиваемому коридору, - ты говори, что знаешь – все говори». Черничные глаза Лин подернуты мутной пленкой, как у умирающей птицы. Они распахиваются испуганно на мгновение, но она вовремя собирается, лишь поджимает разбитые губы. «Не хуй пугать.» «Я..» «Заткнись, услышат». Мысленный голос Лин сосредоточенный, встревоженный. Черничный глаз опасливо косится в мою сторону. «Не услышат, я у Шнайдера сейчас шарился в голове, он не чувствует, - я почти радостен, я даже забыл на время, что впереди меня ждет списание и, видимо, восьмой уровень эксперименталки. – Спасай свою шкурку. Мне-то один хрен не выкрутится.» Несколько секунд в голове стоит вязкая мучительная тишина чужих размышлений. «За что тебя?» - спрашиваю я, не выдержав выжидательной пустоты. Знай, какой обвинение предъявляют Лин, я бы сообразил, что ей посоветовать. Слабая надежда, что, возможно, удастся выбраться самому, навязчивым буром начинает ввинчиваться в мозг. Проклятое, неуместное, ненужное чувство, заставляющее сердце сладко млеть и колотиться от страха. «Меня обвиняют в пособничестве вам, ничего сверхъестественного», - кажется, Лин даже сейчас, мысленно, усмехается издевательски и зло. «Я и не планировала никого спасать, - добавляет она пару мгновений спустя, - так что можешь не разыгрывать тут благородство, ангел ты, блядь, наш» «Будем квиты», - усмехаюсь я мысленно. Сильвия лишь неслышно вздыхает. «Говори правду, ничего не скрывай, вали все на меня». В ответ метиска посылает меня долгим и витиевато-прекрасным матом на помеси итальянского и китайского, неулавливаемая ухом незнакомая речь в мысленном виде становится чистейшей информацией, скорее осязаемой, чем понятной. И в нецензурности этой информации у меня не возникает никаких сомнений. Мордочка Лин принимает сосредоточенное и гордое выражение. Нехорошие предчувствия закрадываются в мое сердце. «Это ты начнешь сейчас играть в благородство, всю жизнь была сукой, так оставайся ей до конца, - почти прошу я. – Расскажи, как все было на самом деле, и тебя отпустят». «Иди на хуй, повторяю, твоих советов мне, блядь, на допросах не доставало!» - фыркает мысленно Лин.
- Я ничего не знаю, ни о Кроцнике, ни о его отношениях с кем-либо, ни об их с этим рыжим придурком гребаном даре. – Вслух в сотый раз повторяет Шнайдеру упрямая Си. - Я просто выполняла приказ, и все делала по уставу.

URL
2011-08-14 в 22:20 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- По уставу, говоришь? – Шнайдер поднимается со своего места, уже не порывисто, не раздраженно, а медленно приближается к Лин, как хищник к своей жертве. – А как же, - Шнайдер приподнимает подбородок маленькой китаянки вверх, любимый его царственно-унижающий жест, - а как же, извини меня, группа боевиков, расстрелянная вами в горах, а?
Сильвия сгибается пополам от удара железобетонного кулака, Плеханов в дверях – я и не заметил его вначале – дергается, и хочет что-то сказать, но тут же замолкает и вновь опирается плечом на дверь, сложив руки на груди.
- Где, где рапорт? – он за волосы оттягивает голову Лин назад, - Ты была обязана доложить об этом происшествии.
- Я не придала этому значения, - хрипло шипит Лин, - они хотели нас задержать, мы их застрелили.
- Нет. Вы их вырубили, а потом застрелили. – Шнайдер продолжает заглядывать в мутные черничные глаза, - убитые в перестрелке люди выглядят иначе. Почему вы их не арестовали? Почему вы их не оставили там? Если бы вам снесло крышу и захотелось чужой крови – вы убили бы их более жестоко. А вы, я повторяю, их вырубили, а потом убили. Весьма гуманно, зачем?
- Я не знаю.
- Ты обязана была доложить.
- Я не придала этому значения, - повторяет Лин, не сводя со Шнайдера ледяного и презрительного взгляда.
- Врешь, тварь. – Второй удар заставляет Сильвию упасть на пол. На третий, уже лакированным ботинком Шнайдера, она почти не реагирует, лишь стонет, пытаясь опять встать на ноги.
«Да скажи ты ему правду!» - кричу я мысленно. «Иди на хуй…» - голос Лин стал тихим, слабым. Как тогда, перед смертью. «Что ты творишь, скажи правду, Кроцник их пожалел, просто пожалел, он все равно уже, если жив, далеко отсюда, хуже ему точно не будет!» «Так он сбежал?!» - изумляется Си.
«Коне…»
- Что замолчала, сука? – Шнайдер поднимает метиску за шиворот с пола, и тяжелый кулак разбивает и без того развороченные губы, она, нелепо махнув головой, отлетает в сторону, приземляясь точно на выставленный локоть. Я морщусь от чужой боли.
- Я… ничего не знаю, - тихо повторяет Лин, отплевываясь, теперь у нее не получается даже сесть, она лишь, приподняв голову, бессмысленно водит руками по полу в упрямой надежде опереться, привстать, но ничего не выходит. Кровь из разбитых губ тяжелыми вязкими каплями падает на кафельный пол. Шнайдер брезгливо морщится.
- Вот что, - он спокойно возвращается к своему месту, садится на стул, вальяжно закинув ногу на ногу, с минуту смотрит на беспомощно ползающую по полу девушку, - вот что, - повторяет он после паузы, будто размышляя вслух, - вот видишь этот бланк?
Шнайдер приподнимает на пару мгновений над столом какую-то бумажку, Лин не успевает даже приподнять голову.
- Это приказ о списании. Кого, куда, на какой уровень. Я рисую сейчас здесь цифру «7» и наш бесполезный диалог наконец-то закончится. Ты же прекрасно знаешь, что там происходит? – злорадно усмехается Шнайдер, - Ты же именно среди семерок отбирала особо стойких и бесполезных, только для телекинетических тренировок и годящихся. Помнишь, ну?

URL
2011-08-14 в 22:29 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Списывайте хоть на десятый, - хрипит Лин, говорить она почти не может, ее речь я скорее угадываю, чем понимаю. – Я не знаю, почему Кроцник их застрелил. Мне на их жизни было насрать. Мое прегрешение, - Сильвия делает тяжелую паузу, будто отдыхая после длинного слова, - только в том, что я не была бдительна. Но никто, - она вновь останавливается, и внимательно следит за малейшими движениями Шнайдера, - никто не приказывал мне следить за Кроцником.
Она говорит вежливо и ровно, насколько возможно сейчас говорить ровно. Я чувствую, что это конец, сильная, выносливая, злая Лин ломается, сдается. Что же делали с ней, что четырех, пусть и фирменных шнайдеровских, ударов ей хватило, чтобы лежать теперь на полу в разводах собственной крови и, склонив голову, повторять, что она ни в чем не виновна.
- Вы с ним были друзьями?
- С кем? – видимо у Лин сотрясение, ее взгляд бесцельно блуждает по лаборатории несколько секунд, прежде чем останавливается на ботинках Шнайдера.
- С Кроцником, - усмехается эта скотина, проследив траекторию взгляда метиски.
- Нет, - сухо отвечает Сильвия после секундной паузы. Мягкая паутина полуправды-полулжи мгновенно обволакивает сознание Лин. До этого она просто недоговаривала, умалчивала. А сейчас ей нужно ответить на вопрос, ответа на который сама не знает. Их отношения не были дружбой, они просто не поддавались классификации, и подсознание Лин путается в сомнениях, и эти сомнения ощущаются всеми присутствующими здесь телепатами почти на запах, почти на вкус.
- Врешь, - Шнайдер кладет перед собой пустой бумажный бланк, которым только что потрясал в воздухе.
- Мы не были друзьями, - с нажимом говорит Си, сейчас она не врет, и у нее есть пара мгновений, чтобы честно сказать, что за отношения были между ней и Эдом. Говорить ей нечего.
- Ну, может вы были просто единомышленниками? Приятелями? Родственными душами? – Шнайдер откровенно издевается, - Любовниками вы не были, он тебя так отчаянно посылал... Это все знали. – Шнайдер сознательно, жестоко втаптывает Лин в грязь. – А может, ты была в него влюблена, а?
Была, я-то знаю. Но это тоже не любовь. Все у них было с приставкой «не».
- Я за тебя скажу, маленькая блядь, - Шнайдер встает и Лин невольно зажмуривается в ожидании новых ударов. Но он лишь подходит к столику, притаившемуся за обезличенно-голубой шторой и наливает в маленькую чашку кофе из серебряного кофейника. – Это называется привязанность. – Шнайдер делает смачный глоток и расплывается в широкой почти безумной ухмылке. – Это называется привязанность. И если честно, мне похуй, какими другими словами обзывали это ваши преподы-маразматики. А привязанность…
«Скажи, что хотела с ним трахнуться, - шиплю я ей в голову, и мысль моя струится по прозрачному, почему-то скрытому от других телепатов, коридору, - не соврешь ведь, скажи».
- А привязанность порождает… - довольно жмурится Шнайдер.
- Какая на хрен привязанность, - кривится Лин, на ее почти бесформенных губах ухмылка выглядит чудовищно, - я просто хотела с ним переспать. Что, не имею права? Все это тоже видели…
Не врет. Да и правда, каждая собака в Розенкройц видела, как Сильвия донимала Кроцника, особенно до тех пор, как их поставили тренироваться в пару, и даже я тому свидетель. Но поможет ли этот безумный ход? Какое дело Шнайдеру, что у них там. Он хочет ее списать. Он ее спишет, и неважно, в принципе, провинилась Лин в чем-то или нет.
Шнайдер молчит. Тишина становится постепенно свинцовой, ощутимой, тяжелой, будто на всех нас сверху медленно опускается большой перевернутый чугунный котел. Слишком много свидетелей, думает Шнайдер, слишком много, а по протоколу придраться будет не к чему, да и девчонка гроша ломаного не стоит, черт с ней. Великий и ужасный преподаватель-телепат так и не замечает того, что я, невольно при этом для себя самого, сижу у него, в дуболомной на самом деле, голове. Я вздыхаю спокойно. Лин обреченно смотрит в пол. Она тоже чувствует настроение Шнайдера, но мыслей читать его не может. Она уверена, что ее сейчас спишут, ну, в лучшем случае расстреляют. Шнайдер садится за стол, казенная шариковая ручка скрипит, будто вгрызаясь в лощеную бумагу. Лин перестает дышать. Я нервничаю. Плеханов в дверях подбирается весь, как зверь перед прыжком. Шнайдер, презрительно скривившись, ставит где-то в середине листка размашистую подпись, раздраженно хлопает печатью, не глядя запихивает полупрозрачный, розоватый документ в пухлую папку. Затем разворачивается, и долго переводит взгляд с меня на Сильвию, и обратно.

URL
2011-08-14 в 22:33 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Показатели, касающегося отношений с этой девкой, у гаденыша в норме, - куда-то в пустоту произносит Шнайдер. – Можно даже говорить о неприязни. Не достать вас никого, кроуфордовские выкормыши, - почему-то глядя в глаза мне, шипит он, вставая. Проходит мимо уже бездвижно лежащей на полу Лин, сует в руки Плеханову еще какую-то изрядно помятую розовую бумажку.
- Забирай свою сучку. Можешь тащить ее в госпиталь. Она свободна.
Лин лежит лицом ко мне, я вижу, как распахиваются неверяще темные глаза, даже мутная пелена будто исчезла, она смотрит на меня, и во взгляде у нее радость и горечь, и я улыбаюсь ей мысленно, не имея права на реальную улыбку: «Ну вот мы и квиты»
Плеханов подходит к Си, подхватывает ее на руки, небрежно и грубовато, как больное животное, перехватывает почти неподвижное тело поудобнее, стараясь, чтобы голова избитой девушки оказалась у него на плече.
- Можно хотя бы сейчас меня не лапать во всех местах, - презрительно и почти бесшумно выдыхает Лин, тем временем глядя на меня, внимательно, не мигая.
Плеханов также тихо шипит, раздраженно, зло и почти испуганно.
- Заткнись, дура.
Взгляд у него при этом и правда такой, будто он держит на руках царапучую домашнюю кошку.
- Иди… - как всегда не сдержавшись, отвечает ему что-то Лин. Я не слышу. Дверь захлопывается, и остаюсь один на один со Шнайдером и его помощниками.
- Ну что, щенок, я ожидал большего эффекта от вашей встречи.
- Какого еще эффекта? – причины быть вежливым у меня нет, вот если бы вежливость спасала…
- Да это неважно, щенок, неважно. – Шнайдер встает передо мной и разглядывает меня какое-то время. – Можешь радоваться, - наконец произносит он, - на сегодня все. Больше пока твою шкуру и мозг портить я не буду.
- Списываете? – усмехаюсь я. Вопрос риторический.. Все очевидно.
- А ты как думаешь? – самый жестокий преподаватель Розенкройц улыбается мне теперь почти по-отечески. – Вот придет завтра разрешение от Димтера только. Так что наслаждайся жизнью. Он похлопывает меня по щеке. Мне хочется его укусить.
- Уводите, - кивает он охранникам в мою сторону.
В коридоре, я невольно бросаю взгляд на старинные потемневшие от времени часы. Ровно двенадцать. Если сейчас полдень, то значит Шнайдер просто пошел обедать, - почему-то думается мне. Больше никаких мыслей у меня нет.

URL
2011-08-18 в 16:39 

WK best
Собери лучших, выбери первых!
Здравствуйте, D.E.Sch.!
Ваша работа была номинирована на премию "Лучшее в фандоме" в сообществе WK best. Поскольку она не закончена, она не будет участвовать в конкурсе за месяц, но мы хотели бы тем не менее прорекламировать её в нашем сообществе. Ссылки на такие фанфики мы собираем здесь.
Когда работа будет закончена, её можно будет номинировать на конкурс.
Удачи Вам в работе!

2011-08-19 в 12:48 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
WK best Спасибо, закончу я работу, видимо, не скоро, но сегодня как раз довыкладываю первую часть)

URL
2011-08-19 в 12:57 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
6 февраля 1991 года
Пол карцера пахнет плесенью и мышами, холод стоит такой, что из рта идет густой пар и до неподвижности коченеют руки. Я открываю глаза. Вокруг меня стоит суровая непробиваемая мгла, где-то вдалеке слышны размеренные скучающие шаги, странные призрачные шорохи вдоль двери и стен - может крысы или тараканы, а может просто мне чудится. Лежать очень холодно, и я пытаюсь сесть. Каждое движение отзывается болью, особенно в нижних ребрах справа, видимо, там кости сломаны сразу в нескольких местах. Запястья горят от тугих наручников, жесткий ошейник со встроенными электрошокерами впивается в горло. Когда я сажусь, темнота вертится меня и покачивается, равномерная и трясущаяся. У меня сотрясение. Тошнит нестерпимо.
Нужно просто сидеть и ждать. Рано или поздно замурованная тьма разверзнется, и в ослепительном дверном проеме появится конвой, меня отведут в лабораторию, и самое главное будет – не упасть по дороге. И наступит конец. Я не знаю, что там на восьмом уровне. Если честно, и не хочу. Все, на что я надеюсь, так это на скорую смерть. Я так вымотан и избит, может Бог, если он вообще где-то есть, сжалится надо мной и я умру, предположим, завтра? Или даже сегодня. Это было бы хорошо. А можно меня застрелят прямо сейчас? Эти мысли мрачно-сладкие, теплые, живые. Мечты обреченного. Бестолковые, глупые, жалкие мечты. Я слишком вынослив и побои не столь опасны, чтобы я мог умереть сегодня или завтра, да и стрелять в меня никто не будет, главная ценность - мой дар, меня будут медленно разбирать по частям, мне вывернут мозг и уничтожат психику, сотрут мою личность, вымотают тело, а затем выбросят на полигон – живое мясо для неопытных пуль, для будущих маленьких Фарблос, которые только учатся убивать.

Я жду, жду, жду, когда повернется ключ в замке и камеру зальет белесый свет, и все равно вздрагиваю от неожиданности, а может от ожидания, когда двери, коротко и пронзительно скрипнув, распахиваются настежь. Я молча встаю, медленно, очень медленно, охранник терпеливо, почти вежливо ждет, пока я смогу подняться на ноги. За это терпеливое ожидание я ему почти благодарен, по крайней мере он вызывает у меня симпатию. Я ловлю себя на этом ощущении отчаянной благодарности и кривлюсь горько про себя – что же делается со всеми нами, до чего нужно довести человека, что он благодарен конвоиру лишь за то, что тот не выволок его из камеры за шиворот, не швырнул, как вчера, прямо об стенку, ломая в новых местах ребра. Но все это уже абсолютно неважно. Я выхожу, покачиваясь, жмурюсь от люминесцентного медицинского бездушного света.
- Пошел! – охранник несильно толкает меня в спину, я спотыкаюсь, но не падаю. А ведь он мог бы толкнуть меня сильнее и не толкнул. И опять эта унизительная рабская незваная благодарность. Я бы презирал себя, если бы мне не было сейчас абсолютно, абсолютно все равно.

Меня провели другим коридором, коротким и мрачным, мы сделали не больше сотни шагов, повернули направо и сразу оказались перед лифтом, здесь, на подземных этажах, он выглядит еще более старинным и тяжелым. Меня затолкали в кабину, кованые двери заскрипели протяжно, застонали металлические тросы, захныкал могучий, неуклюжий механизм. Достаточно долго ехали вниз. Когда выходили из лифта, я опять споткнулся и в этот раз упал, и меня, уже без всяких церемоний, тащили по каким-то бесконечным коридорам, и я запомнил только, что стены там были сплошь из серого камня.
И вот, я сижу в какой-то лаборатории, один, в тишине и ужасающей стерильности, меня даже не связали, просто щелкнули на запястьях браслеты-парализаторы. Охрана ушла, усадив меня на обычный деревянный стул. Странные им дали распоряжения. Странно ведет себя Шнайдер. Ожидание тянется долго, напряжение нарастает, сердце колотится в груди, не в силах достойно выдержать испытание неизвестностью.
- Ну, добрый вечер, господин Шварцерд, - усмехается прямо над моим ухом сухой, холодный голос. – Добро пожаловать в мое полнейшее распоряжение.

URL
2011-08-19 в 13:07 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Надеюсь, ты теперь будешь вести себя хорошо? – Димтер садится напротив меня – на такой же простой, немного покосившейся деревянный стул – и заглядывает мне в глаза. – Однако, я тебя недооценил, Шнайдер был прав, нужно было быть с тобой поосторожнее.
- Я всегда прав, Гильберт, - Шнайдер выходит из-за медицинской ширмы, тщательно вытирая руки ярко-зеленым вафельным полотенцем. Его появление театрально, плюс еще этот нелепый зеленый цвет - безумное яркое пятно среди этой мертвой снежной лабораторной белизны. – Только ты, Гильберт, меня не слушаешь.
- Эрих, если бы я тебя слушал, у нас в живых не осталось бы половины преподавательского состава, не говоря уже об учениках.
Кажется я, как обреченный на казнь, получил величайшую привилегию наблюдать за перепалкой двух самых страшных и самых влиятельных людей Розенкройц. Но Димтер, кажется, не склонен дальше разводить полемику.
- Вставай и садись вон в то кресло, - командует он мне. Кресло выглядит скорее как обшитый дерматином электрический стул. – Что же ты не оправдал доверия, а? – Димтер подходит ко мне, заставляет открыть рот, вправляет челюсть, боль – пеленой алых всполохов перед глазами. – С тобой нянчились, я лично защищал тебя, выгораживал…
Интонации Димтера укоряющие, обманчиво-заботливые. Шнайдер листает какую-то пухлую папку, видимо, мое личное дело.
- А теперь мне придется провести парочку экспериментов и решить, стоит ли тебя перепоручить господину Шнайдеру или же оставить здесь, при себе. Зря ты его по голове бил, - уже обращаясь к Шнайдеру цокает языком Димтер, - хотя с другой стороны интересно, как мозг отреагирует на анализ дара и на его коррекцию… Не хотелось бы рисковать, но, думаю, все будет хорошо, сотрясение это же не страшно, верно? – вновь поворачиваясь ко мне, задает Димтер бессмысленный вопрос. – Ну что, начнем с анализа? – усмехается он, натягивая мне на голову предмет, наподобие бандитской маски: на ощупь напоминающий брезент, растягивающейся, как презерватив, длинный тонкий чулок, с прорезями для глаз и носа. Чертова тряпка стягивает голову словно металлические тиски. Димтер что-то поправляет, подтягивает, нажимает какие-то кнопки, мой странный головной убор начинает равномерно гудеть и пощипывать лицо микроскопическими ударами тока, а затем неведомая мощная сила опрокидывает меня в пустоту.

Когда теряешь сознание – все вокруг оказывается черным. Сейчас же все то же самое – но белое. Бесконечная бескрайняя белизна, без конца и начала, столь же непроглядная, как и обморочная чернота. В какой-то момент я понимаю, что белизна не статична, этот белый запредельный мир вращается с безумной скоростью вокруг меня, а может – внутри меня, и я болтаюсь в этой белизне, как в гигантской бесконечной центрифуге. Когда теряешь сознание, теряешь и чувство времени, время течет, движется, но не прямо, с четко определенной скоростью, а просто расползается во все стороны, как пролитое молоко. Я не знаю, сколько протекло-расползлось времени, но теперь я сам начал вращаться внутри этой белоснежной центрифуги, я ускоряюсь, ускоряюсь, и вот я понимаю, что белизна – это вовсе не белизна, то, что я принял за белый цвет – лишь смазанные цветные картинки, образы, а также звуки, запахи, обретшие визуальное воплощение. Помните старый фокус в школе на уроке физики или на уроке рисования, когда цветной диск, вращаясь, становился белым? Я тоже постепенно начинаю вращаться все быстрее, и картинки все отчетливее, но их много, слишком много, их становится все больше, а я вращаюсь, и уже нет сил все этого выносить, но сделать я ничего не могу, а время словно остановилось, будто молочная лужа устала растекаться и замерла перед мгновением, когда молочные капли начнут капать со стола.

URL
2011-08-19 в 13:16 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Меня вытряхивает из белизны в реальность, как котенка из мешка. Голова идет кругом, пульс зашкаливает, а легкие будто наполнены водой. Я кашляю до рвоты, мозг гудит тревожно и равномерно, как высоковольтная вышка.
- Отлично, - Димтер стягивает с меня проклятый чулок. Я захожусь кашлем с новой силой.
- Отлично, - повторяет Димтер, - Эрих, посмотри-ка сюда, он вчера на допросе отлично покопался в твоей голове.
- Что? – Шнайдер сходит с лица. Впервые я вижу недоумение на этой самодовольной сволочной роже.
- Смотри, - Димтер тыкает пальцем в повернутый ко мне боком монитор. – Видишь, это внутренние слои, он будто поднырнул под твою защиту, абсолютно ничего не взламывая, просто и незаметно, для тебя прежде всего.
- Чертовщина какая-то, не бывает такого…
- Как видишь, бывает, - довольно усмехается Димтер. – А еще он помог Лин, видишь, здесь, в отпечатках памяти…
- Аппаратура показывала полную неприязнь к ней!
- Ну неприязнь, предположим, есть, но вместе с тем еще целый клубок очень сложных чувств, вот здесь, вот здесь… Он создал, что-то вроде изолированного коридора или провода, интересная техника, но почти невыполнимая, Лекс, помнишь, интересовался подобными технологиями, но у него ничего не выходило, и он ушел в медицину… Не он ли тебя, стреляный воробей, научил подобным базовым фокусам? - кривится Димтер в мою сторону, - можешь не отвечать, и так понятно, что он, другое дело, что даже для самых простых изоляций нужен сильный дар и богатый опыт, а здесь – ну прекраснейшая же работа, ты только посмотри, Эрих!
В голосе Димтера научное восхищение и исследовательский интерес. Но надеяться на то, что они со Шнайдером сейчас, вдохновленные моими талантами, отправят меня, например, в Фарблос, под личную ответственность Карна, не позволяет здравый смысл. Даже если я выживу здесь – о карьере боевика придется забыть, я ненадежен, а дар у меня слишком силен и опасен. Нет, нет, я так и сгнию тут, а раньше – просто свихнусь, и если честно, чем быстрее этот момент наступит – тем лучше для меня.
Шнайдер мрачно вглядывается в экран.
- Лин – сучка, - заявляет наконец он, - надо было ее списать.
- Да оставь ты ее, - отмахивается Димтер, - или ты правда бесишься от того, что эта шлюшка тебе не дала? Она отличный боевик, вот пусть и пашет на благо своей малой родины, - Димтер хохочет. – Долго ей все равно не протянуть с ее невосприимчивостью к регенераторам, новоприобретенной. В эксперименталке же сдохнет через месяц, да и проку там от нее… Скучный дар, скучные способности, все понятно, все в норме, все по уставу.
- Но она же крутилась вечно с этими двумя гаденышами!
- Да это неважно, видишь, в воспоминаниях ее почти нет, а если есть – то двоякое к ней отношение: стойкая антипатия с легким налетом интереса, и доверие при этом, что странно, отсюда и симпатия уже начинается, вон, смотри…
Я жду, когда Димтер дойдет в моих воспоминаниях до ночи, когда мы трахались, но, видимо, ему совершенно неинтересно какое место занимала Лин в моей жизни.
- Ничего важного, в общем, - постановляет Димтер, - отдал девчонку Плеханову – вот пусть он с ней и носится, и у Карна она любимая ученица. Лучше посмотри, как он красиво щит взламывал, вот и вот, и здесь разрушает базу, и здесь… Интересно, крайне интересно.

Они вьются надо мной еще часа два или больше, вернувшись в реальность из белой бессознательной бездны, я потерял счет времени. Мне еще пару раз надевают на голову непонятный электронный чулок, просто обвешивают проводами, замеряют, сравнивают, считывают, проверяют. Пару раз ставят уколы, ничего особенного не происходит, не знаю, что там творится у них на экране, но чувствую я себя так же – хреново, но терпимо, после третьего же укола весь организм взрывается дикой болью, будто кожа сама хочет вывернуться наизнанку, сползти с меня слоями, просто исчезнуть, обнажив полыхающие легкие, сердце, печень и почки. Я плаваю с полчаса в алом мареве боли, уже с капельницей, потому лишь не теряющий сознание от болевого шока, затем четвертый укол прекращает болезненный кошмар. Передоз интерлейкина, размышляю я, или новый реагент, или еще какая-то экспериментальная невзъебенная хуйня. Как ни странно, мозг не потерял способности мыслить, наоборот, я испытываю настоятельную мучительную потребность думать о чем-то важном, и потребность эта сравнима с желанием кончить уже перед самым-самым оргазмом. Я понимаю, что все это действие хитроумных препаратов и электронного чулка, я знаю, что у Шнайдера из кармана халата торчит ярко-зеленое скомканное полотенце, знаю, что подлокотники кресла, где я сижу, из хромированной стали – мозг, как безумный, подмечает каждую мелочь, констатирует, записывает, вносит в новообразованную в моем сознании абсолютно бесполезную базу данных. А Димтер и Шнайдер что-то выписывают, качают головами, спорят, цокают языком, и я давно уже превратился для них в неодушевленный объект, в просто материал для исследования, меня еще не списали, но меня уже нет, я перестал быть, не существует больше ученика средних классов телепата Лориса Кристиана Шварцерда, я просто кусок мяса, коробочка для диковинного мозга с удивительным, сильным, сложно организованным, трижды проклятым мной даром.

URL
2011-08-19 в 13:27 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Можно попробовать электричество, - Димтер разглядывает какие-то распечатанные бумаги. – Или не стоит?
- Смотри сам, уже ночь почти, - Шнайдер смотрит на часы, - точнее уже ночь…Засиделись мы с тобой.
- Давай рискнем, вот на этот участок.
- На этот?
- Нет, вот здесь, видишь, я специально выделил фломастером.
- Через «стрекозу» или напрямую?
- Конечно через «стрекозу», с ума сошел прямо так вот напрямую?
Мне на голову одевают приспособление, напоминающее не столько стрекозу, сколько калечного трехного паука.
- По минимуму бери, совсем по минимуму, - советует Шнайдеру Димтер.
- Да ладно, ладно, не бойся ты так за свою драгоценность, - ехидно фыркает Шнайдер.
Теперь мне кажется, что организм не просто взрывается болью, а становится болью, короткой, ядерной, полыхающей болью, а затем все рушится, и боль кирпичами летит в пустоту, и тяжелый долгожданный обморок похищает наконец-то меня из жестокой реальности.

Когда я открываю глаза, Димтер сидит за столом и подписывает какие-то бумаги.
- Вот что, Эрих, - глава Розенкройц задумчиво поглаживает подбородок, - в общем, мы поступим так: я подписываю списание на восьмой уровень, но не постоянное, а временное. Забирай его себе на месяц, только смотри, не угробь мне его. Каждый день чтобы на моем столе лежал отчет о результатах исследований. А потом разберемся.
- И на том спасибо, - Шнайдер досадливо кривится, но глаза его светятся счастьем, - вот увидишь, нисколько не пожалеешь, что отдал его мне.
- Ну-ну, смотри, не переусердствуй.
Я завороженно и равнодушно смотрю, как синяя дорогая ручка приближается к розоватому бланку, обреченно слушаю, как поскрипывают перо, почти скучающе разглядываю белый потолок, когда Димтер проверяет, все ли верно, прежде чем поставить свою подпись. Вот чернильное скрипучее перо вновь приближается к тонкой розоватой бумаге. Я горько усмехаюсь про себя, не знаю чему, наверное абсурду и безжалостности жизни.
- Господин Димтер, господин Димтер, - лабораторная белая дверь приоткрывается, и из-за нее высовывается крупная ярко накрашенная блондинка. – Тут сверхсрочное дело!
- Да что такого срочного может быть? - Димтер раздраженно поднимает глаза на запыхавшуюся секретаршу, - Тьфу, черт! – темное жидкое пятно растекается по розовому бланку, жадно, как спрут, обхватывая буквы, цифры, недоросчерк начатой подписи – всю мою судьбу, розовато-дымчатую, с водяными знаками и серийным номером.
- Ну что молчишь, Лора! – Димтер со злостью отбрасывает ручку в сторону, - ты же видишь, я занят, можно подождать пять минут?
- Нельзя, - тяжелый голос громыхает за дверью, тяжелая рука распахивает тяжелые двери. В лабораторию входят несколько человек, в невиданной мной прежде черно-фиолетовой кричащей военной форме неуловимо сложного кроя. Выглядят они настолько внушительно, что даже самодовольный Шнайдер сейчас, на их фоне, кажется бродячим щенком.
- Это особые агенты Санродзин, - запоздало поясняет блондинка, но и Шнайдер, и Димтер, судя по их досадливо-напряженным взглядам, уже прекрасно поняли, что за гости нагрянули к ним в столь поздний час. А мне-то как-то все равно, я не могу оторвать взгляда от чернильного спрута, практически полностью уже поглотившего розовый бланк.
- Я не успела предупредить, мне сказали, - судорожно лепечет блондинка, хлопая коровьими глазами, но Димтер лишь раздраженным взмахом руки указывает ей на дверь. Она исчезает мгновенно, будто ее и не было вовсе, Димтер подходит к столу, бросает короткий неприязненный взгляд на испорченный бланк, закладывает руки в карманы, и выразительно смотрит на нежданных посетителей. Шнайдер сидит нога на ногу и даже не думает вставать.
- Ну, и чем обязаны? – наконец сухо и многозначительно произносит глава Розенкройц.

URL
2011-08-19 в 13:38 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Но вместо этого, один из вошедших, обладатель того самого тяжелого голоса, а заодно тяжелого, давящего облика в целом, обращается ко мне, вздрогнувшему от неожиданности.
- Вы же Лорис Кристиан Шварцерд, телепат, возраст неполных пятнадцать лет?
Я настолько потрясен, что мгновенно забываю все слова и звуки, и не мигая смотрю в холодные змеиные глаза черно-фиолетового военного.
- Он настолько в плохом состоянии? – поворачиваясь к Шнайдеру, раздраженно и зло спрашивает монументальный посетитель. И не дожидаясь ответа, вновь обращается ко мне:
- Вы Лорис Кристиан Шварцерд?
- Д-да… - наконец хрипло выдавливаю я из себя, облизывая пересохшие избитые губы.
- Отлично. Мы пришли по вашу душу, - посетитель усмехается, будто сказал нечто смешное, и его змеиные глаза щурятся от удовольствия. Мое, вроде бы успокоенное обреченностью сердце, вновь заходится отчаянным буханьем. Что за чертовщина происходит? Кто эти люди?
- Чтооо?! – Шнайдер вскакивает с места, на лице у него негодование. – Объяснитесь, пожалуйста, - Кажется, Шнайдер хочет добавить словечко покрепче, но отчего-то сдерживается.
Могучий посетитель хмыкает, и поясняет скучающе-уставным тоном:
- Старейшины настоятельно требуют прислать в качестве члена элитной боевой группы секретного назначения телепата Лориса Кристиана Шварцерда тысяча девятьсот семьдесят шестого года рождения. Выплаченная сумма указана в договоре.
Змеевидный военный протягивает Димтеру большой темно-фиолетывый конверт. Шнайдер, не мигая, переводит взгляд на меня, на ночных гостей, на Димтера, теряющего у всех на глазах самообладание, дрожащими руками разрывающего нервущуюся плотную бумагу, его взгляд скользит по строчкам, глава Розенкройц, не сдержавшись, присвистывает. Он аккуратно передает документ Шнайдеру. Я ничего, ничего не понимаю.
- Это бред! Вы рехнулись?! - самообладания Шнайдера надолго, видимо, не хватило. – Этот ублюдок грохнул многовековой телепатический щит над Розенкройц, он лишил сознания всех человек в радиусе тридцати километров, включая преподавателей-паранормов, в том числе меня и господина Димтера! А вы хотите его забрать?!
- Старейшины прекрасно осведомлены об инциденте, случившемся у вас несколько дней назад. Именно поэтому, - с нажимом говорит военный, - Старейшины настоятельно требуют прислать им этого телепата. Они приносят свои извинения и могут выплатить сверх пятьдесят процентов от перечисленной суммы, если вы будете непреклонны.
Слово «непреклонны» на слух, как угроза. Димтер растерянно смотрит на посиневший бланк приказа о моем списании, на документ из фиолетового конверта, на мне неведомую, но, видимо, абсолютно астрономическую сумму.
- Деньги уже переведены, - подает голос худощавая высокая брюнетка, черно-фиолетовая форма выглядит на ней несколько мешковато. Я разглядываю неуместные складки на дорогой ткани, я не могу собраться с мыслями, мир вокруг меня то ли рушится, то ли воскресает, и не могу понять, что хуже.
- Хорошо. – Димтер выглядит как человек, который принял самое важное и самое трудное решение в своей жизни. - Давайте сюда ваши документы.
- Ты подпишешь?! – Шнайдер опять вскакивает со своего места, - Гильберт, ты это подпишешь?!
- У меня нет выбора, - холодно отвечает глава Розенкройц, - я не готов в данный момент ссориться с Эсцет, и с Санродзин в частности. У тебя есть идеи? – язвительная, ядовитая, горькая усмешка. Вечный победитель, вынужденный признать поражение.
- Ну вот и отлично, - военный опять щурит свои безэмоциональные змеиные глаза, - пацану повезло, иначе бы ты просто сгноил его в своих лабораториях, Эрих, - величественный посетитель зло ухмыляется, но ухмылка эта наталкивается на маску ледяного презрения. В глазах спутавшего всем планы военного и в глазах Шнайдера – вся сила негласного, незримого, нервного противостояния Розенкройц и Эсцет. Они явно знакомы, и остается только гадать, что же прячется за этим язвительным, напоказ, отчуждением – старое соперничество, дружба, вражда?
Димтер раздраженно подписывает одинаковые, белоснежные, тоже с водяными знаками, документы. Затем демонстративно разрывает заляпанный чернилами розовый бланк. Подходит ко мне, расстегивает браслеты, снимает ошейник, отсоединяет провода.
- Тебе просто невероятно повезло сегодня, щенок, - с досадой, но без особой злости тихо говорит мне Димтер. Я понимаю, что у него из-под носа увели очередную исследовательскую мечту. «Интересно, почему Розенкройц обязаны беспрекословно выполнять требования Санродзин, ведь Эсцет и Розенкройц уже больше пятидесяти лет, как разные организации?» - неожиданно для себя задаюсь вопросом я. Больше ничего я подумать не успеваю.
- Поднимайтесь и на выход, мы вас проводим, - хмыкает мой неожиданный спаситель. Я сползаю с дерматинового кресла и на негнущихся ногах бреду к выходу. Мне интересно, какие лица сейчас у Димтера и Шнайдера, но обернуться я не могу, просто физически не могу, от многочасового неподвижного сидения у меня смертельно затекла шея.

URL
2011-08-19 в 13:49 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Я не верю. Я иду по мрачным коридорам в сопровождении подтянутых военных – и не верю. Я спотыкаюсь, меня подхватывают на руки, ставят на ноги, разглядывают выжидательно, упаду я или нет, затем подстраиваются под мой шаг, слабый, неровный – и я не верю. Вот вновь подвывает, поскуливает и всхлипывает старинный лифт, вот мы поднимаемся вверх в громыхающей, трясущейся кабине – я не верю. Вот холл главного корпуса, большой, мрачный, будто серый паук с черными лапами крутых лестниц. Хлопают двери за спиной, дыхание обжигает морозный воздух. Я не верю.
На улице идет снег, сыро, ветрено, воздух пропитан томительным ожиданием весны. Хлопья снега, мягкие и колючие, ложатся на мои сальные волосы, кусают за голые плечи, стыдливо обнаженные прорехами куртки, давно уже превратившейся в тряпку, холодят горящие огнем ссадины на лице и разбитые губы. Все закончилось. Я не верю. Я не знаю, что будет дальше. Я вообще плохо себе представляю какое-нибудь «дальше», неважно какое, любое, я ведь уже смирился с мыслью, что никакого «дальше» у меня больше не будет. Гранитные дорожки парка скользкие от снега, я постоянно поскальзываюсь, и худосочная брюнетка в мешковатой форме поддерживает меня, и в движениях ее остро ощутим равнодушный профессионализм хорошей сиделки. Вот и главные ворота, черные, кованые. Они раскрываются лениво, торжественно, будто створки раковины гигантского моллюска, и так же лениво закрываются за моей спиной. Я внезапно осознаю, что Розенкройц, странный, безжалостный, уже ставший привычным Розенкройц остался у меня за спиной, и вот, я стою за воротами этого страшного места, и вокруг меня – свобода, пьяная, дикая, наполненная этим вот сырым предвесенним снегом,поднимающимся ветром, редкими звездами, подмигивающими в просветах между плотными белесыми тучами. Но больше, чем на пару мгновения осознания свободы не хватает. Я не верю, я до их пор ни во что не верю. Я пытаюсь заставить себя почувствовать еще раз, как прекрасны и ветер, и снег, и небо, и ночь. У меня ничего не выходит.
- Идём, - осторожно подталкивает меня брюнетка. Чуть поодаль выстроились в ряд несколько черных машин, безликие черно-фиолетовые люди, включая брюнетку очень ловко по ним расфасовываются в считанные мгновения, и тут же уезжают.
- Нам сюда, - подталкивает меня змеевидный военный, мы подходим к единственной неуехавшей машине. Рядом с дорогим авто, повернувшись к нам спиной, курит высокий человек в черном пальто. На отложном воротнике столько снега, что белые ватные хлопья издали можно принять за мех.
- Получите-распишитесь, - усмехается змеевидный военный. Человек в пальто вздрагивает, резко выбрасывает сигарету и так же резко разворачивается. У меня перехватывает дыхание. Передо мной стоит замерзший, практически полностью запорошенный снегом Брэд Кроуфорд.

Мы вглядываемся друг в друга пару секунд. Он стал еще выше, непослушные раньше темные волосы, сейчас, даже не смотря на мокрый снег, идеально уложены. Он почему-то теперь носит очки, и карие глаза из-за это кажутся теперь не насмешливо-теплыми, а чужими, недоверчивыми, злыми, хотя, может быть, тут дело и не в очках. Пара секунд, а потом обветренные губы расползаются в отчаянной, мучительной улыбке, сильные руки сгребают меня в охапку, прижимают к себе, безжалостно хрустят сломанные ребра.
- Живой, - голос теперь у Брэда совсем взрослый, низкий, - живой, черт тебя подери. - Он отстраняется и треплет меня по волосам, совсем как когда-то, давно-давно.
Змеевидный военный стоит рядом и усмехается уголками губ.
- Ваши документы, господин Кроуфорд, - он протягивает Брэду две папки: одна пухлая, потрепанная – мое личное дело, другая тоненькая, с документами о моем переходе в ведомство Санродзин.
- Благодарю Вас, господин Келли.
Кроуфорд одной рукой берет бумаги, а другой все еще прижимает меня к себе. Я вдыхаю запах мокрой шерсти, не в силах отстранится, боясь просто не устоять на ногах от физической слабости, от эмоциональной измотанности, от пережитого прошлого и нереальности происходящего.
- Брэд, я не верю, Брэд, - повторяю я, и внезапно меня накрывает вселенское, ужасающее по размерам, грандиозное осознание спасения, перемен, чего-то нового, теплого, сырого, трепечущего в груди, может быть, хрупкой безопасности, а может - нервного счастья. Кроуфорд кажется таким взрослым, таким большим, серьезным, важным, что я, похудевший, избитый, покалеченный, не достающий американцу даже до плеча, ощущаю себя ребенком. «Я маленький, я младший» - пульсирует воспаленный измученный мозг, и я не выдерживаю, просто не выдерживаю всех этих ощущений, разных, сильных, не похожих ни на что, не сравнимых ни с чем. Я сейчас готов умереть от невыразимого болезненного счастья, я утыкаюсь лицом в черный промокший воротник, в выбивающийся из-под пальто шерстяной шарф, мягкий, пахнущий Кроуфордом, и начинаю беззвучно, неудержимо рыдать, вздрагивая всем телом. Мне стыдно, мне неудобно, но я не могу остановится, я прижимаюсь к широченной груди, ощущаю сильные руки, обнимающие меня за плечи, жесткие углы папок, царапающих мою спину, и плачу так горько, так невыносимо горько, как никогда в жизни.

URL
2011-08-19 в 14:13 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Ну тише, тише, - Кроуфорд растерянно гладит меня по спине, - все закончилось, соберись.
Он отстраняется и изучающе меня разглядывает, растрепанного, замерзшего, всхлипывающего.
- Потом поревешь, если захочешь, сейчас не время, - он ободряюще похлопывает меня по плечу. Я стою, вцепившись обеими руками в воротник его пальто, теплый от моих слез. Собраться? Да, я могу собраться. Наверное. Все закончилось, говорит Брэд, и мысли у меня тоже закончились. Я тупо смотрю на падающий снег, на Брэда, разглядывающего меня снисходительно и печально, на змеевидного господина Келли, тактично отошедшего в сторону, но всем своим обликом демонстрирующего нетерпеливое ожидание.
- Подождите в машине, господин Келли. Я полагаю, мне лучше сходить самому, - в голосе Кроуфорда требовательность, замаскированная под учтивость. Келли прищуривается.
- Вы уверены?
- Я уверен лишь в том, что если не пойду сам, мне подсунут не то, что нужно.
- Ну, смотрите, - желтые глаза недоверчиво сужаются, - надеюсь, проблем, как с вашим новоприобретенным телепатом, у нас не будет?
- У вас – однозначно не будет, - усмехается Брэд, - вы и так много сделали, согласившись сопровождать меня сегодня.
- Я вас жду, давайте быстрее, - сурово хмыкает Келли, отворяя дверцу. Из салона автомобиля веет теплом.
- Ну что, пошли со мной, прогуляемся еще раз, напоследок, по Розенкройц? – кивает мне с усмешкой Брэд. – Мне нужно решить еще одно дело, забрать кое-кого.
- Кого?- изумляюсь я. «Неужели, Лин?» - проносится в сознании безумная мысль, но Кроуфорд лишь поводит плечом.
- Да так, прогуляюсь по шнайдеровским лабораториям, присмотрюсь.
При упоминании Шнайдера у меня мороз пробегает по коже, я невольно вцепляюсь в черную ткань рукава.
- Пошли, нам нужно с тобой еще кое-куда заглянуть, давай-давай, - подталкивает меня Кроуфорд. Дорожка скользкая, и я чуть не падаю. Американец вздыхает:
- Ладно, держись за меня, мелкий. И давай все же пошустрее, потом тобой займемся, пошли, пошли.
Измотанный мозг пытается обидеться, но не может решить на что. Измотанный организм вообще уже ничего не может от холода, голода и усталости. Поэтому я на ватных ногах из всех сил семеню, вцепившись в рукав пальто Кроуфорда, не успевая за его широким шагом, поскальзываясь ежесекундно. Оракул вздыхает, но ни слова не говорит, лишь почти волоком тащит меня, не пытаясь притормозить даже на мгновение.

Едва мы вновь очутились за коваными воротами, как на меня навалилось чувство, похожее одновременно на страх и тоску.
- Что с тобой? – спросил Брэд, все-таки останавливаясь. Видимо, он хороший эмпат, отмечаю я про себя.
- Ничего, просто неприятно, - стараюсь улыбнуться я.
- Ну смотри.
Мы молча идем по узким парковым дорожкам.
- Просто у меня ощущение, что оно меня сейчас сожрет, - поясняю я, - вот только я вырвался, стоял там за воротами, а теперь опять иду по этому гребаному парку.
- Та же фигня, - горько усмехается Кроуфорд. – Проклятое место.
Мы понимающе переглядываемся. Мне даже становится чуть-чуть теплее.
- Мелкий, у нас просто не так много времени, я тебе потом все расскажу, все объясню, и ты мне тоже расскажешь, как ты смог вляпаться в такое дерьмо, - перед самым крыльцом главного корпуса хлопает меня по спине Брэд. Я молча киваю, и мы заходим.
Я не был в этом холле всего пятнадцать минут, но кажется, прошли годы. Мы торопливо – на сколько я могу торопиться – поднимаемся на третий этаж.
- Ну, надеюсь не заперто, нежилые комнаты редко запирают, - бурчит под нос Брэд. Я изумленно оглядываюсь по сторонам/ все кажется незнакомым, чужим, и не сразу могу сориентировать, где мы. Проходит минут пять, прежде чем до меня доходит, что мы шагаем в сторону крыла, где я жил.

- Удивительно, но даже вещи на месте, - фыркает Брэд. Я с изумлением разглядываю место, где прожил полтора года, оно мне кажется убогим и королевским одновременно. Оракул запирает дверь изнутри, закрывает до сих пор открытые окна, кивком указывает мне на кровать.
- Раздевайся.
- Что? – Мне кажется я ослышался. Первая мысль – что Кроуфорд извращенец и хочет меня трахнуть. Вторая мысль, что вряд ли Кроуфорд настолько извращенец, да и вообще, он натурал, третья мысль…
- Раздевайся и ложись, - Кроуфорд непонимающе хмурится, - я тебя должен осмотреть, ты же избит до полусмерти.
Мне смешно от собственной глупости.
Разодранная, задубевшая одежда не слушается, а может, не слушаются мои дрожащие пальцы. Замки заедают, пуговицы не просовываются в петли, узелки не развязываются. Кроуфорд в это время копается у меня в шкафу, оценивающе перебирая мой нехитрый гардероб.
- Вот это, кажется, должно подойти, - он откладывает в сторону две рубашки, на мой взгляд, абсолютно разного размера.
- Белье снимать? – спрашиваю я. Мне неловко лежать вытянувшись на казенный кровати в грязном белье перед абсолютно одетым Кроуфордом, но лежать полностью голым... Все смешивается и путается в моей голове – и усталость, и холод комнаты, и память о старом сексуальном желании, и осознание нечистоты собственного тела и убогости собственной одежды. Я чувствую себя безобразным и унизительно-жалким, и мне становится до неприятного стыдно за такого себя.
- Белье можешь не снимать, - отвечает оракул, выныривая из шкафа. Но затем будто спохватывается.
- Подожди, тебя только били?
- Нет, - честно отвечаю я, и на лице у Кроуфорда возникает нечто похожее на негодование, - мне еще выворачивали мозг всякой химией и электронной фигней.
- Тьфу, я не об этом, - смеется Брэд и качает головой, - святая ты простота…
- А.. – я замолкаю на полуслове, поняв что именно Кроуфорд имеет в виду. Неужели здесь принят и такой метод допросов? Я вспоминаю Сильвию, с горлом, фиолетовым от кровоподтеков… Почему-то я считал, что неприятности подобного рода могут возникнуть только у девушек. Глупо, конечно.
- Так тебя никто не трогал? – сурово повторяет вопрос Брэд.
- Нет, если ты имеешь в виду, трахали ли меня – то нет, не трахали.
- Ну хоть на этом спасибо.
- Но я не снимал это белье неделю кряду, найди там что-нибудь, - несколько смутившись, прошу я. Неловкость перед Брэдом постепенно уходит куда-то, будто вода в канализационный слив.
- Ладно, а ты снимай с себя пока эту дрянь, я все равно тебя осмотрю.

URL
2011-08-19 в 14:23 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Руки Брэда быстро и невесомо скользят по-моему телу, где-то поглаживая, где-то надавливая, эти прикосновения удивительно приятны, я думаю, так ли касался Брэд Сильвии, представляю его голым, и казалось бы позабытое желание нежданно-негаданно вновь вспыхивает во мне. Кроуфорд хмурится, красивое лицо сосредоточено, миндалевидные глаза щурятся скептически, а сухие горячие руки порхают сперва по моему телу, бесстыдно и отстраненно касаясь самых интимных мест, а затем длинные пальцы зарываются в мои липкие склеенные волосы, ощупывают голову, массируют виски, и лицо при этом становится все более сосредоточенным и серьезным.
- Да уж, отделали тебя знатно, - усмехается оракул, - но все не так плохо, как я думал. Привстань-ка на минуту.
Брэд стягивает с моей кровати казенную простыню, разрывает ее безжалостно на широкие бинты, вновь ощупывает мне ребра, теперь уже уверенными движениями хирурга, и в глазах порой меркнет от боли. Я просто расслабился, уговариваю я свое, испугавшееся болезненных ощущений, сердце, все хорошо, Брэд не причинит мне вреда. Американец перетягивает мне ребра, затем еще раз проверяет повязку, затем лезет во внутренний карман пальто, достает какие-то ампулы и шприцы.
- Тебе сейчас будет очень больно, - он садится ко мне на кровать, - ты потерпи уж, хорошо? Это ненадолго, минут на десять, но нужно, чтобы срослись ребра. Можно было бы в гостинице вколоть неускоренку, но я не хочу рисковать.
- Регенераторы?
- Ну.
- Мы их не называли ускоренка-неускоренка, - слабо улыбаюсь я.
- Ну, у каждого выпуска свои словечки, - Брэд треплет меня по щеке. Непривычный, слишком личный жест. – Ну, давай, постарайся не кричать, - Брэд протирает спиртом кожу на сгибе руки, под белой влажной ваткой бьется синяя венка с красной кровью, сейчас в этой крови разольется вещество, насилующее саму природу, заставляющее клетки на всех поврежденных участках восстанавливаться и делиться, залечивающее на глазах ссадины, сращивающее кости, останавливающее кровотечение, восстанавливающее порой саму жизнь. Регенераторы – это всегда неприятно, а ускоренного действия, наверное, вдвойне, втройне, вот, собственно, и проверим, до этого мне приходилось лежать только под обычными – они восстанавливают организм до среднего состояния часа за два-три. Видимо за высокую скорость приходится платить возросшей болью. Интересно, что лучше три часа под обычными или десять минут…Ох, черт!
Это как большой взрыв. Но не в голове, как при дестабилизации, не во всем организме, как под интерлейкином, а в каждом поврежденном участке тела, от царапины на лбу до переломанных ребер. Мелкие ссадины, ожоги, трещины буквально испаряются – я это чувствую – с моего тела, оставляя за собой легкий шлейф фантомной боли взамен только что невыносимой, а вот ребра болят так, будто мне оголенные воспаленные нервы прижигают каленым железом, в глазах стоит огненная пелена, где-то далеко чья-то холодная рука сжимает мою, где-то далеко в мой судорожно искривленный болью рот осторожно запихивают какую-то влажную ткань, кто-то шепчет мне что-то, я не могу разобрать слова, что-то вроде «потерпи» или «подожди», а проклятое лекарство перегоняется безжалостно вместе с кровью моим обезумевшем сердцем, и новая ядерная вспышка боли – где и так-то болело сильнее всего – обрушивает в меня в черноту, в обморок, как ни странно, не приносящий полного облегчения, тоже приглушенно-болезненный, но дающий хотя бы слабенькую передышку…
- Эй, очнись, все закончилось.
В какой-то момент чернота становится совершенно безболезненной, и в ней оказывается так хорошо и спокойно, что я не могу понять, зачем, ну зачем нужно просыпаться, приходить в себя, там, в реальности – одна боль, невыносимая, всех сортов и оттенков, боль, я не хочу, не хочу, я хочу спать…
- Дома поспишь, вставай, вставай, все кончилось, ты молодец.
Чернота медленно и нехотя блекнет, я с досадой открываю глаза. Надо мной нависает Брэд и напряженно вглядывается в мое лицо. Боже мой, я уже и забыл. Брэд, Санродзин, Эсцет, Розенкройц позади, но мы пришли сюда зачем-то… Что-то про боль, сломанные ребра…
- Эй, ты как? - Кроуфорд аккуратно похлопывает меня по щеке, я мотаю головой, чтобы окончательно прийти в себя. Боль прошла, но закрепилась в памяти кошмарным воспоминанием, еще одним в копилочку к пережитым мной дням допросов.
- Почти в порядке. – Я осторожно сажусь на кровати. – Жесть штука.
- Зато быстро и эффективно. Я думал, у тебя есть опыт применения этой дряни.
- Нет, я только обычные регенераторы колол…
- Ну, все бывает в первый раз. Ничего, потом даже к этому привыкаешь. Одевайся. – Брэд кидает мне ворох одежды: одну из выбранных им рубашек, какие-то трусы, изрядно поношенные джинсы, застиранную толстовку с мехом, выглядящую теплой, а на самом деле, скорее охлаждающую, чем согревающую, чистые носки…
- Я весь грязный.
- Потом помоешься, в более приличных условиях, главное, чтоб ты выглядел снаружи как человек, ну, хотя бы теоретически, - Кроуфорд скептически разглядывает мои джинсы, за последние полгода ставшие мне до неприличия короткими. - Нам еще в гостиницу заселяться… - Уже несколько неуверенно добавляет он.
- А Эсцет…
- Все потом, все потом, одевайся быстрее, - подгоняет меня Брэд,уже не обращая ни малейшего внимания на мой нелепый внешний вид, - я и так провозился с тобой на пять минут дольше. Он споласкивает в раковине скомканный платок – видимо, тот самый, что запихивал мне в рот, чтоб я не орал в голос – подходит ко мне, оттирает тщательно оставшиеся на лице разводы крови и грязи. Я стою как истукан. Меня опять нестерпимо тошнит.
- Брэд, - выдавливаю я из себя, - ты прости за все хлопоты, просто я…
- Я тебе потом втык сделаю, не беспокойся, - усмехается Кроуфорд, и тут, видимо, замечает, что со мной что-то не то. Но я уже кашляю над раковиной в безнадежной попытке сделать абсолютно пустой желудок еще более пустым.
Пока я пью какие-то таблетки от тошноты – он что, целую аптечку носит в кармане пальто? – Брэд умудряется откопать в недрах шкафа уродскую ушанку из серой кожи на овечьем меху - предмет, выданный каждому из Фарблос для зимних тренировок в горах. Я лично прекрасно обходился капюшоном и наушниками со встроенной рацией.
- О, красота какая, - хохочет Кроуфорд, - вот и натянешь на свою грязную башку.
Я абсолютно не могу разделить кроуфордовского веселья, но внезапно возникает ощущение, что жизнь определенно налаживается. Я смеюсь в ответ и с преувеличенно-транически вздохом водружаю жуткую шапку себе на голову. Всю дорогу до лифта Кроуфорд тихо и издевательски ржет.

URL
2011-08-19 в 14:30 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Добрый вечер, господин Шнайдер.
Я никогда не был здесь. Огромная лаборатория, неприбранная, заваленная всякой всячиной, вдоль стен стоит несколько клеток с берсерками.
- Ты зачем приперся, ублюдок?
И тон речи, и выражение лица, да и вообще вся личность Шнайдера абсолютно противоречит его занятию: он старательно протирает фланелевой тряпочкой листья буйно цветущей герани.
- Я бы настоятельно рекомендовал вам использовать несколько более вежливые речевые обороты…
Кроуфорд издевательски щурится. Шнайдер презрительно кривит губы.
- Ты думаешь, что высоко взлетел. Но, честное слово, сучонок, Эсцет скушают тебя и не подавятся.
- Я пришел не для того, что бы выслушивать ваши, несомненно, полезные советы.
Шнайдер отбрасывает кусок фланелевой ткани в сторону.
- Чувствуешь себя победителем, ублюдок? Что тебе нужно? Давай сюда свои сраные бумажки, я поставлю на них печать, так и быть, и можешь запихать их своему распрекрасному Лоренцу Келли прямо в жопу. От моего лица.
Кроуфорд усмехается.
- Простите, но господин Келли никак не связан с целью моего визита лично к вам, господин Шнайдер. Он мне просто помог утрясти юридические формальности с нужным мне, но сделавшего большую ошибку, телепатом. Впрочем, не могу сказать, что эта ошибка была роковой, скорее наоборот…
Только сейчас Шнайдер заметил меня, нелепо одетого, в серой ушанке, выглядывающего из-за плеча Кроуфорда.
- И щенка этого с собой притащил. Думаешь, оттого, что потрясешь хуем перед мои носом, я стану больше тебя уважать?
- Я ничем не трясу, господин Шнайдер, - губы Кроуфорда бледнеют, и я понимаю, что он начинает злиться. – Я бы с удовольствием избавил своего подчиненного от необходимости лицезреть вашу мерзкую рожу, но прийти сюда с ним меня вынудили обстоятельства. Вот документы на получение любого запрашиваемого мной берсерка, включая бракованных, списанных, находящихся в личном пользовании или в персональных лабораториях.
- Ну и кого же ты хочешь? – Шнайдер смотрит на американца с плохо скрываемыми раздражением и ненавистью.
- Мне необходим берсерк J-серии, с идентификационным номером 7479. Я прекрасно осведомлен, что он жив и что он не отправлен в Критикер.
Шнайдер молчит. Кроуфорд ждет. Наконец, Шнайдер берет бумаги.
- Я не знаю, Кроуфорд, зачем тебе понадобилась плохоуправляемая браковка, и как Старейшины вообще согласились на твои требования… Впрочем, я не понимаю, как ты вообще туда попал, не говоря уж о большем. Но я искренне надеюсь, - Шнайдер ставит не глядя на каждом из бело-водянистых бланков свои кривую размашистую подпись, - что эта безумная животинка как-нибудь утром перегрызет тебе горло.
- А я верю, что когда-нибудь одна из ваших экспериментальных животинок перегрызет горло вам. Поставьте вот здесь еще штампик, будьте так любезны.
Злость Брэда постепенно ушла, осталась лишь мрачная удовлетворенная веселость.
Шнайдер уже абсолютно безэмоционально шлепает смазанные печати.
- Вторая дверь налево, - зло шипит он.
- Благодарю.
Веселостью Кроуфорда буквально наполнен воздух.

Выбранный Кроуфордом берсерк оказался никем иным как Джеем, любимым берсерком Эда. Я впервые за эти дни вспоминаю о Кроцнике, и тяжелая, свинцовая, тревожная тоска сжимает мое сердце. Как он, интересно? Жив ли вообще? А если Розенкройц его поймали или поймают? А если… Не к месту накатывают воспоминания о жарких ночах, об осторожных ласках, о нежных губах, о шелковых прядях, о том, как приятно их было перебирать и гладить самыми кончиками пальцев. О том, как выгибалось худое гибкое тело, кончая во мне или подо мной. О том, как он уезжал со стеклянными глазами на украденном грузовике в глухую январскую ночь, о том как я с каких-то хренов решил остаться, следуя за за идиотическими желаниями клинанутого перегрузкой мозга…
С другой стороны, если бы я сбежал, Брэд не забрал бы меня, а ведь он обещал приехать за мной, и он приехал, а я, я чуть не предал его. И новая порция тяжелой черной тоски разливается в моем сердце. Как сложно все, нужно обязательно будет подумать обо всем, но не сейчас, мне нужно выспаться, окрепнуть, и я попробую разыскать Эда, только бы он был жив, только бы он был жив…
Поток моих беспокойных мыслей перебирает свинцовый голос змеевидного господина Келли.
- Надеюсь, этот берсерк, впрочем, как и этот телепат, стоят потраченных на них усилий и денег.
- Поверьте мне, - Кроуфорд улыбается краешками губ.
- Я вам верю, вам верят Старейшины и мое неверие было бы преступлением, но так же преступлением стала бы любая неосторожность или халатность, надеюсь вы меня понимаете?
Келли тоже улыбается краешками губ. Кроуфорд сгибается в легком вежливом поклоне.
- Не сомневайтесь, я оправдаю ожидания Старейшин.
- Тогда садитесь в машину, - Келли усмехается вновь, но уже непонятно чему, - и проверьте пожалуйста, хорошо ли вы закрепили смирительную рубашку на вашем, как мне известно, бракованном берсерке.
Кроуфорд выполняет все требования змеевидного военного. На лице Кроуфорда написано глубокое удовлетворение хорошо сделанной работой.

URL
2011-08-19 в 14:54 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
7 февраля 1991 года
Мы доехали до Нюрнберга очень быстро, по моим ощущениям часа за два, это странно и удивительно: передо мной сейчас предстает крупный город, пестрящий фонарями, вывесками, днем по этому городу ходят обычные люди, машины стоят в пробках, а проехать пару часов по шоссе – ты уже в другом, совершенно фантастическом мире напичканном телепатами, провидцами, малолетними берсерками, жестокими врачами, сюрреалистичными военными тренировками. «Горячий шоколад» гласит тусклая узорчатая вывеска над темно-коричневой дверью. Келли чуть снижает скорость.
- Будете в Нюрнберге – зайдите сюда, не пожалеете, - голосом старшего товарища наставительно произносит он.
- Спасибо за совет, - кивает Кроуфорд. Келли не видит его снисходительную улыбку.
- Там правда, отличный шоколад. А уж шоколадницы… - Келли залихватски усмехается. Кроуфорд смеется.
- Ну если шоколадницы, то тем более стоит зайти.
- Зайди, зайди.
Розенкройц, оставшийся, если я не ошибаюсь, на юго-западе, кажется мне все более далеким и фантастическим. Если бы не остаточная боль в ребрах я бы даже поверил, что мне просто приснился какой-то дикий сон. Впрочем, и Кроуфорд в дорогом пальто, и Келли в черно-фиолетовой форме, и связанный берсерк – все это бывшие обитатели того, оставленного мной, фантастического мира, такие же пришлые чужаки в этой обыденной реальности, как и я. Келли поправляет зеркало заднего вида, и я понимаю, что в глазах у меня двоится: черно-фиолетовый рукав теперь просто россыпь синюшных пятен, из которых выглядывает смазанная многопалая кисть. Я мотаю головой. Предметы принимают прежний облик.
- Ты в порядке? – поворачивается ко мне Кроуфорд. Все-таки эмпатия у него на десять с плюсом.
- Да, - нехотя вру я, просто не хочу говорить о своих проблемах при Келли, - все в порядке, просто устал немного.
- Устал немного? Ну-ну, - заходится фыркающим хохотом Келли. – Так и скажу своим подчиненным, когда они начнут скулить, скажу, что вы, ребята, просто устали немного.
Кроуфорд молчит и все так же улыбается уголками губ, вежливо и снисходительно одновременно. Миндалевидные глаза полуприкрыты, от длинных ресниц на смуглые щеки ложится дрожащая тенью. Я думаю, что в облике Кроуфорда есть порой нечто азиатское - китайское или японское, нечто непостижимое, прекрасное и смертельное. Я вспоминаю иллюстрацию к каким-то восточным легендам, обожаемым мной в детстве. Там человек-демон примерно с таким же выражением лица опускал на могучих ладонях в сердцевину гигантского ядовитого цветка хрупкую девушку. Впрочем, я могу что-то и перепутать. Перед глазами опять начинают прыгать цветные пятна, и я вновь мотаю головой. Надеюсь, это просто усталость.
Мы въезжаем на какую-то пустынную стоянку на самой окраине города. С сизого неба сыплется густой пушистый снег.
- Можешь выходить, - кивает мне Кроуфорд. Он снимает с берсерка смирительную рубашку, облачает его в потрепанную ковбойку Кроцника – ту самую вторую рубашку, выдернутую из моего шкафа. Келли с опаской и интересом наблюдает за этими манипуляциями.
- Ты уверен, что с ним справишься?
- Абсолютно. Благодарю вас, господин Келли.
Я только сейчас заметил, что пока мы ехали до Нюрнберга, змеевидный военный по-отечески стал обращаться к Кроуфорду на «ты».
- Полагаю, без куртки ты не околеешь, - скептически оглядывает берсерка оракул.
- Не околею, - бурчит под нос Джей. Это первые слова, которые я услышал от него с момента нашей предпоследней встречи.
Мы вылазим из машины Келли, воздух пахнет бензином и снегом, нет даже намека на те водянистые, предвесенние запахи, царящие в феврале в Розенкройц. Все кажется непривычным и нереальным, будто оживший комикс. Стоянка запорошена снегом, у ворот, пожевывая сигарету, стоит моложаво-пожилой сторож, вязаный, на меху, жилет не сходится на свисающем животе. На воротах покачивается черно-белый скрипучий фонарь, мальчишка-парковщик раздраженно раскидывает снег. «Холодно, бесит все, домой бы сейчас», - думает он, его мысли втекают в мое сознание легко и непринужденно, и так же просто уходят из него, не оставляя следа. «Будто вода сквозь ткань», - отмечаю я про себя. Если так пойдет дальше, работать с людьми окажется удивительно легко.
Келли приоткрывает окно и высовывается из машины.
- Ну вы красааавцы, - смеется он. Из нас троих только Кроуфорд выглядит как человек. – Принц и нищие.
- Ничего, завтра я решу эту проблему.
- Ну, в этом я не сомневаюсь. Послезавтра в десять. Запомни.
- Я никогда ничего не забываю, - прохладно улыбается Брэд.
- Ну, до встречи.
Келли хлопает дверцей и уезжает.
- Нам сюда, - зовет нас за собой оракул.
Среди редких, хаотично разбросанных по стоянке авто, лишь одно закрыто теплым брезентовым чехлом. Впрочем, все машины запорошены снегом так, что невозможно даже определить какой формы тот или иной автомобиль. Мальчишка-парковщик недовольно стягивает огромный чехол, его раздражение несколько гаснет лишь когда он получает на чай. Пузатый сторож разглядывает нас по стариковски подозрительно.
В салоне прохладно, видимо, утепленный брезент больше спасает от снега, нежели от холода. Пока Кроуфорд прогревает машину, берсерк пытается настроить радио. Брэд не возражает. Мы выруливаем со стоянки. Начинает играть какая-то веселенькая песенка. Джей расслабленно откидывается на сидение.
Я даже не заметил, как заснул.

URL
2011-08-19 в 14:59 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Просыпаюсь я от того, что машина катится куда-то вниз. Открываю глаза. Передо мной кромешная тьма, разбавленная лишь тусклым мерцанием светоотражающей ленты, наклеенной по периметру какой-то квадратной гигантской черной дыры.
- Брэд, мы где?
- Въезжаем на подземную парковку. У них электричество перегорело. Впрочем, я это предполагал.
- Брр, какая парковка? – слишком длинная ночь, я никак не могу связать места, факты и события в единое целое.
- Гостиничная, - лаконично поясняет Брэд. Я оглядываюсь по сторонам – за нашей спиной пестрыми огнями мерцает город. Прибегают какие-то служащие с фонарями, суетятся, ругаются, машут руками, Брэд приоткрывает окно автомобиля, какая-то грудастая черно-белая девушка тут же предлагает ему кофе, Кроуфорд рассеянно смотрит в ее декольте и от кофе отказывается.
- Заболеет ведь, дура, - качает головой американец, когда черно-белая девица растворяется в кучке гоношащихся людей, - зима, а она в одной блузке.
- Такой переполох. – Джей вглядывается в толпу. А затем, будто поразмыслив, добавляет. – Аки вавилонское столпотворение, суетливое и тщеславное, а ведь сказано в Писании, что мир наш – суета сует..
- А сиськи у нее ничего, - перебивает берсерка Кроуфорд.
- Ага, - тут же соглашается с американцем Джей.
Наконец, загорается свет, мы въезжаем на парковку, когда выходим – воздух неприятно щиплет кожу. Похолодало.
Девица на ресепшене оглядывает Кроуфорда сексуально-почтительным взглядом. Когда вслед за Брэдом в холл дорогущего отеля заходим мы, ее взгляд сменяется озадаченно-презрительным. Девушка мне не нравится и взгляд ее тоже. В голове у нее царит полная пустота, ее занимают сейчас ровно три мысли: она хочет спать, она хочет Кроуфорда, у Кроуфорда много денег. Четвертую мысль о том, что вместе с представительным юношей явилась парочка ободранных подростков, уничтожить оказалось легко и просто, теперь девица смотрит будто сквозь нас: она нас видит, но мы не вызываем у нее никаких подозрений.
Брэд оплачивает двухместный номер.
- На троих? – девица недоуменно приподнимает нарисованную бровь.
- На троих, - утвердительно кивает Кроуфорд.
- На троих нельзя, снимайте еще один одноместный. – На лице девицы отражена напряженная работа мысли, но три – магическое число, и новые идеи, не касающаяся денег и члена Кроуфорда, в ее кудрявой голове так и не могут возникнуть. Брэд, уставший, как собака, бросает на девушку взгляд патологоанатома.
- Это мальчик – ненормальный, - он бесцеремонно тыкает пальцем в Джея, - у вас есть отдельные номера для психов?
- Неет, но… - из головы девушки исчезают последние три мысли.
- А у меня есть бумажка, подтверждающая, что я обязан находиться с ним непрерывно. А это, - он тыкает пальцем уже в меня, - мой помощник, без него у моего подопечного отказывает мозг, и он…
«Брэд, что ты несешь? - смеюсь я мысленно, - снял бы еще один номер и дело с концом, деньги, как я понял, для тебя сейчас не проблема».
«Проблема, - досадливо фыркает в моей голове Брэд, - если я попробую оплатить два номера, мою карточку заблокируют, потому что в моем нынешнем идиотском банке что-то с электроникой, - он смотрит на часы, - да, уже у них что-то сдохло, как я и видел, и оплату сверх определенной тупорогим комьютером суммы произвести нельзя, и все это растянется до утра, и вообще, там столько мелких проблем вылезает, что мне проще с этой бабой сейчас как-нибудь договориться».
«Как все сложно-то.. А меня попросить слабо?» - усмехаюсь я.
«Слабо. Не привык решать проблемы с чьей-то помощью», - Кроуфорд, кажется, малость смущен. Впрочем, и я, и он устали настолько, что вообще не способны соображать. Один Джей выглядит бодрым и абсолютно довольным жизнью.
- Давайте ваши паспорта, - сонным голосом говорит девушка. Брэд подает ей два паспорта, один из них, видимо, мой. Джея девица теперь просто не замечает, а информация о его недавнем существовании в ее жизни просто исчезла из ее и без того пустой головы.
Кроуфорд получает ключи от комнаты, вещей у нас нет, только у Кроуфорда небольшой кожаный портфель. Мы плетемся по роскошному холлу к не менее роскошному лифту, а я вспоминаю сегодняшний вечер: охрана в проеме двери, скрипучий средневековый лифт, опыты, Келли, Кроуфорд, моя убогая комнатенка… Все это никак не вяжется с блестящим мрамором, дубовыми перилами, лифтами с зеркалами в полный рост. Я не сразу узнаю в странной троице себя, Кроуфорда и Джея, люминесцентный свет меняет краски, линии становятся более изломанными, детали более четкими. Безжалостный голубоватый свет выставляет напоказ и безмерную усталость оракула, и безумие берсерка, и мою болезненную слабость, как будто все мои несчастья перекочевали в это зеркало, разом свалившись на мой ни в чем неповинный визуальный образ.
- Хватит не мигая пялиться на свое отражение, - недовольно бурчит Брэд. Джей тихо и монотонно рычит – ему чем-то не приглянулись хромированные кнопки.
- Я не пялюсь, я в коматозе, - честно отвечаю я.
Двери лифта наконец-то раскрываются. Приехали.

URL
2011-08-19 в 15:10 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Извини, пока тебе придется обойтись этим.
Кроуфорд заказал роскошный ужин. Мне котлеты, паштеты, пюре, себе – рыбу, какую-то хитро приготовленную картошку и еще что-то на вид удивительно вкусное и дико калорийное, а Джею – истекающий кровью стейк и почему-то пирожные.
- И вообще, еще несколько дней будь поаккуратнее с едой. После такой-то диеты, - он опять, как в старые добрые времена, треплет меня по волосам. Я сижу на краешке одной из кроватей и изумленно оглядываюсь: комната кажется настолько роскошной, что мне становится нечем дышать. Боже мой, неужели это все происходит на самом деле?! Электронные часы подмигивает мне зелеными цифрами: 04:15. Сколько же денег отдал Кроуфорд за этот ужин-завтрак? В такое-то время суток…
Джея роскошь, кажется, не впечатляет, он увлеченно поглощает свое полусырое мясо. Если честно, я думал, что он вцепится в него зубами и проглотит в одно мгновение, как почти всегда обращался с едой, ну или же будет медленно отрезать от стейка прозрачные ломтики, любоваться ими, а затем медленно отправлять в рот, задумчиво пережевывая. Но берсерк при помощи вилки и ножа равнодушно и деловито порезал шмат мяса на куски, стянул с тарелки Кроуфорда пару кусков какого-то совершенно нереального воздушного хлеба, намазал их одним из моих паштетов, взял вилку в правую руку и молча принялся за еду. Кроуфорд, развалившись на полу, наливает себе в бокал вино.
- Еда остынет.
- Ничего. Я так устал, что даже есть не хочу.
- Зачем заказывал?
- Надо поесть, - от делает глоток и жмурится от удовольствия. - Сейчас только отдохну немного.
После недельного голода еда, даже такая невесомая, не лезет в горло, каждый глоток дается мне с трудом.
- Я думал, Эсцет обеспечивают свои команды жильем.
- Нет, - Брэд все же встает, ставит тарелки со своей едой прямо на ковер, и опять растягивается на полу. – Мы же не военные, у них и казенное жилье, и жизнь по уставу. А мы что-то среднее между между шпионами и боевиками, занимаемся, чем прикажут, работаем исключительно как штатские, чаще всего - под прикрытием. Нам платят много денег, плюс много денег платят за отдельные заказы от Эсцет, левый заработок не возбраняется, главное, чтобы не противоречил интересам Эсцет в целом и интересам Санродзин в частности, а у них, как выяснилось, они не всегда совпадают..
- Как все интересно.
- Интереснее, чем ты думаешь. И скучнее, чем кажется на первый взгляд. – Кроуфорд облизывает перепачканные кремом губы, они с Джеем только что совершили странный обмен пирожных на картошку.
- То есть, ты все оплачиваешь из своего кармана.
- Разумеется. Это удобнее, я ни на чем и ни на ком не завязан, выследить меня сложнее… много плюсов, на деле увидишь.
Я героически дожевываю остатки пюре. Если честно, вкуса еды я почти не почувствовал. Зато весь холод, накопившейся во мне за это время, будто проснулся разом, и меня колотит так, что я с трудом удерживаю негнущимися пальцами вилку.
- Дай вина, - полупросит-полутребует Джей. Кроуфорд усмехается и садится, облокотившись спиной о кровать.
- Ты хоть знаешь, сколько тебе лет?
- Двенадцать. И что? Дай вина.
- С условием, что ты не доставишь удовольствие Шнайдеру и не перегрызешь нам спьяну глотки, - смеется Брэд. Берсерк смотрит на американца так, будто не в себе порой бывает Кроуфорд, а не он. Брэд протягивает Джею наполовину наполненный бокал.
- Наслаждайся.
- А можно мне тоже, - осторожно прошу я, - а то мне так холодно почему-то.
Я хочу поставить пустую тарелку из-под пюре на поднос, но у меня ничего не выходит, тарелок почему-то становится три, а не одна, и рук у меня тоже становится три, и все вокруг – такое пестрое-пестрое, и ничего не видно.
- Какое тебе вино, с сотрясением-то не леченным нормально… Эй, Крис, ты чего?
Наверное, Кроуфорд подскакивает, потому что я вижу набор темных и светлых пятен, вихрем взметнувшихся в пастельной пестроте комнаты. Я исступленно мотаю головой, и все – который раз за сегодня – вновь становится прежним.
- Голова кружится сильно, все двоится, троится, и холодно, - наконец-то признаюсь я. Кроуфорд кладет прохладную сухую руку мне на лоб.
- Да ты весь горишь, - устало вздыхает он.

Я болел в Розенкройц всего один раз, в ту самую тренировку на выживание, когда меня чуть не убила Эрика, когда с Сильвией мы неслись на грузовике в горы, когда застрелили группу неудачливых мальчишек, когда Джея вернули Кроцнику. Впрочем, уже в горах я был абсолютно здоров, все прошло само собой.
Кроуфорд достает из своего кожаного портфеля какие-то таблетки и порошки, приносит из ванной стакан какой-то горячей жидкости мерзкого темно-бурого цвета.
- Пей.
- Что это?
- Абсолютно волшебная мерзкая на мой вкус штука. Пей. В Эсцет медицина ничуть не хуже, чем в Розенкройц. Завтра к вечеру будешь человеком.
- А это не больно? – сознание плавает где-то на грани бреда. Я думаю лишь о том, что новой порции боли, кошмаров, вывернутого мозга я не переживу.
Кроуфорд смеется.
- Нет, конечно. У тебя обычная простуда. Ну ладно, уже, предположим не обычная, а на грани воспаления легких. Учитывая, что ты неделю спал на бетонном полу в карцере, а потом полночи полуголый ходил под мокрым снегом в минус десять градусов – я почти не удивлен, думал просто, что тебя свалит к утру. Тьфу, сейчас же почти утро и есть… - Брэд радостно разглядывает содержимое сткана. - В общем, эта дрянь на вкус как мед с молоком и грецкими орехами, ни то, ни другое, ни третье терпеть не могу.
Я дрожащими руками беру теплый стакан. И правда, есть что-то медовое. Но я сейчас не в состоянии различать оттенки вкуса.
- Ты всегда с собой таскаешь столько лекарств? – причина моего дикого состояния оказалась настолько незамысловата, что меня даже стало чуть меньше морозить.
- Конечно. Я тоже, представь себе, болею, травлюсь, попадаю под шальные пули. – Кроуфорд сидит на полу подле моей кровати и снисходительно улыбается. – И не всегда я могу предвидеть насморк, понос или выстрелом по касательной оцарапанную жопу, - теперь мы смеемся с ним вдвоем, - я вижу только то, что важно для будущего. Правда, помимо важных вещей, я вижу еще какую-нибудь на редкость бесполезную хрень, но если честно мне и с основными вероятностями работы хватает. Но в любом случае ходить с насморком и поцарапанной жопой как-то не прикольно, не находишь?
- Это точно.
Мне становится немного полегче. Джей с интересом смотрит на нас, допивает залпом остатки вина и категорически заявляет:
- Спать.
- В душ, - командует Кроуфорд.
- Завтра в душ, сейчас – спать, - артачится Джей.
- Это приказ.
- Времени мало спать. Сами мойтесь, я переживу, - берсерк подходит к дверям ванной и вопросительно смотрит на Кроуфорда, - Светает уже, - абсолютно нормальным голосом добавляет он, и тут же устало вздыхает:
- Нет, если тебе принципиально, чтобы я помылся, я помоюсь, но по-моему, для будущего абсолютно непринципиально, если я помоюсь завтра, пока вы будете решать какие-нибудь очередные бестолковые дела.
Это самая длинная фраза, что я слышал от берсерка за всю жизнь. От удивления я даже моргать перестаю на какое-то время.
- Тогда иди сюда, я тебя свяжу, - идет на уступки Брэд, - надеюсь, ты меня понимаешь?
- Я думаю, это излишне, но если вам так будет спокойнее… - у Джея выражение лица античного царя, одаривающего золотом подданных. Кроуфорд надевает на берсерка смирительную рубашку, затем кидает в меня подушкой и одеялом с другой кровати. Берсерк с удовольствием плюхается на абсолютно пустой матрас. Я вопросительно смотрю на Кроуфорда.
- А я сплю с тобой, - пожимает плечами он. Сердце начинает бешено колотиться, я поверить не могу, неужели Брэд сам, по доброй воле ложится спать со мной? Зачем? Можно было бы положить берсерка на полу, можно было бы…Неужели, он все-таки?..
Видимо у меня на лице отражается вся степень моего изумления, потому что американец лишь вновь усмехается снисходительно:
- Ты же иначе просто сдохнешь от холода.

URL
2011-08-19 в 15:39 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Я засыпаю. Кроуфорд что-то говорит, затем смеется, треплет меня по волосам – я опять привыкаю к этому жесту, - берет меня на руки, бережно, как ребенка, несет куда-то. Шумит вода, постепенно исчезает на мне одежда, я не понимаю, как, я не замечаю. Я засыпаю. Все вокруг такого теплого лимонного цвета, пахнет чем-то свежим, цветочным. Я засыпаю. Мне снится, что я плыву, вокруг меня море, такое бурлящее, нежное, в море плавают белые кувшинки, такие красивые, я не понимаю, правда, откуда в море кувшинки, но это неважно. И песок, такой мягкий, будто бархатный, и мама, с волосами золотыми от солнца протягивает мне, голышом сидящему в песке, на ладони ракушку…
Бархатный песок начинает меня щекотать, и я просыпаюсь. Кроуфорд тщательно вытирает меня полотенцем.
- Сейчас ляжешь спать, - заботливо говорит он, - вот накормлю тебя антибиотиками на всякий случай, и сделаю пару уколов для твоей сотрясенной башки.
- Ты такой… - хочу я озвучить свою мысль, но у меня не получается. Брэд и правда сейчас такой… добрый, что ли. Никогда не думал, что он вот так, будет мыть меня сонного в ванне и вытирать полотенцем…
- Какой? – смеется Брэд. Сейчас, растрепанный, без очков, он выглядит ровно на свои девятнадцать, а то и того меньше. Забавно. В одежде Кроуфорд кажется таким взрослым…
- Зачем ты носишь очки? – Я почти сплю, я себя совершенно не контролирую, поэтому без опаски касаюсь смуглого виска.
- Выгляжу статуснее, имидж, знаешь, такая штука, - продолжает смеяться Брэд, и смех у него почти такой же, как раньше, когда мы, забравшись на очередное дерево, ели сэндвичи. Оракул закутывает меня в огромный, явно мне не по размеру, пушистый халат, запрокидывает со смехом меня к себе на плечо, так же со смехом стряхивает на кровать.
- Мелкий, ты просто дико худой.
- С чего бы мне толстеть?
Кроуфорд снимает с вешалки свое высохшее пальто и кидает его сверху на сопящего берсерка. Вот такого проявления заботы о ближнем я от американца тем более не ожидал. Он ведет с нами себя, как старший брат, а со мной и вовсе обращается, как с пятилетним ребенком. Мне одновременно и обидно, и приятно, но оба этих чувства смазанные, еле различимые в плотной, вязкой сонливости.
- Слушай, у тебя братья или сестры есть? – на автопилоте спрашиваю я, забирая у Кроуфорда из рук воду и таблетки. У Брэда дергается рука, и часть воды проливается на пол.
- С чего это ты вдруг? – недоуменно смотрит на меня американец, а затем нехотя добавляет: - Ну, есть.
- А старшие или младшие?
- И ст… Младшие. Младшие, - будто убеждая себя в чем-то повторяет он, тут же мрачнея. Молча разрезает упаковку со шприцами, молча срезает горлышко ампулы, молча набирает лекарство.
- Ты просто очень профессионально обращаешься с детьми, - фыркаю я.
- Ну-ну, - Кроуфорд косится на меня и качает головой, - деточки.
Я чувствую себя неловко. Брэд и правда смотрит на меня, как на не ко времени заболевшего ангиной ребенка, а я взгляда не могу отвести от его тела, от карих глаз, от насмешливо изогнутых теплых губ. Я знаю, какими бывают прикосновения чужих рук, я знаю, каково это выгибаться под весом чужого тела, я знаю, каково брать и принадлежать, и всхлипывать, и кричать от удовольствия. И вот я, со всеми этими знаниями, сижу, как кукла, запеленутый в махровый халат, а красивый, сексуальный, так давно желанный Кроуфорд в одних трусах суетится сонно, ставит мне уколы, поит таблетками, трогает лоб, зевает, треплет меня по волосам, и дела ему нет до того, что я совершенно голый под этим безразмерным халатом, на мне даже белья нет. Он деловито гасит свет, падает на кровать, и лежит неподвижно несколько минут. Затем забирается под одеяло, укрывает другим одеялом меня, все так же тепло, заботливо и механически одновременно., разве что углы не подоткнул. Это так не вяжется ни со строгим взрослым Кроуфордом в черном пальто, ни с уставшим Кроуфордом, совершенно распиздяйски пьющим вино, лежа на ковре, ни с Кроуфордом-мальчишкой, растрепанным и сонным, что я не могу сдержать усмешки.
- Спасибо, мамочка.
Брэд дергается. Мне становится стыдно.
- Извини, я просто отвык от такого. Да и от тебя не ожидал как-то… И вообще соображаю плохо, - совсем уже виновато шмыгаю носом я. Проклятая простуда наконец-то решила проявиться более стандартно, а не мучить цветными всполохами перед глазами.
Брэд какое-то время молчит.
- Отца часто не было дома, а старший брат разбился на мотоцикле, когда мне было десять. А до этого дома тоже не часто появлялся. Я привык возиться с младшими.
- Извини…
Я думаю, что на самом деле ни черта не знаю об этом человеке, таком заботливом и, в то же время, циничном и жестоком, я видел Брэда на тренировках, никаких иллюзий я не питаю.
- Не за что. Спи.
Я некоторое время вглядываюсь в темноту. В просвете между плотными шторами розовеет кусочек неба. Я переворачиваюсь на бок и осторожно обнимаю американца. Тот бормочет что-то во сне, но не просыпается. Наверное, голый кусочек неба за моей спиной становится все светлее, потому что темнота начинает превращаться в нежный сиреневый сумрак. Я закрываю глаза. Брэд дышит спокойно и ровно, мягкое тепло чужого тела успокаивает. Я чувствую себя в безопасности. Мир качается, и уплывает, который раз уже за сегодняшнюю безумную ночь. «Все хорошо, - думаю я, положив голову на горячее плечо, - все хорошо, все хорошо».
Я засыпаю со счастливой мыслью, что меня еще несколько часов никто не будет будить.

URL
2011-08-20 в 23:02 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Точка сборки 2: Эсцет

7 февраля 1991 года
Боже мой, где я? Я просыпаюсь в тяжелых ватных облаках, невесомых, теплых. Пасмурно и пахнет снегом. Наверное, из этих облаков вниз и сыплется снег. А сами облака, наоборот, теплые, почти горячие. Мне даже жарко. Как хорошо… Я зарываюсь носом в невесомый шелковый пух. Пахнет хлопком…
- Ау, подъем!
«Наверное, это гром», - думаю я. К тому же облака неожиданно сотрясаются и начинают расползаться прямо подо мной.
- Крис, полдень уже! Поднимай свою задницу и иди есть!
- Ммм?
- Жрать иди! – гром гремит мне прямо в ухо. Черт, ну какая еда в облаках? Какой смешной гром…
- Я не гром, я Брэд. И если ты сейчас не вытащишь свой зад из-под одеяла, я прямо на месте устрою тебе вселенский потоп. Из графина.
Я разлепляю глаза. Надо мной возвышается Кроуфорд, уже причесанный, одетый, в очках и почему-то с тортом в руках.
- А где графин? - зачем-то спрашиваю я. Ну правда, грозили графином, а в руках торт.
Где-то за кадром, то есть за спиной оракула, подвывает от смеха Джей. Вот уж не думал, что он еще и смеяться умеет. Глаза Кроуфорда распахиваются изумленно, а затем он со смехом хватается за голову.
- Ты меня с ума сведешь. Вставай. Нам сегодня нужно еще черта лысого переделать, в Берлине отоспишься.
- А мы едем в Берлин? – я сажусь на кровати и рассеянно потираю ноющие виски. Ни насморка, ни цветных пятен перед глазами уже нет, зато определенно есть температура – та самая, невысокая, мерзкая, при которой и болеть стыдно, и быть здоровым не получается.
- Нет, мы просидим до конца жизни в Нюрнберге, - Кроуфорд ставит мне под нос какие-то бумажные пакеты. – Одевайся. Я думаю, по размеру должно подойти.
- Вау, - я заглядываю в бумажные недра, - ты купил мне одежду?
- Нет, - Кроуфорд снимает пальто и плюхается в кресло, - я купил вам то, в чем вы пойдете за одеждой. Какая-то ерунда из молодежного магазина за углом, но, по крайней мере, в этом можно ходить по городу.
Я перевожу взгляд на Джея, тот, с влажными волосами, уже в новых, абсолютно человеческих шмотках, спокойно трескает яичницу, зачем-то положив ее на хлеб, на манер бутерброда.
- А торт кому? Уфффф, - когда я встаю голова начинает кружиться и звенеть, как аллюминиевая кастрюля, по которой стукнули ложкой.
- А торт Джею, - зевает Брэд, намазывая поджаренный хлеб толстым слоем масла, - сладкое его успокаивает.
- Ааа, - не нахожусь, что ответить я.
Душ с утра – это хорошо.

День выдается суматошным, непривычным, будто снятое специально для нас, напоказ, кино. Сначала мы втроем съедаем принесенный Джею торт, причем именно Кроуфорду достается большая часть. Затем Брэд тащит нас по магазинам, и ослепительная величественность торговых центров с пустынными прилизанными бутиками давит на меня, заставляет сжиматься в комок, я действительно чувствую себя оборванцем, нищем, нет, хуже – зверенышем, маугли, попавшим на светский прием. А берсерку абсолютно все равно, ходит, равнодушно и безучастно разглядывая все, что ему попадается на пути – от женских трусов до призовой газонокосилки в витрине, и лишь огрызается порой на чем-то не приглянувшиеся ему вещи. Брэд выбирает нам одежду, не давая себе труд даже поинтересоваться нашим мнением, единственное, что его волнует – статусность и удобство, поэтому дорогие костюмы, рубашки, обувь и даже белье проходят безжалостную проверку: попросив меня выключить сознание продавщиц, Кроуфорд заставляет нас метаться по магазинам, бегать, прыгать, прятаться. Снятый на заказ фильм становится все более фантастическим и абсурдным. «Вестерн для идиотов», - шиплю я мысленно. «Скорее, американская комедия», - отвечает мне абсолютно некомедийным тоном Кроуфорд. Заканчивается все, с точки зрения Джея весело, а с моей погано: разгулявшийся берсерк расколотил витрину, устроил замыкание в аквариуме и положил в декольте отключенной от восприятия продавщице комок склизких водорослей. В итоге, Кроуфорд наорал на берсерка, парализовал его, когда тот начал огрызаться, еще раз наорал, вытащил из сисек продавщицы водоросли, отключил от сети аквариум, приказал мне включить ни в чем не повинных девушек, и пока они упаковывали нашу местами помятую одежду, сходил к администрации магазина и расплатился за витрину.
- Если это только начало большого пути, то можно я хотя бы одного из вас верну назад? – Брэд сидит за рулем и обессиленно потирает ладонью лоб.
- А Келли тебя предупреждал, - радостно скалится Джей, за что и получает более сильный парализующий удар.
- Может это, - робко предполагаю я, - может, ему надо было больше торта с утра скормить?
Если честно, о таком методе успокоения берсекрков я слышу впервые, но чем черт не шутит? С другой стороны, как Эд справлялся с Джеем, я понятия не имею.
Кроуфорд смотрит на меня, как на олигофрена, пытающегося баллотироваться в президенты.
- Ты еще скажи, что ему тайский массаж надо было сделать, - зло фыркает он. Машина срывается с места.
Я, конечно, не провидец, но кажется наше совместное будущее скучным однозначно не будет.

URL
2011-08-20 в 23:13 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Не знаю, как насчет дальнейшего будущего, а день развивается вполне в соответствии с задумкой невидимого режиссера, и если это господь бог, то я в чем-то начинаю понимать неадекватное отношение к нему Джея.
- Почему твои видения молчат? – вопрошаю я Кроуфорда, разминающего ногу, сведенную уже пятой за час судорогой. До этого мы чуть не попали в аварию, застряли в лифте, который никогда не ломался, я споткнулся на лестнице, упал и выбил коренной зуб, и так криво сросшийся с челюстью после суровых побоев и суровых регенераторов. А потом у Кроуфорда начались судороги. Икоту Джея в этот список идиотических происшествий я уже не включаю.
- Мои видения молчат, потому что на ближайшие сутки у нас только два знаковых мероприятия: сегодняшний прием у мэра Нюрнберга и завтрашнее чаепитие у Санродзин. И мир может перевернуться, но все вероятности я свел так, что эти два события осуществятся любой ценой, и никакие судороги, разбитые аквариумы и выбитые зубы не смогут этому помешать.
- Это бог мстит тебе за то, что ты вмешиваешься в его промысел…
- И по-мелкому пакостит, не иначе, - не спорит с берсерком оракул. – Джей, подпрыгни, пожалуйста, - неожиданно просит американец, лицо у него при этом такое, будто ему в голову пришла формула философского камня.
Берсерка дважды просить не нужно, он подпрыгивает до потолка, приземляясь мягко, как кошка.
- Нет, - не доволен оракул, - ты прыгни потяжелее,ну... представь, что ты мешок с кирпичами.
Мне кажется, что вслед за Джеем, крыша поехала и у Брэда. Джей, видимо, думает так же, потому что пристально смотрит на оракула и сурово выдает:
- Мешки с кирпичами не прыгают.
- А ты представь.
Берсерк представляет. Так же подскакивает до потолка и камнем падает на пол. От удара мощного тела звенят бутылки в баре и что-то еще, но кажется, этажом ниже.
- Отлично, - оракул удовлетворенно вздыхает, - теперь однозначно все пойдет, как я и планировал.
- Это каким же образом?
- Внизу упала люстра.
Я чувствую, как мое лицо непроизвольно вытягивается.
- И что?
- Ну все эти мелкие и слабые вероятности шли к бесполезному для глобального будущего, но поворотного для наших мелких неприятностей узлу: падение плохо прикрепленной люстры. Люстра упала, теперь всякая дребедень не будет осложнять нам жизнь.
- Жесть какая, - качаю головой я и думаю о том, что дар оракулов – самый безумный из всех, что я встречал.

Уж не знаю, какой магией обладала упавшая люстра, но уже через пять минут после взрывного звяканья внизу у Кроуфорда проходят судороги, Джей успокаивается и перестает ежесекундно поминать бога, икать и кидаться на окружающие предметы, и даже у меня зуб как будто чуть меньше болит.
Кроуфорд нас одевает, и я чувствую себя то ли артистом, над которым колдует стилист, то ли первоклассником, которому мама перед дорогой утирает сопли и сует в карман сверток с завтраком.
- Сейчас мы едем к стоматологу, - не требующим возражений тоном сообщает он, - затем мы едем в ресторан, чтобы поесть и заодно преподать Джею базовый курс столового этикета. Да и тебе, Крис, некоторые вещи вспомнить бы не помешало. Затем мы едем на прием к мэру, там кормить будут плохо, да, не увлекайтесь морепродуктами. Чахоточные креветки из расчета одна штука на гостя пришли в Нюрнберг еще неделю назад.
- Ты это тоже видишь? – недоверчиво разглядываю я Кроуфорда.
- Нет, этим светлым знанием со мной поделился Келли, - мрачно отвечает Брэд, и по его тону я понять не могу, шутит он или серьезно.
- А стоматолога ты предвидел? – не могу удержаться от вопросов я. В Розенкройц провидческие способности воспринимались мной как отличный боевой бонус. Я знал, что оракулы – прежде всего аналитики и лидеры команд, и что-то постоянно мутят с узлами и линиями вероятностей, но, если честно, никогда не вникал в суть этого странного дара.
Кроуфорд смотрит на меня снисходительно.
- Не надо быть оракулом, чтобы предвидеть необходимость посещения зубного человеком, которого в течение недели тщательно избивали.
- Но зубы-то приросли.
- Знаешь, я не могу видеть приращивание каждого из твоих зубов, а если б тебе их выбили начисто, а не расшатали? Да и приросли они криво. В отличие от ребер, я зубы вправлять не умею. – По тону Кроуфорда можно решить, что он гордится этим неумением.
- Мне за полтора года ничего зубам не сделалось.
- Били значит мало, - хмурится Кроуфорд, и я предпочитаю заткнуться. Стоматолог так стоматолог. Мне одно интересно, как Кроуфорд предполагает за четыре часа до начала приема сотворить мне голливудскую улыбку? Да, мы еще собирались заехать в ресторан. Жизнь кажется мне все более суматошной и забавной штукой.

Стоматолог оказался не врачом для смертных, а врачом для избранных, то есть стоматологом из клиники Эсцет. Зубы выправили, прирастили, отбелили, заодно порадовали кучей снимков и информацией о том, что в одной из лицевых костей у меня была трещина, а сейчас там небольшая костная мозоль. Потом был парикмахер, маникюрша и косметолог, который скакал вокруг меня и чуть от восторга в ладоши не хлопал: мальчику четырнадцать лет и совсем нет прыщей. Еще бы, столько трахаться. Ничего, скоро, судя по всему пойдут, Кроуфорд мне регулярный секс вряд ли обеспечит. А жаль…
В ресторане мы сели за самый тихий и темный столик, и я, наконец, выдохнул спокойно.
- По-моему, Брэд,косметолог был уже излишним пунктом.
- А нам все равно тогда бы в пробке пришлось стоять. А так я хоть повеселился.
- Кроуфорд, иногда мне кажется, что я тебя ненавижу. Особенно в случаях, когда ты оказываешься одновременно и всезнающим занудой, и циничной скотиной со специфическим чувством юмора.
- Мы работаем меньше суток, а ты меня уже ненавидишь? – смеется Брэд. И этот смех меня гипнотизирует: теплый, бархатный, легкий и одновременно глубокий, низкий. Неповторимый смех.
- Работаем меньше суток, а знаю я тебе почти два года.
- Ну и что ты обо мне знаешь? – если бы я не был уверен, что этот американец стопроцентный натурал, я бы решил, что он со мной заигрывает. Но, к сожалению, в данный момент задира Кроуфорд просто пытается меня спровоцировать.
- Знания, что ты глубоко в душе редкий мудак, мне вполне достаточно.
Кроуфорд заходится искренним хохотом.
- А ты малость вырос, мелкий. Ну, или Лекс привил тебе столь своеобразное чувство юмора.
Джей наблюдает за этим театром с невозмутимостью сфинкса. Затем приподнимает бровь и кивком головы указывает на стоящего рядом с нами официанта:
- Может, мы уже закажем что-нибудь поесть?

URL
2011-08-28 в 21:37 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Прием у мэра Нюрнберга вышел скучным и ошеломляющим одновременно. Скучным – потому что подобные мероприятия и не предполагают особого веселья, ошеломляющим – потому что, не смотря на ресторан, магазины даже косметолога, эта цивилизованная светскость, ненавязчивая роскошь, сдержанность, прикрывающая хитроумную вязь интриг, мгновенно оглушили меня, как если бы мне на голову высыпали мешок золотых монет. Я смотрю на людей, что-то обсуждающих с натянутой легкостью, я разглядываю их дорогую одежду, их ухоженные пальцы, согревающие тонкие ножки изящных бокалов, слышу их мысли – алчные, самодовольные, напоминающие жирных зубастых личинок, и чувствую себя солдатом, вернувшимся с войны. Там, под пулями, все было неимоверно просто, даже в вывихивающем психику Розенкройц все было неимоверно просто. Есть противник и ты должен его убрать: обезвредить, убить, покалечить, взять в плен – это как прикажут. Еще ты должен выжить, любой ценой, ты обязан выжить даже если в тебя выстрелили из гранатомета, даже если тебе прострелили башку, даже если тебя шарахают электричеством и душат леской на допросах. Единственное место, где человек имеет право умереть – это эксперименталка, а иначе стыд ему позор. И вот я, научившийся выживать, научившийся стрелять не глядя, зная, что точно попадешь в цель, научившийся уворачиваться от автоматных очередей, умеющий прыгать с высоты девятиэтажного дома, да в конце концов, умеющим контролировать любой разум, от сознания младенца до запаенного щитами мозга сильного телепата, вот такой я стою здесь и чувствую себя чужим, лишним, никуда не годным.
- Расслабься, - шепчет мне в ухо Кроуфорд, - ты же не на плацу или на полигоне. Шнайдер в карцер не отправят и из-за угла гранату в тебя никто не бросит.
- Слишком много всего, - шепчу я, - я никак не могу собрать себя в кучу.
- А придется, - усмехается оракул.
Я чувствую себя дико еще и потому, что все собравшиеся здесь люди – взрослые. Нет, это в принципе нормально, конечно, так и должно быть, но только вот сейчас, здесь я ощущаю как же я мал. Мне всего четырнадцать, я невысокий, худой мальчишка, который только-только начинает превращаться в юношу. А Джей – эта безумная машина для убийства, Джей – и вовсе ребенок. У него детское лицо, и ростом он мне чуть выше плеча. Жуткие шрамы на нежной коже смотрятся чудовищно. Я раньше никогда не задумывался об этом.
Лоренц Келли, уже не в форме, а в штатском, подливает масла в огонь.
- Ты, Кроуфорд, набрал себе в команду детей.
Я отвожу взгляд. Мне неприятно. Келли веселится, довольный произведенным эффектом. Кроуфорд отвечает ровно:
- Телепата выбрали Старейшины, а возрастные характеристики для берсерка значения не имеют.
- Ну-ну, - смеется Келли, - поглядим, поглядим.
Случайно я вижу свое отражение в зеркале. Рыжие, слегка растрепанные, жесткие волосы, длинная челка лезла в глаза, и поэтому сейчас убрана со лба и заправлена за ухо, кожа бледная, как у мертвеца, и ее сине-зеленый оттенок не бросается в глаза лишь благодаря правильно подобранному костюму – ненавистного мной коричневого цвета, спина идеально прямая, напряженная, движения сухие и выверенные, взгляд затравленный, как у волчонка. Ужас. Я усмехаюсь своему отражению, и оно оскаливается кривой усмешкой – перенятая от Эда привычка выражать свое снисходительное презрение. Только вот Эдди шло так кривить рот.
- Хватит так убийственно усмехаться, - фыркает насмешливо Кроуфорд, - пошли со мной, я тебя представлю необходимым в нашей работе людям.
- Хорошо, - сдержанно киваю я, не сводя глаз со своего отражения. Я не знаю этого человека, это чужой, это не я. Отражение горько щурится. И тут я понимаю, что еще изменилось – глаза стали холодные. Прежняя теплая зелень выцвела до бирюзы.
- Пошли, пошли, хватит пялиться так на себя, - смеется Кроуфорд, мягко подталкивая меня в спину. Джей послушно идет за нами.

URL
2011-08-28 в 21:42 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
8 февраля 1991 года
На моих часах ровно 2:31, когда самолет до Берлина отрывается от земли. Все остается позади, там, внизу: и Розенкройц, и Альпы, и Нюрнберг – переходная платформа, призрачный вокзал, портал в другой мир. Кроуфорд, откинувшись на сидении, устало вздыхает:
- Опять не выспимся. Завтра, точнее, уже сегодня в десять чаепитие у Старейшин.
- Да что за чаепитие? – если честно, ритуал знакомства с главами Эсцет и заодно нашими прямыми работодателями с моей точки зрения должен был бы называться несколько иначе.
- Да «чаепитие» это просто название. Они будут пить из фарфоровых чашек дико вонючую травяную гадость и нести редкую эзотерическую хуйню, а ты будешь, как дурак, стоять перед ними навытяжку и делать вид, что внимаешь каждому их слову.
- Среди них есть телепат?
- Есть, - отмахивается Кроуфорд, - но ты не беспокойся, они настолько уверены в своем величии и в несовершенстве простых смертных, что им плевать на твое мнение. Они прекрасно знают, что вонь их так называемого чая никто, кроме них, на дух не переносит, знают, что их слова все из их окружения, за исключением фанатиков-шестерок, считают редким бредом, они все знают, им чхать на это. Ты для них просто инструмент, очень навороченный кстати, в твоем случае. Они филигранно умеют пользоваться людьми. На этом все и держится. В ведомстве Санродзин все всем довольны. Это среди военных всякое случается…
Я озираюсь по сторонам. Кто дремлет, а кто под чахоточным светом читает газету или болтает с соседом. Какая-то девчонка, кажется, делает парню минет, думает, никому не видно. В целом, она не так уж не права. Почти три часа ночи. Все спят.
- Ты не боишься вот так, в самолете, спокойно разговаривать обо всем? – хмыкаю я. Жизнь в Розенкройц приучает к тому, что у стен есть не только уши, но еще руки, ноги и автомат Калашникова. Кроуфорд пожимает плечами.
- А чего бояться? Наши разговоры для неосведомленных – полный бред, скорее всего решат, что мы обсуждаем какую-то книгу или фильм. А для осведомленных я ничего нового сейчас не сообщил, так, ввел тебя немного в курс дела.
- А здесь могут быть… осведомленные? – я еще раз тщательно оглядываюсь по сторонам. Ничего не изменилось, разве что парень, у которого под пледом возится девчонка, кусает губы да все крепче вцепляется в поручни.
- Да они везде могут быть, а также «осведомленные», как ты их назвал, от Розенкройц и от Критикер, - еще раз пожимает плечами Брэд, - а может просто одни люди, я не знаю, это сегодня, по крайней мере, не имеет значения. Поспи пока… - Кроуфорд сладко зевает, - а не хочешь спать – посмотри в окно. Или в журнал какой-нибудь. Меня рубит. Я в отличие от тебя проснулся не в обед, а в восемь утра.
- Ладно, ладно, спи, - улыбаюсь я. Кроуфорд блаженно закрывает глаза. Джей давно уже дремлет, уронив подбородок на грудь. Я и сам не заметил, как уснул.

URL
2011-08-28 в 21:48 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
10 февраля 1991 года
Через пару дней после чаепития у Старейшин случается то, что неизбежно должно было произойти. Я нависаю над кухонной раковиной, безнадежно пытаясь уцепиться за гладкие стены, остывающая кофейная лужа подползает к мои ногам, белые фарфоровые осколки, как цветы в темной воде. «Кувшинки, кувшинки» - лопочет мозг. Дар рвется из меня. Дар сжимает меня и скручивает. Дар сдавливает мой мозг стальными тисками, и мне кажется, что череп у меня похрустывает, будто спелый арбуз. Из носа идет кровь. Рвать меня нечем и я кашляю вязкой горькой слюной. «Это нестрашно, - повторяю я про себя, - это нестрашно, главное, что бы не начали рваться защитные щиты. Главное…» «Кувшинки! Кувшинки!» Какие к чертовой матери кувшинки?! «Море, вода, кувшинки! Кувшинки! Электричество? Да, пожалуй!» Нет, нет, никаких воспоминаний, будет только хуже, надо просто дождаться Брэда, это просто дестабилизация, охуенного какого-то уровня, судя по всему, но в первой фазе, еще в первой фазе. «Кувшинки! Кувшинки! Щенок, электричество, стрекоза, мама, Брэд, стерильное одеяло, голубая вода, синие бабочки, нет, синие звезды, или бабочки? Вода, одеяло, хлопок…» Ёб твою, мать, что за бред?! Я не могу уже кашлять или я просто уже ничего физически не ощущаю, дар, вырвавшись из-под контроля, несется куда-то не разбирая дороги, тащит меня за собой, швыряя об воспоминания, как об стены… «Синие звезды, синее одеяло, белые лошади, синие лошади, Брэд, хлопок, звезды, электричество, белый цвет, нет, нет, не надо, нет, нет!!!» «Боль ненастоящая, ненастоящая», - уговариваю я себя. Больше ничего не помню.

- Почти третья фаза, мелкий, я понимаю, плохо тебе, ну ничего, потерпи, потерпи…
Я не могу говорить, поэтому лишь слабо мычу. Разлепить веки немыслимо.
- Голова болит? Тошнит? Бредишь еще? – мягкий теплый голос. В голове гудит, как в трубе. В большой, оранжевой трубе..
- Брежу.. – через силу отзываюсь я на голос Кроуфорда.
- Открой глаза.
Я слабо мотаю головой. Я не смогу открыть сейчас глаза даже под угрозой проваляться в постели еще месяц.
- Открой, лучше будет. – Брэд непреклонен.
- Сейчас… - в темноте опять начинают скакать кувшинки. Как они меня заебали! – Кувшинки, - уверенно произношу я, и широко распахиваю глаза, чтоб только больше не видеть эти чертовы цветочки. Ууууу! Это было слишком резко.
- Ну вот, молодец, - улыбается мне Брэд. Комнату заливает рыжее солнце, Кроуфорд сидит на моей постели, в руках у него какой-то стакан с водой, на коленях аптечка.
- Паршиво, - тихо шепчу я. Понятия, не имею, что я имею в виду: то ли мне паршиво, то ли паршиво, что так вышло, то ли паршиво в такой солнечный день валяться с мокрым полотенцем на голове. Брэд не спорит.
- Понимаю, что паршиво. – Кроуфорд вообще очень понимающий. Это хорошо. Ох, нет, стоп, стоп, стоп. Брэд, конечно, почти что зайка, но только что-то меня несет куда-то. Оранжевая труба…
- Я свихиваюсь, - честно констатирую я. Оракул устало качает головой.
- Нет. Это, знаешь, еще не так ужасно. Всего четверочка по шкале Кунстера.
- По моим ощущениям у меня десятка, - пытаюсь усмехнуться я. Получается плохо. Точнее, не получается вовсе, потому что Кроуфорд очень серьезно возражает мне.
- Да нет, ты что, с десяткой уже почти не живут. Это же потолок.
- Я это… пошутить хотел, - фыркаю я. Фыркать у меня тоже не выходит, только стонать.
- Вот что, друг мой, - Брэд пристально смотрит мне в глаза, так мама смотрела на меня, когда я заболевал, или доктор... или... - давай так, еще три часа бреда, может быть жуткого, а затем все радости нормального бытия выздоравливающего после болезни: восстанавливающие уколы, куриный суп, фрукты, сон и никакой работы еще неделю, идет?
- Я не понимаю… - Я правда не понимаю, Брэд говорит так сложно…
- Интерлейкиновый коктейльчик тебе в виде капельницы, специально для таких случаев. Тут уже даром не обойтись, знаешь ли.
- Делай что хочешь, - почти неслышно шепчу я. Мир вокруг опять начинает кружиться, дразниться, завывать как ветер в трубе, в оранжевой трубе, белые лошади..
- К тому же, судя по всему терять тебе нечего, - где-то очень далеко бормочет что-то Брэд. Я не понимаю, я ничего не понимаю. Синие лошади, синие лошади, белые кувшинки…

URL
2011-08-28 в 21:55 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
12 февраля 1991 года
В первый раз всегда больно. В первый раз всегда страшно. Но уже некуда отступать, и серые глаза смотрят на тебя пьяно и выжидающе. Уже некуда отступать, и твое тело само подается навстречу осторожным рукам и ласковым поцелуям. Уже некуда отступать, потому сейчас совсем неважно, что тебя прижимают к постели, удерживая твоя запястья стальной хваткой, заставляя подчиниться, заставляя млеть от этого подчинения, стирая в пыль мысль о том, что это неправильно, растворяя тебя в рвущемся на волю желании… И едва тонкие горячие пальцы отпускают твои руки, ты впиваешься в ногтями в худую мальчишескую спину, и зарываешься пальцами в рыжие волосы, целуясь жарко, безумно, глотая чужое частое дыхание и собственный вскрик, когда чужой член начинает погружаться в твое тело. А дальше – только капельки пота на плечах, и странное ощущение жара внутри, сначала жгучего, а теперь - лишающего рассудка, дальше только горячечная гонка за безумием, которого и много, и мало одновременно, так мало, что ты сам подаешься, вырываешься вперед, прежде, чем какая-то ослепительная, сметающая сила заставляет выгнуться тебя дугой.
Потом нестрашно. Даже когда больно - сильно, остро, до крови – иногда вперемешку с лаской, иногда – в чистом виде, без лишних примесей, боль всех оттенков. Сероглазый безумный ошеломляюще красивый мальчишка не спрашивает меня, а проводит по коридорам боли, заставляя любоваться ей, и выжимать по каплям из ее переливающихся кристаллов звенящее, хрустальное удовольствие. А иногда – он ластится, как-то бархатно и бесстыже, и становится нежным – нет, ласковым – нет, что-то другое, и его прикосновения – невесомые, воздушные, мягкие до дурмана, до наркотического экстаза, обволакивающие и невыносимые в своем наслаждении. Его власть сводит с ума, его подчинение – захватывает, но в любом случае – я лишь ведомый, и его игры в покорность – лишь игры, все закончится – я знаю как, да – и это сладко и мучительно – стоя на коленях, щекой на подушке, и обжигающие укусы вперемешку с поцелуями, заставляющими дрожать.
И смуглый темноволосый американец уже давно не снится, вспоминается – да, постоянно, но не снится, не мешает стонать, выгибаться – сейчас, под сильными, тонкими пальцами, и с пересохших покрасневших губ моих слетает совсем другое имя:
- Эд… Еще… Да… Эд…
И мысли нет, чтобы перепутать имена, почти любовь, «почти» - ключевое слово, но все равно – здесь, сейчас, почти – любовь, пьяная, ненормальная, горько-сладкая, самая живая и настоящая из всех возможных.
Все будет потом, и тесный жар чужого тела, и непривычное сперва желание обладать, и перехваченные уже тобой чужие запястья – но не здесь, не сейчас, не с ним. Веди меня, будь со мной, мне это необходимо, довериться, отдаться, не оставляй меня, будь, будь, мое странное болезненное полыхающее счастье.
Потом - спустя год – спустя всю жизнь - двери, распахнутые настежь, и лихорадочный румянец на щеках, и задыхающийся хриплый голос:
- Крис, помоги мне сбежать.
Вот и все, эксперименталка - это конец, страшный и мучительный.
И следующие сутки - рушащийся мир, и страх за него, и страх за себя, и отдача – полная, без остатка, и риск, и отчаяние, свое и чужое.
И мое хриплое «я остаюсь».
- Тебя же убьют!
- Прости, Эд, я не могу…
И пустота, и одиночество, и страх, душащий, парализующий, безысходный. И я мучаюсь, правильно ли я поступил, и когда возвращаюсь к себе, и когда меня сажают в карцер, и когда тащат в лаборатории, и потом – тем более – когда принято решение о моем списании, и я больше ни во что, абсолютно ни во что не верю.
И два конверта в руках у Кроуфорда, когда мы едем в Нюрнберг: в одном – прямой заказ на меня от Старейшин Эсцет, в другом - решение о моей виновности и списании в эксперименталку, я виновен по всем пунктам, я разбил вдребезги всю телепатическую систему Розенкройц, и в документе с десятью подписями и тремя печатями строчки, ровные, одинаковые, безличные:
«Loris Christian Schwarzerd ist schuldig…»
- Можешь подтереть этим приказом задницу, - смеется Кроуфорд, кидая мне на колени уже никому не нужную бумажку, - Старейшины, кстати тебя так и прозвали – Schuldig. Виновник небольшого апокалипсиса в Розенкройц. Ты же просто сделал невозможное, мелкий!
Кроуфорд опять смеется. А у меня перед глазами все двоится, двоится, двоится, и голова кружится так сильно, что хочется вцепиться намертво в кожаную обивку, только что бы никуда меня не занесло…

URL
2011-08-28 в 22:03 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Я открываю глаза. Тяжело и муторно, голова тяжелая, как средневековый утюг. Сны-воспоминания разлетаются неохотно, будто неповоротливые жирные птицы. Сумрачно, в просвете между тучами виднеются пятна догорающего заката. Я осторожно встаю.
Пол ледяной абсолютно. Кроуфорд снял маленькую квартирку в старом доме, сказал, что мы все равно в Берлине не задержимся, поэтому нечего тратить деньги на хоромы. Хоромы, может, и излишни, конечно, но черт побери, можно было снять что-то и поприличнее?
Двери натужено скрипят, я делаю шаг в сырую темноту коридора, и тут же отшатываюсь в ужасе назад. Под черным потолком висит нечто огромное, темное, спеленутое как мумия.
- Еб твою мать! – вырывается у меня непроизвольно. – Мумия под потолком дергается и мычит, у меня на лбу выступает запоздавший холодный пот и тут же из легких вместе с нервной судорожной дрожью выскальзывает вздох облегчения. Это всего навсего Джей. Только какого черта он связанный висит под потолком?!
Двери в гостиную прикрыты, в щель просачивается тусклый желтый свет, слышны голоса, какие-то тени движутся хаотично и встревоженно. Все мне кажется безумным: и февральский дождливый вечер, и темный коридор, в стены которого навечно впитался запах непросыхающего белья, и Джей, подвешенный к потолку, как куколка гигантской чудовищной бабочки, и этот нереальный желтый свет, таящий в себе тревожные тени и пришлые голоса. Я открываю дверь и остолбениваю.
На кресле, черном в зыбком свете ночника, полулежит голый, пьяный в стельку Кроуфорд. Какая-то толстозадая девица отсасывает ему без особого энтузиазма, другая девица, кажется, постройнее, равнодушно взирает на эту сцену, тоскливо попивая из винного бокала коньяк.
- О, тут еще один, - то ли напарнице, то ли самой себе сообщает незанятая делом шлюха. – Хочешь? – кивает она мне, одеревеневшему, вопросительно. А затем кривится скучающе: - А, ну тебя, ты ж маленький еще, видно. Да и не доплатит никто…
Девица смачно зевает. Кроуфорд разлепляет опухшие веки.
- Иди…ид-дди сспать, - он хочет махнуть мне рукой, но рука его не слушается и получается движение, будто Брэд отгоняет невидимых мух. – Идди… Я ..это… П-Приду… Потом. Завтра. Ну идиии, - почти умоляюще стонет он. Стон выходит двусмысленным, то ли американец просит, чтоб я наконец-то смылся, то ли девица взяла совсем глубоко.
Ошеломленный, я закрываю дверь. Иду на ощупь, ослепленный желтым светом, до своей комнаты. Джей извивается под потолком, как червяк на крючке. По сравнению с коридором у меня в комнате еще светло, закат почти дотлел, и вечер за окном окрасился теперь в равномерное сиренево-голубые тона. Внезапно, я понимаю, что дико хочу курить. Заставляю себя выйти из комнаты, пройти по будто вынырнувшему из бредовых снов коридору, не особо мучаясь угрызениями совести, шарюсь в карманах пальто оракула. О, вот и сигареты. А где зажигалка? В другом кармане. Отлично.
Плюнув на все подкуриваю еще в коридоре. Если Кроуфорд дает себе право напиваться до невменяемого состояния, и устраивать оргию – в общей квартире – с какими-то дешевыми шлюхами, то я имею полнейшее право курить где захочу.
Прохожу с сигаретой в комнату, сажусь на подоконник. Привычка Эда.
Воспоминания, будто бультерьер, готовы вцепиться в мой измученный мозг. Но я настолько потрясен увиденным, что на другие эмоции у меня просто физически нет сил. «Ну что такого? – спрашиваю я сам себя, - ну захотел он потрахаться, ну напился, ну с кем не бывает, ну это безопасно, наверное, если он позволил притащить этих баб сюда. Может вообще это штатные шлюхи Эсцет, мало ли, может у них и такое водится?»
Но какая-то детская обида переполняет мое сердце, и не хочет, совершенно не хочет слушать никаких разумных доводов.
А на улице опять начинается дождь.

URL
2011-08-29 в 20:50 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
13 февраля 1991 года
Кроуфорд со стеклянными глазами сидит на кухне и грызет печенье. Выглядит он так, будто по нему потоптался табун лошадей.
- И что это вчера было? – спрашиваю я, заходя на кухню. Интонация вышла на редкость мерзкой и ворчливой.
- А? – Кроуфорд поднимает на меня отечное лицо. От него еще слегка тянет перегаром.
- Вчера, спрашиваю, что было?
- А, ты об этом, - американец механически берет из коробки очередное печенье и остервенением его раскусывает, - проститутки обыкновенные. Две штуки. А что?
А и правда, а что? Но мне так неприятно, так смертельно неприятно, что внутри у меня все переворачивается от гнева и возмущения.
- Мне кажется, - осторожно начинаю я, - что это неправильно. Я лежу, Джей висит под потолком – зачем кстати, а ты, в сопли пьяный, трахаешь каких-то левых баб.
- И что? – Кроуфорд смотрит на меня вопросительно и раздраженно. – Я должен был сидеть рядом с тобой две суток и держать тебя за руку? Или кормить с ложечки Джея, у которого отказали тормоза, и он меня чуть не прирезал, пока я скакал вокруг тебя и смотрел, чтоб у тебя хотя бы крышу не оторвало?
Мне становится не по себе. Ну действительно, какое я имею право в чем-то упрекать Кроуфорда. Он кто мне в конце концов? Начальство прежде всего. А начальство не критикуют, старое, как мир, правило…
- Мне девятнадцать лет, - продолжает зло Кроуфорд, - и я, вот не задача, хочу трахаться. А еще – тупо снять напряжение, потому что у меня в команде вместо боевиков – двое детей с букетом психических расстройств, и пока один валяется в обмороке на кухне, другой пытается эксперимента ради вскрыть себе вены, потому что – о, ужас – его посетила мысль, что он перестал регенерировать. А тем времен Санродзин, вдохновленные твоими невзъебенными талантами и моими организаторскими способностями, отправляют нас через месяц в Токио, в японское отделение фармакологической корпорации Эсцет, кураторами и ревизорами. А я не знаю, как я за месяц приведу вас, разваливающихся на части, в норму! Я понимаю, что говно с тобой случилось, только ты вот сам вляпался в это говно, помни об этом! Я чуть не ебанулся, чтобы вытащить тебя, ты не представляешь, что мне пришлось сделать, на какие ухищрения пойти, на какие интриги, и какие перегрузки дара выдержать, пока я сводил все наихуевейшие вероятности к нормальному результату, я ж чуть не поседел, когда увидел, что ты собираешься сотворить! Но я не добрая фея. Я вытащил тебя, чтоб ты мог работать. Работать – понимаешь ты это слово? Пахать. А не принимать, как должное, что я с тобой нянчусь, как с недоношенным младенцем!
- Ладно, - я чувствую себя неблагодарной скотиной. Но при этом мне дико обидно слышать все эти упреки. – Я соберусь, все будет хорошо. Я восстановлюсь.
- Да ни хуя ты так просто не восстановишься, - досадливо машет рукой Кроуфорд. – Я даю тебе неделю, - он смотрит на меня строго и решительно, - я даю тебе неделю, и ты приложишь все усилия, чтобы действительно выкарабкаться из этой психоделической жопы. То есть ты будешь жрать все лекарства, которые я буду в тебя запихивать, отсыпаться, отъедаться и тренироваться, но только без дара, дай мозгу прийти в себя. Понял меня?
Я пришибленно киваю. Помятый, похмельный Кроуфорд, отчитывающий меня как нашкодившего первоклашку, вызывает во мне сложные переживания. Мне неприятно, мне обидно, я злюсь, я чувствую себя виноватым, мне стыдно. А Брэд разошелся и не собирается останавливаться:
- А еще вам бы не мешало выучить японский. А знаешь, что для этого нужно? – оракул белый от злости, и желваки у него ходят ходуном.
- Много времени, - бурчу я, - и учитель японского.
- Нет, - отрезает Кроуфорд, - для этого нужна машинка типа ненавистной тобой «стрекозы», которая надевается на башку, и информация напрямую поступает в мозг, точнее, записывается на подкорку, изменяя биодинамическую ткань. И Джей вон уже ничего, лопочет что-то, а тебе я даже показывать боюсь эту штуку, с твоей разъебанной психикой.
- «Стрекоза»? Язык на подкорку? Ты шутишь что ли? Это же нереально.
- Еще как реально, - фыркает снисходительно оракул, раздражение понемножку начинает спадать, - ты никогда не задумывался, почему все обитатели Розенкройц, будучи собранными со всего света, так прекрасно говорят по-немецки?
- Ну… - если честно, я правда никогда об этом не думал, - ну, я полагал, может в школе учили…
- Конечно. Особенно та же Лин, дочь итальянской шлюхи, продающей себя за дозу. Она же в школу ни дня не ходила, ни одного иероглифа не знала, даже по-китайски не говорила, только на матерном итальянском, и чуть получше на кантонском.
- На каком?.. – мне кажется, что у меня глаза круглые, как блюдца.
- На гонконгском диалекте, - хмурится Брэд, - или Лекс, который попал в Розенкройц семи лет от роду, или даже я, который учил немецкий в школе, но учить язык в школе – и говорить на нем как на родном – разные вещи.
Кроуфорд встает, достает из шкафчика кофе, ставит на плиту турку.
- Да и твое умение перемещаться со сверхзвуковой скоростью тоже не только плод тренировок Шнайдера, всем нам вкладывают знания по химии, физике, биологии, медицине, корректируют физические способности…
- Я понял, понял. Дай сюда, - я забираю у Кроуфорда турку и вытираю просыпанный кофе. – Хорошо, я сделаю все, что нужно.
Конечно, Брэд прав. Может, не во всем, но в чем конкретно это "не во всем" заключается я так и не могу осязнуть.
Оракул обессиленно плюхается назад на стул. Кажется, душеспасительные беседы сегодня больше уже не состоятся. Цвет лица Кроуфорда приобретает нежный болотистый оттенок.
- Развяжи Джея и спроси, где аспирин, - стонет он, и увидев мое озадаченное выражение лица, отвечает на немой вопрос, - он, думаю, уже в порядке.
- Слушай, что черт возьми произошло с этим берсерком вчера? – по кухне плывет кофейный запах, Кроуфорд продолжает поглощать печенье с целеустремленностью парнокопытного, поедающего траву. Мне кажется, я бы умер от тошноты, если бы так надрался. Но, кажется, Кроуфорда волнует исключительно головная боль и общий похмельный мандраж.
- Ничего… Случаются у него приступы неадеквата.
- Например?
- Потом, - отмахивается Брэд. – Если ты принесешь мне сейчас аспирин, я разрешу тебе промаяться дурью еще лишнюю пару дней. Так что бегом к Джею.
- Да ладно, ладно, - усмехаюсь я, с опаской косясь на оставляемую мной включенную плиту..
Удивительно, но у Брэда хватило душевных сил к моему приходу проследить за кофе. Когда я возвращаюсь с аспирином, в мойке стоят турка и грязная чашка. Сам оракул дремлет, положив голову на сложенные руки.

URL
2011-10-21 в 15:19 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
16 февраля 1991 года
В семь утра меня будит Кроуфорд.
- Поднимайся, у нас работа.
- У нас? – я с трудом разлепляю тяжелые веки. Проклятая «стрекоза», кажется, высасывает из меня все силы. Целыми днями я хожу, как сонная муха.
- А ты думал я так и буду один отдуваться за всю команду?
На американце салатовая футболка с ужасающего вида роботом и мятые льняные штаны. В руке он победно сжимает зубную щетку.
- Ты меньше всего сейчас похож на лидера боевой группы, - со смешком зеваю я, садясь на кровати.
- Извини, а я должен спать в кобуре? – скептически приподнимает бровь оракул, проходя к окну и рывком раздвигая занавески. Ненормальный солнечный свет заливает комнату.
- Прибрался бы хоть, - морщится он, - живешь, как в берлоге.
- На себя посмотри…
- У меня завален рабочий стол, а у тебя даже стола не видно.
- Потому что у меня его нет! – смеюсь я, сползая с постели. Кроуфорд лишь качает снисходительно головой.

- Ну и что мы должны сделать? – доносится с кухни хриплое мяуканье. В первый раз я замечаю, чтобы берсерк вообще за последние дни что-то ел.
- Тебе понравится, - я заворачиваю в кухню. Оракул, уже одетый, в очках, с идеально уложенными волосами и благоухающий ненавязчивым дорогим парфюмом, скучающе косится в газету. Джей ест из огромной кастрюли какие-то хлопья и запивает виноградным соком. Дурдом. Берсерк перехватывает мой охреневший взгляд.
- У нас в доме маленькие тарелки, - лаконично поясняет он. А затем добавляет сердито после паузы: - И нет мяса.
- Кофе, - кивком головы указывает на дымящуюся чашку Кроуфорд, - немного остывший, но пока ты бы варил новый…
- Что?
- Мы бы опоздали.
Я послушно вливаю в себя бурую горьковатую жидкость. «Немного остыл» было преувеличением, напиток еле теплый и горечь оставляет кислое послевкусие.
- И чем мы сегодня занимаемся? – хмурюсь я, не обнаружив на столе ничего съестного, кроме деревянного кроуфордовского печенья.
Оракул замечает мой ищущий взгляд и морщится:
- Поедим после работы. Там недолго: несколько мелких зарвавшихся мафиози. Эти придурки самовольно захапали склад с оружием, считают, что их кинули, и вообще, полны чувства мести и жажды легкой наживы. А оружие непростое, - Кроуфорд наконец-то откладывает газету в сторону, аккуратно перед этим сложив ее в четверо, - оружие там для боевиков Эсцет. Но это уже неважно, их жизни настолько бессмысленны, что никто даже не рассматривал всерьез вероятность, что они могут прикарманить себе этот склад.
- То есть их надо убить? – максимально равнодушно, стараясь скрыть внутреннее напряжение, спрашиваю я. Я никогда не убивал людей. Я вообще никогда не стрелял вне боя. Общее безумие всегда будто смывает кровь с рук и с совести, словно бы ты на войне.
- Нет, надо их накормить манной кашей и подарить по пистолету, - криво усмехается Брэд, - что за вопросы?
- Весело будет, я думаю, - довольно скалится Джей.

Склад как склад. Наверное, самый обычный. Никогда не имел привычки разгуливать по складам с нелегальным оружием.
- Нормальные мафиози сидят в кабинетах, а не прячутся за деревянными ящиками, - шепчу я Кроуфорду, вжавшись в шершавую грязную стену. Тьфу, побелка, мерзость.
- А они и сидят в кабинетах, - так же тихо отвечает мне Брэд и осторожно высовывается из-за угла. Два выстрела взрывают тишину почти мгновенно, в полуметре от меня падает отрекошетившая пуля, из пыльной гулкой темноты доносятся приглушенные хрипы.
- Пошли, - Кроуфорд машет мне рукой, - это последний из охранников. Сигнализация сработала, но с остальными разберется Джей.
- Он…этот охранник… жив? – приглушенно спрашиваю я. Но американец меня не слышит.
- Пошли быстрее, пока они как тараканы не разбежались, - шипит он себе под нос.

Мы торопливо поднимаемся по пыльной бетонной лестнице, наши шаги отдаются в гулкой тишине стрекочущим эхом. На обуви серый цементный налет, между этажами валяются какие-то коробки и ящики, по полу нищенски тянутся ленты рваного полиэтилена.
- Придурки, - смеется Кроуфорд, осторожно приближаясь к коробочной пирамиде. – Иди сюда, слышишь?
Я ничего не слышу, кроме слабого тиканья.
- Взрывчатка?
- Ну. Где логика? А? – Кроуфорду весело. Судя по всему, он радуется легкой работе пикантно приправленной небольшой дозой адреналина. Я ничего не могу сказать про себя. Мне не весело и не страшно. Я просто хочу, чтобы это побыстрее закончилось.
Брэд небрежно пододвигает коробки к краю площадки, таких излишеств как перила здесь, на недостроенном складе, не наблюдается. Американец смотрит вниз и, сыто ухмыльнувшись, пинком отправляет конструкцию в недолгий полет. Кто вскрикивает на мгновение раньше, чем я слышу грохот слабенького взрыва, эхом раскатившегося между пустых стен.
Я, вытянув шею, осторожно смотрю вниз. Дым, кровь, ленивые языки пламени нехотя расползаются, побираясь к ящикам.
- Не боишься, что сейчас все взлетит? - отстраненным голосом спрашиваю я, стараясь не думать о том, как огонь поедает полуживые искалеченные тела.
- Не взлетит. Здесь каждый ящик пропитан антивзрывным составом. Это ж Эсцет. О, клюнула рыбка! – довольно восклицает Кроуфорд, дергая меня за руку. Мне чуть не ударяет в лоб прущий на меня кусок стены. Замаскированные двери. Хитро. Кроуфорд не разделяет моего мнения.
- У Эсцет есть только одно слабое место – любовь к дешевому пафосу, в частности к подобным дверям. – Он стреляет в образующийся проем не раздумывая и не глядя. Я уже почти привык к этим предсмертным вскрикам, но легкая тошнота накатывает всякий раз, когда последние мысли вылетают из простреленной головы. Грузное тело падает на пол с тяжелым шлепком. Жирные, растекающиеся щеки оказываются как раз у носков моих туфель. Жирные, потные щеки. Тело еще хрипло дышит и вздрагивает. Возможно, его чисто теоретически можно спасти.
- Ты уснул?! – Кроуфорд толкает меня в спину, и я спотыкаюсь, и почти падаю на истекающего кровью толстяка. – Быстрее, твою мать! – шипит за спиной оракул. Толстяк загородил собой весь проем.
- Куда быстрее? – огрызаюсь я. – Тут этот лежит. Не мог пристрелить его в другом месте?
- Ну и отлично, двери заблокировал своей тушей, давай, иди вперед.
- Как???
- Ногами, - рычит раздраженно Кроуфорд, отталкивая меня в сторону, бесцеремонно наступая на окровавленную спину. Видать, Брэд попал в живот и пуля прошла навылет. Он исчезает в пыльной темноте, и мне ничего не остается как последовать за ним. Тело еще дышит, вздымаясь отчаянно под моими ногами, и я морщусь от отвращения.
- И вообще, мог и перепрыгнуть, - фыркает оракул, когда я оказываюсь рядом с ним. – С твоими-то способностями.
- Не подумал.
- А надо думать.
Меня мутит от того, что я сам не додумался до такого простого решения. Мозг любезно предоставляет воспоминания о неровно прогибающемся под ногами жирном трясущемся теле. Нет, нет, хватит об этом.
Мы осторожно идем по узкому коридору, превратившись в одно сплошное осязание в это непроглядной беззвучной мгле.
- Что это за место, черт подери? – бормочу я. Не видно абсолютно ничего. Ощущение, будто мы идем с завязанными глазами.
- Так, потайной ход. Можно было бы уже быть на месте, но нам сейчас прямо и направо. Во-первых, там сломан замок, во-вторых, нас там не ждут.
Я пытаюсь посмотреть по сторонам. Сторон просто нет.
- Как ты ориентируешься где здесь прямо, где право? – голос мой как колючая проволока.
- По дару.
Спустя пару минут я врезаюсь Кроуфорду в спину. Он напряженно шебуршит и позвякивает чем-то в темноте. Наконец, сломанный замок скрипуче рычит и я зажмуриваюсь от ослепительного солнечного света.

URL
2011-10-22 в 07:22 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Все, что происходит дальше, лишено и истины и смысла. Ослепительный солнечный полдень. Дорогой паркет. Кожаные кресла. Зайчики на полу. Люди, мне кажется, что здесь неимоверно много людей. На самом деле, вероятно, людей все же немного. У них напряженные спины и распахнутые глаза. Кто-то стреляет – мы просто отходим в сторону. Кто-то лихорадочно палит в нас – и даже мне на пару мгновений становится смешно. Это вам не плясать в автоматных огнях профессиональных стрелков. Кашляют разряженные пистолеты. В глазах людей реальный предсмертный ужас мешается с суеверным.
- Ну-ну,- усмехается Кроуфорд, обводя всех взглядом. В моей голове ошалевше снуют чужие мысли. От осознания, что сейчас все эти люди лихорадочно трепыхаются перед двумя подростками, мне опять становится смешно.
- Что вам нужно, кто вы такие? – истерично взвизгивает кто-то.
- Ну, Эсцет, говорит о чем-нибудь? – Кроуфорд саркастически приподнимает бровь. В глазах людей непонимание, страх и зыбкая надежда. Но одному, видимо, говорит.
- Эсцет – компания, которая нас кинула. Вы вели бизнес, вы…
Он умирает первым. На лице Кроуфорда – ничего.
- Компания. Мы не компания – мы… Да какая разница.
Второй умирает просто потому что попался Кроуфорду на глаза. Третий и четвертый потому что заорали. Пятый – потому что убить все равно нужно всех.
- Там, - оборачивается ко мне Брэд, все так же равнодушно выбирая, в кого выстрелить сейчас, - там, в соседнем кабинете – еще люди. Разберись. И забери документы из сейфа.
Я холодею. Пока я лишь стоял без движения с пистолетом в безвольно опущенной руке.
- Быстрее только, жрать уже хочу, - кривится оракул.
Меня вновь начинает тошнить.

Я простреливаю замок. Кто-то болезненно взвизгивает. Очередной паркет, очередные кожаные кресла, очередные люди. Очередное солнце.
- Пацан?! – выдыхает кто-то, и я стреляю на звук просто потому что нервы натянуты как струна, просто потому что рефлексы, впечатанные в подкорку, требуют отстреливаться на любой шорох, а думать уже потом. Стреляю не глядя, будто огрызаюсь беззлобно, пустой, почти безобидный выстрел. Метнуться в сторону от него бы, и отпрыгнуть на стену, кувыркнуться, к окну – и выстрелить в ответ. И я неосознанно палю в окно через мгновение, звенят осколки, кто-то кричит. Человек, чья вина только в том, что он какого-то ляда очутился здесь, лежит без движения. В противоположной стороне от окна. Он мертв. Люди, чтоб вас всех…
Дальше я стреляю спокойно и уверенно, механически, не думая, не давая себе права думать. Случайно мой взгляд натыкается на собственное отражение в зеркале: худой всклокоченный мальчишка в зеленой толстовке, бледный как полотно. На лице пятна лихорадочного румянца. В бирюзовых шальных глазах – смерть. Тело двигается быстрее, чем я слышу звук выстрела, лишь зелено-рыжий вихрь взметнулся в зеркале на мгновение. Кто-то все-таки решил выстрелить? Оборачиваюсь на звук. Юноша лет двадцати отбросив пистолет в сторону молится, уткнувшись в сомкнутые руки. От него веет страхом, он, как заведенный, повторяет слова молитвы, шепчет что-то о бесах, плачет беззвучно. Я замираю, не в силах стрелять. Все остальные уже мертвы. Пятна засыхающей крови навечно впечатываются в дорогущий паркет.
- Было глупо приходить сюда, - тихо произношу я в пахнущей порохом тишине, и сам пугаюсь звука своего голоса, чужого и охрипшего.
Парень поднимает на меня глаза, круглые от ужаса. Его мысли текут сквозь мой дар, как сквозь сито. Все, что он видит сейчас – гротескный сверхъестественный кошмар, кусок дешевого триллера: мальчик-подросток, заговоренный от пуль, рыжие привидение, несущее смерть.
- Ты человек? – спрашивает он дрожащим голосом. Наш диалог бессмыслен. Я не смогу оставить его в живых, но и убить просто так не могу, а он ищет способ избавиться хотя бы от одного из видов ужаса. И опять эта надежда, это невыносимая, кричащая человеческая надежда, как металлический навязчивый звон в голове.
- Человек, - усмехаюсь я, и взвожу курок. Это нужно прекратить. Иначе я свихнусь.
- Нет, ты не человееек, - мотает исступленно головой парень, и я думаю о том, что он красив и вполне в моем вкусе, и в другой ситуации я бы захотел с ним переспать. Впрочем, он не стал бы спать с подростком. Но есть телепатия… Я вздрагиваю от невесть куда унесшихся мыслей. Парень тянется к пистолету на полу. А что, хорошая идея. Не стрелять, просто заставить застрелиться самому или убить всего-навсего даром, выключить незамысловатый человеческий мозг. За спиной парня – жизнерадостное полуденное солнце, на подоконник садятся воробьи, легкое облако застыло в углу окна. Прекрасная погода сегодня.
Снова дурацкий выстрел, и воробьи взметаются стайкой прочь.
- Меня не задеть вот этим, - кривлюсь я.
«Ты все?» - голос Кроуфорда неожиданно громкий и неприлично довольный. Я думаю, что телепатия – это как-то нечестно.
Последний выстрел в этой комнате. На юном лице скорее удивление, чем страх. Нечестно убивать людей даром, когда есть пистолет. Нечестно, нечестно – крутится у меня в голове.
«Да, все».
«Тогда выходи уже, мы сваливаем».
«Да, сейчас»
На самом деле нечестно – убивать кого-то днем, думается мне. Из зеркала на меня смотрит обычный пятнадцатилетний боевик Розенкройц. В опустевших глазах – равнодушие и легкая скука. Я мотаю головой, и выхожу за дверь.

- Крови не на ком нет? – Спрашивает Кроуфорд, копошась в бардачке. Я оглядываю себя быстрым взглядом.
- Да нет вроде.
- А Джей?
Я оборачиваюсь на берсерка. Да уж, видок у него еще тот, он по уши в крови, даже лицо. Надеюсь он действительно никого не загрыз? Я не смогу есть из одной посуды с существом, знающего вкус чужой крови.
- Дай тряпку, - отвечает за меня берсерк, - лучше мокрую. Кожаные шмотки удобны тем, что их можно просто протереть.
- И то верно, - усмехается оракул бросая на заднее сидение неопределенного цвета тряпку и пачку влажных салфеток. – Ну, раз больше ни на ком крови нет – предлагаю сразу поехать пожрать. А то я сейчас загнусь от голода.
- У нас и без крови видок тот еще, - ворчливо кривлюсь я. На самом деле я не представляю, как Кроуфорд может вообще думать о еде, у меня перед глазами солнечная комната, забитая еще теплыми трупами.
- Причешись, отряхнись и все нормально. Мы же не «Elle Bulli» едем, я так голоден, что согласился бы и на МакДональдс.
- Я хочу мяса, - мяукает берсерк.
При мысли о мясе угомонившаяся было тошнота накатывает с новой силой. Но оракул лишь согласно кивает головой:
- Я тоже хочу нечто более существенной, чем булка с котлетой. Все готовы?
Я отстраненно киваю. Кроуфорд давит на газ.

Я вяло ковыряюсь в тарелке. Кроуфорд глядит на меня неодобрительно.
- Ты чего ничего не ешь?
- Не хочется.
- После того, как на голодный желудок три часа уворачивался от пуль? Не смеши меня. Ешь давай.
- Не хочу.
- Не хочешь или не можешь? – Кроуфорд приближается ко мне и смотрит на меня поверх очков.
- Не хочу.
Берсерк рядом со мной с аппетитом поедает истекающий кровью стейк. Прозрачная кровь размазывается по тарелке. Кровь на полу была совсем другой, вязкой, темной.
- Ты должен научиться убивать, - вздыхает Кроуфорд отстраняясь, - для этого, собственно, я и взял тебя сегодня. А после этого ты не должен распускать нюни и прекращать есть. И так тощий, как из концлагеря.
- Почти угадал, - криво ухмыляюсь я.
- Да ладно тебе, оракул морщится, - мне там тоже досталось, знаешь ли, я же не ною тут. А ты ведешь себя, как блудливая монашка, которая кается ночами и клянется никогда-никогда ничего такого не делать. Хватит уже себя изводить.
- У монашки есть выбор.
- Знаешь что?! – оракул раздраженно ударяет вилкой по столу. – Не можешь работать – катись на все четыре стороны. Я напишу в отчете, что тебя грохнули.
- И получишь от них по полной программе.
- Лучше так, чем ты будешь своими соплями всем ебать мозг.
- Никаких соплей. Просто непривычно.
- Убивать? – Кроуфорд усмехается недоверчиво, - Конечно, непривычно. Особенно после Шнайдеровских тренировок. После отчетов Карна, который дрочил на твои таланты.
- Там были не люди.
- Ах вооот в чем дело…. Разница?
- Не знаю, - я мотаю головой, - просто непривычно. Слишком легко.
- Ничего, будут тебе трудности, - хмыкает снисходительно американец, - уже через месяц, я тебе это гарантирую.
Я неопределенно пожимаю плечами и продолжаю нехотя есть. Я чувствую себя абсолютно разбитым.

URL
2012-01-14 в 20:06 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
14 марта 1991 года
Дни сменяются днями. Берлинские ночи сыры и для кого-то становятся последними. Бесконечные шестерки бесконечных мафиози. Я чувствую себя собакой на полигоне, которую учат брать высокий барьер и учат команде «Фас!». Тренировки, убийства, тяжелые сны, солнечные завтраки, телевизор, Кроуфорд в салатовой футболке сидит у себя, обложившись бумагами. Берсерк в точно такой же, но розовой, вырезает на ножках стула какие-то рунические письмена. Почему-то ему в башку пару дней назад пришло, что он ирландец. Еще я могу курить в гостиной, оракулу на это наплевать. Я даже могу напиваться, оракулу на это тоже плевать. Все кажется бессмысленным и абсурдным. Но ничего не происходит, все повторяется изо дня в день: телевизор, ножи берсерка, заказанная пицца. Мне кажется, что время остановилось или же я сошел с ума.Когда-то в необозримом будущем мы летим в Японию. Больше я не знаю ничего, Кроуфорд молчит как рыба.
У меня сдают нервы, я не выдерживаю.
- Ты говорил, мы летим в страну восходящего солнца в качестве каких-то кураторов?
Оракул не удостаивает меня даже поворотом головы.
- Возможно.
- Поясни.
- Нечего пояснять. Возможно. – Голосом Кроуфорда можно заколачивать гвозди, а невесомой полуусмешкой на губах – травить крыс.
- Хоть объясни, что мы забыли в Японии.
- Работу.
- Какую работу, Кроуфорд?!
Я бесцеремонно плюхаюсь оракулу на стол. Прямо на все его важные бумажки. Нет, ну сколько можно-то строить из меня дурачка? Кроуфорд смотрит на меня поверх очков, как директор школы на второгодника.
- Работа – это вид деятельности, за которую платят деньги.
- Не разговаривай со мной как с умственно отсталым!
- Хм, – оракул разглядывает меня, насмешливо и словно вальяжно.
- Что мы там будем делать? В качестве кого мы все же туда едем? Пока ты тренируешь нас исключительно как рядовых убийц. Что вообще происходит?
- Происходит то, что ты лезешь куда не просят.
- Ах так?! - Я спрыгиваю, бумаги шелястящей рассыпающейся грудой падают на пол. Я наклоняюсь и заглядываю оракулу в глаза. – Ты совсем дебил или как?
- Или как, - ореховые глаза темнеют. - Может выберешь сперва другую манеру общения с начальством?
- Ах начааальство, - тяну я, во мне кипит обида и негодование, - ну извините великодушно, герр Кроуфорд.
- Не паясничай, - оракул хмурится, - хватит.
- Или ты рассказываешь, что происходит…
- Или?
Да уж. Я замолкаю на полуслове. Никаких «или» нет. Ну что я сделаю против Кроуфорда?
- Или я тебя просто заебу.
Кроуфорд насмешливо кривится.
- Ну надеюсь не в прямом смысле.
Я замираю. Я бы не возражал, наверное. Но вот ведь скотина, это был намек вообще на что?!
Я злюсь и думаю слишком громко. Кроуфорд отвечает моим мыслям.
- Это был намек на то, что детскими выкрутасами меня не пронять. Ну и да, с мужиками я тоже не сплю, ты правильно подумал.
- Что я подумал? – краска заливает мои щеки. Надеюсь ничего лишнего этот гад не услышал?
- Ничего, - оракул со смехом откидывется на сидение, - не знаю, что ты там подумал. Но у тебя было такое лицо, будто тебе на башку вылили бутылку пива.
- Ну знаешь! – спорить о работе и степени информированности уже не выходит. Американец устало потирает лицо ладонью.
- Мелкий, послушай, мне пофиг, с кем ты там трахаешься. Можешь на свой счет не принимать. Но выглядел ты забавно.
- Иди к черту, - я отворачиваюсь смущенно, - так какая работа?
- Сложная, - оракул продолжает смеяться. – Слушай, а правда, ты с кем спишь?
- Что?!
Я закашливаюсь. Вопросы, однако!
- А вам, господин начальник, какая печаль? – глумливо ухмыляюсь я.
- Да просто ты ведешь себя то ли как ребенок, то ли как недотраханная девка, я вот понять не могу, - столь же похабно ухмыляется в ответ оракул.
Я не сдерживаюсь, и столь уважаемой начальственной голове прилетает от меня абсолютно несубординированный подзатыльник.
Кроуфорд лишь хватает меня со смехом за руку, и через секунду я оказываюсь вжатым лицом в стол.
- Нехрен спорить с начальством, мелкий, - хохочет американец, ослабляя захват и снисходительно трепля меня по волосам. Горячая ладонь нечаянно касается на пару секунд голой шеи, я пытаюсь приподняться, но не выходит, я чувствую спиной тепло чужого тела, нависающего надо мной, а еще – сквозь двойной слой льна наших домашних штанов – прикосновение чужого члена к моему бедру. У меня распахиваются глаза, и щеки горят будто от ожога, и я на пару мгновений замираю испуганно и послушно. Но оракул ничего даже не замечает, хохочет издевательски и взяв за шкварник заставляет встать.
- Когда пойму, что тебе можно доверять не только, как другу, - обреченно и немного устало вздыхает он, - тогда и поговорим. А пока шуруй отсюда. Можешь, например, пожрать заказать. – Кроуфорд, мельком глянув на меня садится за стол. Я невидящими глазами разглядываю темно-коричневую столешницу. Американец косится на меня и хмыкает озадаченно:
- Ты чего? У тебя лицо будто тебе предложили жениться на семидесятилетней проститутке. Или будто у тебя стоит, а тебе надо читать речь в женском монастыре. Э-эй? – он шутливо пихает меня кулаком в бок. Под майкой шуршит неотрезанная этикетка. Я вздрагиваю когда горячие пальцы грубовато тянут на себя дешевый трикотаж. – Отрежь эту дрянь, шуршит, трет и лишние улики, мелкий, ты что, онемел?
Я перевожу нехотя взгляд на оракула, на смуглом лице снисходительное недоумение.
- Нет, я это… просто… - выдавливаю из себя я.
- Все, проваливай, - смеется оракул, хлопая меня по боку, - выспись, что ли, на себя не похож, пожрать только правда зака..
Но я уже пулей вылетаю из комнаты. Хлопаю дверями и тяжело дыша вглядываюсь в пыльную коридорную мглу. Кровь стучит в висках. Чертова американца хочется убить. А еще у меня правда стоит.

URL
2012-01-14 в 20:12 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
17 марта 1991 года
Тяжелая ладонь ложится на мой затылок, и вкус чужой смазки не вызывает никаких чувств, кроме скуки. Все это сейчас кончится и меня трахнут, вот и все.
Мне четырнадцать, и в бар меня не пустили бы. Меня не пустили бы затем и в клуб, и затем смазливый парень лет двадцати ни за что бы не согласился бы довезти растрепанного подростка с шальным взглядом. По крайней мере бесплатно. Но этот явно не из таких, кто пользуется услугами малолетних хастлеров. Телепатия решает все, и черные тонированные стекла надежно скрывают происходящее – этот мальчишка праздновал сегодня что-то и заскучал, сбежал в клуб, гонимый подростковой экзистенциальной депрессией. Отлично. Вряд ли я ему позволю что-то запомнить, но выглядит он ничего, а у меня недотрах такой, что сперма кипит в ушах. Я отсасываю ему больше для проформы, мне нужна связка с реальностью, и чужой член, маячащий перед глазами – не самый худший вариант. Парень широко разводит ноги, будто сам хочет быть трахнутым, и это тоже не самый худший вариант. Он горячий и тугой, он явно если и спит с парнями – обычно бывает сверху, но сейчас мне это не важно. Сейчас нам это неважно. Он выгибается подо мной, стонет и царапает ногтями обивку кресел, и что мне еще нужно – смуглый, темноволосый смазливый двадцатилетний подросток, и я мстительно оставляю засосы на доверчиво подставляемой шее, главное – не смотреть в глаза, в чужие, ошалевшие, бессмысленные глаза, главное – не лезть в его башку, в его мозг, незащищенный и податливый, как подтаевшее мороженое.
«Человек, человек», - проносится в голове, когда я кончаю. «Человек, человек» - вздрагиваю я, когда он кончает вслед за мной.
Мальчишка засыпает тяжелым насильственным сном, вязким и будто на грани комы. Не страшно. Вряд и я перестарался. Если не помрет – очухается ровно в шесть утра, а если и помрет… - Противная мысль о чужое нелепой смерти натянутой серебряной цепочкой врезается в шею. Нет, - я вскользь окидываю взглядом неподвижное тело, - нет, помереть не должен. Наспех застегиваю помятую рубашку – футболку я так и не нашел, натягиваю спущенные штаны – хорошо, что не разделся до конца, и хорошо, что это я его трахнул, а не наоборот, иначе бы скребущие душу кошки располосовали бы все на хрен. В зеркале заднего вида я вижу уже ставшую почти привычной дикую картинку: рыжие растрепанные волосы, детское лицо, худое тело – а если раздеть, просто костлявое, покрытое тонкой смертоносной вязью железобетонных мускулов с проступающими жилами, и взгляд, дикий, звериный взгляд ледяных глаз, уже почти совсем синих, будто утренняя изморозь скрыла собой прежде сияющий изумруд, и сейчас – только стылая речная вода. И черный омут на самом дне.

20 марта 1991 года
Мы приземляемся в Токио в половине пятого утра.
- Может хоть сейчас скажешь хоть слово? – кривлюсь я безнадежно. Кроуфорд просто пару дней назад сообщил, что в Японию мы наконец-то летим. После чего по-быстрому надрался в сопли, подключив к этому занятию и меня, и берсерка. Надев, правда, предварительно на него ошейник с парализаторами. Утром сообщил время вылета и больше никакой информацией делиться не пожелал.
- Ау! – я дергаю оракула за рукав, при условии что я ему по плечо – выходит совсем по-детски.
- Не в лесу, - Кроуфорд весь как пружина, злой поэтому и хмурый.
- Хватит строить из себя Джеймса Бонда, - огрызаюсь я. – Очки б еще черные нацепил, шпион хренов.
- Заткнись, - американец бросает на меня короткий прожигающий до внутренностей взгляд, - по крайней мере здесь я тебе точно ничего говорить не буду. И хватит скулить над ухом. Здесь я решаю…
- Я член этой команды! – почти бесшумно шиплю я себе под нос. Абсурдность происходящего и неизвестность заставляют мозг буквально кипеть от раздражения.
- Ты член моей команды, - ледяным тоном бросает оракул. – И заруби на своем сопливом носу, только я решаю, что каждому из вас делать, и кому что можно знать. Не вали дружбу и работу в один котел, сколько можно повторять? Это всегда заканчивается плохо.
- Ну хоть за дружбу спасибо, - одновременно и довольно, и озлобленно вздыхаю я. Кроуфорд не реагирует никак.

В номере я раздраженно швыряю рюкзак на диван и с размаху приземляюсь следом. Дорогая кожа обиженно скрипит .
- Надеюсь ты меня не пристрелишь как-нибудь так, по работе, если надо будет?
Кроуфорд спокойно заходит следом, флегматично снимает пальто, кидает небрежно на ближайшее кресло, дорогой кашемировый шарф летит следом.
- Слышишь меня, а? – угасшее было в аэропорту раздражение во мне сейчас полыхает гудящим пламенем.
- Нет, - оракул вытаскивает запонки из манжетов, расслабляет галстук, открывает дверцу бара и скептически разглядывает пахнущую алкоголем, забитую бутылками сладкую мглу.
- Все ты слышал, - морщусь я, - ну а что, прочитаешь потом прочувственную речь, положишь какой-нибудь сдохший цветок, скажешь «ну мы же все равно остались друзьями».
- Для тебе специально могу и свежий найти. По дружбе, - недобро кривится оракул.
- Да ладно, не стоит таких жертв, еще рабочее время тратить поди придется.
- Заткнись.
Я поднимаю глаза, американец нависает надо мной темной глыбой, пугающей и призрачной в хилом свете рассованных по углам желтых ламп.
- Хрен, - нервно сглотнув пытаюсь бравировать я. Но во мне все сжимается в комок, от Кроуфорда исходит сила, животная, жестокая, едва-едва сдерживаемая сила, которая вот-вот вырвется наружу сквозь старательно разрушаемые мной заграждения. Но и пасовать мне надоело.
- Вот как? – На смуглом лице лежит тень, и я могу лишь догадаться, что по губам скользнула знакомая ядовитая полуусмешка.
- Объясни, черт побери. Хватит держать меня за марионетку.
- Сперва у нас дела, а потом уже долгие вкрадчивые беседы, идет? – уже откровенно улыбается Кроуфорд.
- Нет.
- Да. – Улыбка исчезает столь же стремительно, как и появилась пару мгновений назад. – Да, потому что у нас нет сейчас времени, а рассказывать долго, - внезапно совсем миролюбиво добавляет оракул.
- Ты скотина.
- Знаю, - усмехается он. Тяжелая ладонь опускается на мой затылок, и я вздрагиваю от неожиданности и от нахлынувших ассоциаций и недавних воспоминаний. Привычный жест: Брэд треплет меня по волосам, как будто я его любимая собака или старший сын. Или и то, и другое, судя по обращению.
- Мелкий, не бойся показывать зубы, - совсем уж тепло смеется где-то под потолком Брэд, - иначе тебе хана. Пить-то что будешь?
- Не боишься, что за грызу, - скалюсь я, игнорируя последний вопрос.
- Меня? Да никогда! – со смехом отстраняется оракул, а затем победно поднимает над головой бутылку какого-то очередного дорогого пойла, - Я ведь лучший лидер всех времен и народов!
Накопившаяся злость мгновенно улетучивается, и я устало прислоняюсь щекой к спинке дивана.
- Знаешь, иногда ощущение, что четырнадцать здесь не мне, -тихо вздыхаю я, но Кроуфорд уже разливает что-то по бокалам и меня не слышит. Лицо у него довольное донельзя.

URL
2012-01-28 в 19:04 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
21 марта 1991 года
Лифт, поворот, коридор, люди с папками, кто в белых халатах, кто в военной форме Эсцет, белый люминесцентный свет, захлопнутые пасти хромированных дверей, в воздухе запах лекарств и средства для мытья полов, еще один лифт проглатывает нас, чтобы выплюнуть на другом этаже, в обезличенно-пошлый дорогой холл, весь в мраморе и красном дереве, и кожа японцев-охранников кажется еще более желтой в ярком свете дорогих ламп.
Секретарша-европейка, худая и по-американски улыбчивая, вытягивается в струнку, но во взгляде водянистых глаз недоверие и насмешка – привычная болезнь приближенных к императору шавок. Кроуфорд даже не смотрит на нее.
- Господа, вам стоит…
- Нам стоит войти, - огрызыfюсь в полусмешке я, вслед за оракулом перешагивая лакированный порог. Берсерк тенью проскальзывает следом.
- Добрый вечер, господин Фудзимия.
- Добрый вечер. Проходите, садитесь.
У Моримото Фудзимии европейские манеры и японская мимика. То есть полное отсутствие оной. Впрочем, Кроуфорд со мной не согласен, не умея читать мысли, он прекрасно умеет читать лица. Даже в Японии.
- Я знаю, что в Генеральном Управлении вам дали хорошую характеристику, даже Санродзин хорошо отзывались о вас, - Моримото Фудзимия осторожно касается подушечками пальцев трех, сложенных друг на друга, папок. – И у меня нет оснований не доверять Старейшинам. Но вы молоды, и опыта работы у вас маловато, господин Кроуфорд, а у ваших подчиненных он отсутствует вовсе. Парочка заказных убийств не в счет. У вас хорошие паранормальные способности, у некоторых – даже редкие, – Фудзимия окидывает скользящим взглядом меня и Джея, - но сможете ли вы хорошо проявить себя как разведка и как охрана?
- Охрана? – Кроуфорд недоверчиво приподнимает бровь.
- Видите ли, - господин Фудзимия задумчиво продолжает поглаживать пальцами корешок верхней папки, - с тех пор, как я посылал запрос в Генеральное Управление, ситуация несколько изменилась, мой сын…
- Господин Фудзимия, - Кроуфорд перебивает сурового японца, сознание которого мгновенно вспыхивает на мгновение праведным негодованием, - прошу великодушно простить, что перебил вас, - смягчает ситуацию Кроуфорд, - но я вынужден доложить, что нас прислало не Генеральное управление, нас прислало ведомство Санродзин, так как моя команда работает под непосредственным началом Старейшин. И наша задача заключается прежде всего в решении любых проблем фармакологической корпорации Эсцет. Если же вам требуется охрана – Генеральное управление пришлет вам телохранителей.
- Значит, в Санродзин не нашли никого опытнее для слежки за мной? Даже несколько обидно, - японец высокомерно и презрительно приподнимает подбородок и поводит головой из стороны в сторону, будто ему давит воротник.
- Я боюсь вы не поняли меня, - прищуривается оракул.
- Я понял вас прекрасно, молодые люди. Вы не первые и не последние, кого присылают здесь вынюхивать и шпионить, объясняя все это на бумаге контрольным сбором данных. Но одна проблема, все контролирующие группы, тем не менее, прежде всего подчиняются фармакологическому ведомству, так что вы бы уняли спесь…
Фудзимия похож на сытого кота, перед носом которого бегают маленькие мышата, «молокосос и двое детей, - разглядывает он нас, - плохо, видимо идут дела у Эсцет, маленькие наглые гайдзины, дрянь, один другого хуже», - думает он, и щурится вызывающе в мою сторону. Знает, что я слышу его. Кажется, я погорячился насчет его манер.
- Приказываю вам выслушать меня, - перебивает зарвавшегося японца оракул.
- Что, простите вы сказали? – лицо главы фармакологической корпорации Эсцет вытягивается, и от вспыхнувшей злости кажется дрожит воздух. Кроуфорд невозмутим, как камень.
- Мы кураторы, а не шестерки-контрольники, - чеканит он, - и ваша обязанность во всем подчиняться нам и предоставлять нам любую информацию о действиях корпорации, а также в вашу обязанность… - американец делает паузу, - входит максимальная почтительность к нам, глубокоуважаемый господин Фудзимия.
Тяжелая тишина повисает в воздухе. Лицо Моримото Фудзимии слишком неподвижно, чтобы быть бесстрастным, его сознание дрожит алыми всполохами, и он изо всех сил напрягает силу воли, чтоб унять дрожь в побелевших пальцах.
- То есть, - холодно разглядывает нас японец, - если я вас правильно понял, вы не переходите в мое подчинение?
- Вы правильно поняли. Мы подчиняемся исключительно Старейшинам. Именно поэтому, даже если, по вашему мнению, мы окажемся неподходящими работниками, вы не сможете отстранить нас от работы, пока нас не отзовут Старейшины. Я не хочу, что бы вы подумали, будто я хочу задеть ваши чувства, господин Фудзимия. – Кроуфорд улыбается мягкой улыбкой победителя, - я просто проясняю ситуацию во избежание дальнейших возможных недоразумений…
- Ах, оставьте, - японец величественно взмахивает рукой, приказывая замолчать. Он не имеет права на подобные приказы, но все его эмоции сейчас похожи на кучку разметанных ветром петушиных перьев, и Кроуфорд замолкает на полуслове, с интересом склонив голову на бок.
- Я прекрасно знаю устав, молодые люди. Я стою во главе фармакологической корпорации Эсцет уже двадцать лет. Я просто перепутал. – Интонации Фудзимии покровительственные и снисходительные одновременно. Но он смущен, раздавлен, если бы он не держал себя в руках, у него сейчас покраснели бы раздутые от важности щеки, и пот выступил бы на лбу. А еще я знаю, что он нас не ставит выше мусорной кучи, как бы не складывались дела – мы для него лишь кучка малолетних невоспитанных гайдзинов. Этим знанием я вновь спешу поделиться с Кроуфордом. Просто, на всякий случай. Оракул смеется мысленно моим словам.
- Просто именно сегодня, - продолжает японец, - из Генерального Управления должны были прислать запрашиваемых мной боевиков. Вас же я прошу великодушно простить меня за мою ошибку, - господин Фудзимия выходит из-за стола и кланяется нам. Очень вежливо. Очень по-японски. Очень по-японски господин Фудзимия полон презрения к не к месту свалившемся ему на голову наблюдателям от Санродзин. По сути – мы его начальство. От нас зависит очень-очень многое. Но, соблюдая формальности, Фулзимия не считает должным хотя бы попытаться скрыть от куратора-телепата свое истинное отношение к происходящему. Впрочем, как ни ему знать, что это бессмысленно.
- Допуск к архивам, – приказывает оракул игнорируя все эти реверансы. – К работе мы приступаем завтра, но с частью документов я бы хотел ознакомиться сегодня.
- Карточки доступа вам выдадут в отделе охраны на первом этаже.
Теперь японец старательно пытается закрыться от меня, конечно же у него ничего не выходит. Настолько не справиться с эмоциями перед телепатом? Позооор, - и я злорадно подкидываю ему в голову эту въедливую мыслишку.
- Благодарю вас, господин Фудзимия, - кивком головы холодно кланяется оракул, - надеюсь мы все же сработаемся с вами.
- Было приятно побеседовать, - в пояс клаяняется нам Моримото Фудзимия, и в этом глубоком поклоне – презрение и издевка.
- До скорой встречи.
И мы выходим, по-военному развернувшись на каблуках.

- Мудак, - Кроуфорд не считает нужным понизить голос, когда мы выходим из кабинета.
- Редкостный, - японец не понравился мне абсолютно и категорически. К тому же у него во взгляде было что-то смахивающее на взгляд Шнайдера: самодовольная безграничная жестокость. – Он смотрел на нас с таким презрением, - возмущаюсь я.
- Да плевать я хотел на презрение, - Кроуфорд нажимает на слишком залапанную для такого места кнопку лифта, - он мудак по призванию. Он, не обладая даже намеками на дар, умудрился получить по наследству это место. Эти лаборатории принадлежали давным-давно еще Розенкройц, и во главе их стоял гениальный и совершенно, как и все гении, двинутый ученый по имени… тьфу, не помню, ну в общем тоже какой-то там Фудзимия. Он вел всю научную работу, его сын – экономист – вел дела. После отделения Эсцет лаборатория отошла нашим нынешним работодателям. Ученый прожил долгую и счастливую жзнь, чего не скажешь о его сыне, который стал понемногу подворовывать. Эсцет быстро решили эту проблему и поставили на место зарвавшегося воришки уже его собственного сынка, внука того гения рода человеческого, этого индюка Моримото. Но, видимо, отцовский опыт ничему не научил нашего подопечного, - Кроуфорд язвительно кривится, - здесь какая-то темная история продуктами исследований, с финансированием исследований, с черным рынком органов. По документам все чисто, но на деле – какие-то странные вещи стали происходить в Японии… Какие-то темные дела проворачивает Фудзимия, судя по всему. Поэтому и мудак. Это хуже, чем кусать руку, которая тебя кормит. Это равносильно тому, что отрезать стропы парашюта, когда висишь в воздухе.
- Ну, тогда он не мудак, а идиот.
- Не знаю, не знаю, - качает головой Кроуфорд. – Моримото не глуп, нужно выяснить во первых, что здесь происходит, а во вторых, почему это все происходит…
- Ты не хочешь все же поделиться со мной хотя бы большей частью информации? – абсолютно безнадежно уже вопрошаю я.
- Дома, все дома. Клянусь.
- Ну смотри, - я хлопаю оракула по плечу. Берсерк размеренно и равнодушно сопит нам в спины.

URL
2012-01-28 в 19:13 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Ну так расскажешь о нем, нет? – я плюхаюсь на диван с банкой пива. Кроуфорд, обложившись пухлыми папками, лениво листает одну из них.
- Да по сути нечего рассказывать…
- О нет, Брэд!.. – я мученически поднимаю глаза к потолку, - только…
- Ему сорок два года, - перебивает меня оракул, - у него двое детей, жена, периодически меняющиеся любовницы и латентная склонность к гомосексуализму. Впрочем, по-моему, как и всех японцев. Интересный момент, что он расист, со своей колокольни разумеется. Он люто ненавидит всех гайдзинов, причем с детства. Приказ жениться на метиске – полуяпонке-полу…польке, кажется, - любви к иностранцам не добавил, собственно, и секретаршу-американку он держит только для того, чтоб над ней измываться.
- Обычно секретарш держат в качестве любовниц, а не мальчиков для битья, - усмехаюсь я, прихлебывая пиво.
- Ну, одно другому не мешает. – Кроуфорд откладывает бумаги и тоже идет к холодильнику, - помимо того, что он глава фармакологической корпорации Эсцет, у него есть официальный бизнес – он банкир, владеет половиной банков Японии, есть, конечно и неофициальный – оружие, наркотики, и прочая муть, что идет только через черный рынок, но этот бизнес куда более подконтролен Эсцет, нежели официальный, банки Эсцет интересуют мало, они и так правят третью мира и деньги этой трети так же принадлежат им, со всеми, собственно, банками, включая национальные. Хотя Япония – территория конфликта, Критикер и Эсцет глотки готовы грызть друг другу за эту страну, слишком много здесь светлых голов. Но и на криминальные махинации Эсцет смотрят сквозь пальцы, чего не скажешь об исследовательских разработках. А господин Моримото Фудзимия как раз подозревается в утечке информации, причем не куда-нибудь, а в Критикер, а это, как сам понимаешь, чревато крупными неприятностями… Да, еще ходят слухи, что этот придурок ставит эксперименты на собственных детях, впрочем для работников подобных сфер это не редкость, все они по-своему одержимы. Санродзин интересует другое, вот-вот мы должны были получить абсолютно новый реагент интерлейкина, который бы превращал людей в паранормов. Это же бомба, это новое слово в расстановке сил!
- И что?
- И ничего. Проект свернули, сказали, что результаты неудовлетворительные.
- Ну знаешь, бывает, - пожимаю плечами я, - разве у великолепных Эсцет не бывает промахов.
- Нет! – отрезает Кроуфорд, излишне эмоционально, будто его задели за живое, - у Эсцет не бывает отрицательных результатов, даже самый идиотский результат – результат, ни одна идея не пропадает даром, ни одна даже самая мелкая мыслишка у какого-нибудь семнадцатилетнего лаборанта. Для этого и существуют контрольники, за которых нас принял сегодня этот пингвин. Эсцет не Криткер, которые тоже гонятся за новым реагентом и не жалеют ни лабораторий, ни материала для того, что бы прийти к финишу первыми. Но у них ничего не выходит, все же они выросли из преступного синдиката, а не из кучки ученых-фанатиков, обласканных правиительством, и дельцов-авантюристов. Поэтому Такатори Рэйдзи душу дьяволу бы продал за любые разработки! – Кроуфорд хлопает ладонью по столу и щеки у него горят, - если бы только эта самая душа у него была! И если мы сойдем за дьвола, и он все же решит продаться нам…
- На кой ляд? – я правда ничего не понимаю, - Если у Критикер нет ничего…
- Да откуда мы знаем?! – глаза у Кроуфорда бешеные и бездонные, я видел уже этот взгляд, давным-давно, прошлым летом, у Кроцника. – У Такатори есть сынок, который занимается генетическими экспериментами, а у сынка есть давняя любовница, и вот то, что делает эта бабенка меня сейчас интересует даже больше чем индюк Фудзимия. К тому же тогда можно будет от лица Санродзин манипулировать Критикер, пока не пронюхает старый лис Сайдзё…
- Это еще что за зверь? – я открываю новую банку, пена лениво пузырится , так и не решаясь расплескаться.
- Глава клана Такатори. Глава Критикер. Ему сто лет в обед, но он настолько не доверяет ни внукам, ни сыновьям, что до сих пор никому не передал права на владение трети мира. Ждет, старая лисица, ждееет, - голос Кроуфорда становится мягким и злым одновременно, ему интересно, ему весело.
- Так с проектом что? – я пытаюсь вернуться к изначальной теме, молчавший два месяца Кроуфорд теперь пытается – по ощущениям – вывалить на мою голову все, что ему удалось узнать. А узнать ему, судя по всему, удалось не меньше трех томов всемирной энциклопедии этого идиотского трехцветного мира.
- А с проектом ничего, - кривится оракул, - свернули. И это была главная ошибка Фудзимии. Эсцет заинтересовались, что за фигня происходит и Старейшины направили нас, кураторами. Если Фудзимия просто налажал – ему дадут по шее, изобьют, напугают, выкрадут детей, напугают еще сильнее, вернут его детсад целым и невредимым и оставят работать дальше, до первой помарки. Но если что серьезное… Дай бог ему отделаться пулей.
У меня голова от всего этого идет кругом.
- Ну его к черту, Брэд, все, на сегодня с меня хватит. Ты сказал, работаем завтра?
- Ну.
- Ну так давай сегодня просто в карты поиграем или сходим куда.
- Да тебя ж никуда не пустят, - снисходительно смеется оракул, но в его глазах уже пляшут веселые огоньки.
- А кто здесь телепат, м? – в ответ смеюсь я.
- Тогда марш переодеваться, и ну его все действительно к черту! – хохочет Брэд, и я ловлю себя на мысли, что мне сейчас очень-очень хорошо. - Только учти,тебе придется влезть в доверие к Рану Фудзимия.
- Это его сын?
- Да. И чур меня, чтоб я еще раз увидел это привидение. У детей нашего приятеля весьма специфическая внешность.
- А что с ними не так?
- Увидишь, - ржет Кроуфорд. - Все, тебе пятнадцать минут на сборы.
Я пулей срываюсь с места.
- Телепат...- довольно мурлычет оракул себе под нос.

URL
2012-02-26 в 10:34 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
4 апреля 1991 года
Первые учебные дни в японской школе выдались суматошнее, чем я предполагал. Может быть, потому что я не отнесся всерьез к этой учебе, и смешная бюрократическая возня с документами вызывала у меня лишь недоумение, может быть, потому что после занятий я не бегу вприпрыжку домой делать уроки, смотреть телек и дрочить, стыдливо вслушиваясь в звуки за дверью, меня просто где-нибудь по дороге к дому забирает Кроуфорд, и мы едем работать: впрочем, что убийства, что переговоры, что пыльные архивы одинаково не вызывают у меня особого энтузиазма. Все кажется искусственным, пластилиновым, все происходит не со мной. Необходимость ходить в школу вместе с толпой обыкновенных примитивных школьников хорошего настроения тоже не добавляет. А еще я не высыпаюсь. Все бесит.
- Кроуфорд, я здесь три дня, но эта школа меня уже заебала до самых печенок. А еще сегодня задали на завтра какую-то муть. Да, и еще немецкий, представляешь? – меня разбирает легкий нервный смех.
Я развалившись сижу на переднем сидении Кроуфордовского служебного авто, пока тот тщательно поправляет зеркала заднего вида.
- Верю, - усмехается оракул краешками губ, - но ты знаешь, в этой школе учится сынок нашего подследственного. Найди его, подружись с ним, папочка должен быть совершенно не в курсе, так что поработай немножко над его детской головой.
- Это скууучно, - я подкуриваю сигарету, - к тому же мне придется рано или поздно прийти в гости к новому другу. Его отец будет счастлив, не находишь?
- Поработай и над мозгом папаши.
- Поработай ты, а? – я лениво вылезаю из автомобиля, потому что у Кроуфорда случился припадок педантизма, и сейчас он тщательно протирает фланелевой тряпочкой и без того безупречно чистые стекла. – Телепатия это круто, Брэд, но ее применения вне условий боя требует хоть какой-то продуманной концепции поведения, да и в условиях боя – тоже. Ты же предлагаешь просто запудрить всем мозги, это не выход.
- Иногда – да.
- Лаконичный Кроуфорд? Значит опять в твоей гениальной голове случился дефицит идей?
- Иногда – это правда выход, - американец косится на меня из-под очков, - я думаю. Порой это случается с людьми, представляешь? А ты когда нервничаешь – становишься невыносим. Начни уже следить за своей привычкой наезжать на все, что движется, стоит тебе почувствовать неуверенность.
- Мне нужен план действий, а ты вынуждаешь меня играть в слепую!
- Будет тебе план действий! – оракул садится за руль и раздраженно отбрасывает на заднее сидение смятый кусок ткани, - гораздо раньше, чем ты соизволишь донести свою задницу до кабинета директора и раздобыть мне личное дело Фудзимии Рана, и уж тем более до того, как вы станете вместе гонять мяч и делиться друг с другом низкопробным порно.
- Когда ты не знаешь, что делать дальше – ты тоже невыносим, - одновременно примирительно и глумливо усмехаюсь я, - что у нас сегодня по плану?
- Какая-то чертовщина в пригороде, судя по предчувствиям. Судя по документам – просто скучная, хоть и страстная беседа с одним якудза. И дар молчит, как назло.
Я вновь плюхаюсь на переднее сидение.
- В общем, как обычно, заедем только поесть сперва, идет?
- Времени нет, - американец досадливо косится на часы, - могу предложить пару гамбургеров по дороге.
- Не страшно, я давно не ел ничего из твоей национальной кухни.
- Иди к черту! – беззлобно огрызается Брэд.

URL
2012-02-26 в 10:45 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Говорят, хуже нет, чем ждать и догонять. Про догонять ничего плохого не скажу, а вот ждать… Апрель разливается по ночным улицам черной тяжелой водой. В темноте вода похожа на нефть. Цветные бензиновые пятна в лужах лишь усиливают ощущение. Я стою, прислонившись к машине и жду, затаившись, как зверь: пока тихо, ни шагов, ни выстрелов, ни голосов. Пригород. Вдалеке – какая-то заправка. Скучно. Где-то визгливым лаем заходится какая-то собачонка, и я вздрагиваю от резкого звука. Тьфу ты, черт. Я зеваю, курю, смотрю на часы. Стрелки ленятся, и будто бы кряхтят старчески, переползая от одного деления к следующему. Время превратилось в вязкое желе. И только сердце бьется глухо и быстро, я помню слова Кроуфорда о какой-то грядущей чертовщине…
Брэд и Джей ушли час назад, освещаемые тусклым светом лампочек безликой подворотни, и скрылись за поворотом. Целый час тишины. Целый час безрезультативной сосредоточенности. Неизвестность выматывает, заставляет нервничать, напряженно вглядываться в темноту… Телефон, выданный оракулом для связи с разнообразным начальством и просто на всякий случай, тренькает в кармане, заставляя меня подобраться как перед прыжком. Кому еще я понадобился именно сейчас? Кроуфорд? Почему не мысленно, а по телефону?
- Шульдих, - голос в трубке тихий и неразборчивый, не узнать. – Ставь щиты, смотри по сторонам, будь осторожен, а я поста…
Что-то грохочет на заднем плане подозрительно похожее на выстрел, и в трубке остаются лишь зудящие гудки.
- Какой, блин, я тебе Шульдих, - раздраженно кладу в телефон в карман. Сердце сжимается в комок. На душе неприятно и муторно. Нервы и без того натянуты как струна, а этот грохот еще по телефону, и шепот Кроуфорда… Я стараюсь не думать об этом, просто потому что нельзя отвлекаться на страх. В конце концов, он тоже тренировался в Розенкройц, и просто так ему не навредить. Тишина становится вокруг звенящей и густой. Я начинаю отсчитывать секунды. Один, два… Дар отметает все лишнее, заставляя сосредоточиться на звуках, запахах и мыслях. Три, четыре. Воздух густой и тяжелый, земля шершавая, и тянет, тянет вниз. Кровь бежит по венам ритмично и горячо. Пять, шесть. Ничего не происходит. Семь.. Восемь.. Девять..
Твою ж мать! Я не встречал такого раньше. Панический ужас скручивает меня мгновенно, парализует, заставляет терять контроль. Я реагирую на вторжение в разум скорее на рефлексах, не давая чужой силе дотронутся до щитов. Рвется ментальная ткань, мгновенно, остро, и чье-то сознание рассыпается в пыль, пока какой-то человек у меня под ногами держится за лицо и мотает головой… А я не могу даже сделать глоток воздуха, настолько мне страшно. Пули свистят над ухом, заставляя тело метнуться в сторону, автомобильное стекло ссыпается на бетон. Вокруг меня снуют серые тени, их скорость примерно равна моей, и сила их дара, складываясь, явно превосходит мою. Щиты прогибаются, как алюминиевый лист, по которому долбят молотком, и я зажмуриваюсь, чтобы ухнуть с головой в ослепляющий огонь, рожденный моим мозгом, чтобы увидеть как корчатся в этом огне, чужие мысли, похожие на бумажных червячков. Но стоит сжечь дотла разум одних, как из мглы ночи, из тьмы дара появляются все новые и новые существа, вгрызающиеся в мой разум, как бешеная собака в трепыхающееся тело. Выстрел обжигает плечо, заставляя меня ошибиться на мгновение, и щиты гудят, трескаются, сминаются в бесформенный комок. Со злости я бью в ответ с утроенной силой, стараясь не думать о перегрузках, о подкатывающий к горлу тошноте, о дикой панике, которая рвется наружу, как джин из бутылки.
- Брэд! – зову я мысленно, задыхаясь, дар хлещет из меня кипящим маслом, но разум мой уже превращается в ментальный фарш, шиты треснули, и фоном начинают звучать мысли заправщика, девчонки-официантки в придорожном кафе за поворотом, раздраженный внутренний бубнеж проституток, стоящих метрах в пятистах метрах отсюда. Любое касание болезненно, а ментальные удары похожи на ожоги. Я не выдержу долго в таком режиме, а напавших на меня все больше и больше. Пора сваливать отсюда к чертям.
-Брэд! - Вместо ответа я слышу вдалеке отчаянную стрельбу. Еще одна пуля срезает пуговицу на рукаве, оставляя полоску тлеющей шерсти. Увернулся. Не задели. Стреляю вокруг себя не целясь, паника все не унимается и глушит разум, я не встревал еще в подобные переделки один.
- Брэд!!!
Тишина. Я умудряюсь попадать в кого-то, только потому что они облепили меня плотным кольцом. На их лицах – какие-то жуткие маски. Я стреляю, не в силах отвести взгляд от этих нарисованным масочных лиц, меня хватает лишь на то, чтобы уворачиваться на пуль.
- Брэд!
Тишина. В ответ – плотная мысленная тишина, будто Кроуфорда нет вовсе, хуже, будто его и не существовало никогда. Как же вас я ненавижу, чертовы твари! Я злюсь, и эта злость – будто бензин, выплеснутый в почти потухший костер. Дар ожил, загудел, заполыхал с новой силой, превратился в инстинкт. И это значит только одно – я превысил свой лимит, сейчас силы кончатся – и я просто рухну, как тогда, в Розенкройц, в ночь, когда сбежал Эд. Я не понимаю, что творю, я просто вдруг падаю в это пестрое вязкое болото, и словно тонким лезвием режу чужие мысли на прозрачные пласты, не даю микроскопическим червячкам чужих нейронов опознать друг друга, не даю сбесившимся нервным импульсам найти адресата. Я помню, патроны на исходе. Я должен справиться только с помощью дара. Уже будто кровью истекающего из меня дара. Сдохните, твари!
- Брэээд!!!
Я подхватываю чужие мысли, «беру на поводок», и от перенапряжения у меня подкашиваются ноги, но это последний шанс – сколько вас здесь, придурки? Двадцать? Пятьдесят? Сто? Неважно. Будто удар мачете по обугленным черным веткам, лавина чужого дара бурящим потоком пенится у меня в голове, чужая единая боль – как вой сирен, и дрожь, дрожь во всем теле…
А потом наступает тишина.
Я еще не верю, что все кончилось. Я стою у машины, по мне колотит дождь: злые холодные капли практически вгрызаются в кожу. Где же этот гребаный оракул?!
- Брэд!!!
По земле течет грязная весенняя вода, она смешивается с кровью, и кажется мне сейчас гигантским чудовищем, которое тянет ко мне свои окровавленные щупальца. В голове проносятся мысли этих людей, нет, не людей, уже почти трупов, лежащими тряпками на земле…
А Кроуфорд не отвечает. И я, еще под наркозом миновавшей опасности, начинаю вспоминать, когда последний раз я слышал такое монотонное, пугающее беззвучие. В ночь, когда почти умерла Сильвия Лин.

URL
2012-02-26 в 10:54 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Еще с Розенкройц я знаю, что самое мерзкое – это тишина. Такая некогда желанная, тишина превратилась за эти полтора года в самый громкий сигнал тревоги. Тишина – это паника, это опасность, это смерть. Нет ничего на свете страшнее тишины. Я уже не пытаюсь даже дозваться Кроуфорда, дар аварийно мигает красным, требуя срочной подзарядки. Наугад зову мысленно Джея, но это все равно что пытаться мысленно поговорить со столом, браковки на то и браковки, что плохо управляемы даже с помощью дара. Я не уверен даже, что у этого искусственного существа есть мозг, может он воспринимает мир вообще через другие органы.Трижды обруганная тишина. Телефон молчит.
Белое приведение медленно выплывает из темноты и я рефлекторно хватаюсь за пистолет.
- Крис…
Голос Кроуфорда, как эхо, и я не могу не сдержать вздох облегчения.
- Крис… Они сзади… Уходить… Надо…
Обрывистые слова мешаются с хрипом, бежевый костюм оракула стал красно-бурым от крови, под левой ключицей расползается бордовое сырое пятно.
- Твою мать, что происходит?! – я успеваю за полсекунды до того, как Кроуфорд, споткнувшись, начинает падать.
- Я.. Не зна-ю. – Он горячий как раскаленная плита, жар. Руки мгновенно становятся липкими от крови. Американец смотрит на меня не мигая и взгляд у него становится все более и более мутным.
- Ты попал под автомат?! – у меня губы сохнут, и предательски дрожат руки. Черт его знает, сколько пуль нашел на свою шкуру этот придурок, и какие ранения у него вообще. – Бронежилет носить не пробовал?! Регенераторы в кармане? Ну?
- Кончились. Жилет… прострелили…Джей… Сейчас будет… Парализуй его, затащи в машину, я… в … порядке.
- Я вижу!
Я подтаскиваю оракула к автомобилю, он уже не стоит на ногах, он тяжелый, будто гранитный шкаф, и мы пару раз падаем в дождевую окровавленную грязь. Я пристегиваю его ремнем безопасности как можно крепче, все, что сейчас выдает в оракуле живого человека – хриплое дыхание.
- До дома доживешь?
- Разумеется.
Слабая измученная усмешка. Я подкуриваю сигарету дрожащими пальцами - все равно делать нечего, надо дождаться Джея - и напряженно вглядываюсь в вязкую мглу. Тысячу раз ты был прав, Лекс. Американец – действительно чертов авантюрист. Сигаретный дым ускоряет пульс, но успокаивает разум. Где этот Джей, чтоб его черти взяли?
Берсерк выпрыгивает будто ниоткуда, летящий на землю клубок перед самым приземлением становится человекоподобным существом, тоже окровавленным, но судя по всему не раненым.
- Джей, в машину! – пытаюсь скомандовать я, но берсерк лишь скалится и урчит, и хохочет, как бешеная гиена.
- В машину!
- Не командуй, - глухо воет существо, медленно двигаясь в мою сторону. Желтые глаза не выражают ничего.
Серая тень мелькает справа от меня, и прежде чем я успеваю отпрянуть, берсерк материализуется рядом со мной, голыми руками сминая в бесформенную массу то, что только что было человеком, паранормом, нечистью, не знаю. Кровь фонтаном бьет из разодранных артерий, я понимаю, что меня сейчас начнет тошнить. Джей довольно урчит:
- Их еще много… Очень много… Убить всех… надо убить…
Пора с этим заканчивать. Я чувствую надвигающуюся, как лавина, опасность. Вряд ли один берсерк сможет справиться с тем, что сейчас попробует нас будто каток впечатать в асфальт. Я щелкаю парализатором. Затаскивая Джея в машину я думаю о том, что автомобиль будет дешевле поменять, нежели отмыть.

Я всего пару раз сидел за рулем. Сейчас это значения не имеет. Мы несемся по безлюдной ночной трассе и я рассыпаю по сторонам остатки дара, как рис на свадьбу, нам сейчас только с дорожными службами не хватало бы проблем. Голова Кроуфорда мотается из стороны в сторону - едва я надавил на газ, как он рухнул в глубокий тяжелый обморок. Господи, только бы довезти его живым! Берсерк на заднем плане недовольно порыкивал, парализованный адской электроникой на себе, а теперь притих, и в зеркале заднего вида я вижу его злые пустые глаза. Мерзкая ночь.
Через неведомое количество миль я останавливаю машину.
- Что случилось? – внезапная неподвижность, видимо, ошеломила не только меня – я все еще лихорадочно цепляюсь за руль, пытаясь выровнять дыхание. Руки дрожат, и перед глазами пляшут цветные круги. Если я поведу дальше в таком состоянии – мы очень быстро приедем в ближайший кювет, или вообще скатимся с обрыва.
- Мел-кий… Что случилось? – голос Кроуфорда все так же тих и слаб, но дыхание, кажется, стало ровнее.
- Подожди немного… Сейчас… У меня перегрузка… Дай пять минут, хорошо?
Какие к черту пять минут, мне бы прийти в себя к утру, но кто мне будет стабилизировать дар? Кроуфорд судя по всему напичкан пулями и остаток ночи обещает быть веселым: сначала операционная, а потом вой Кроуфорда от регенераторов. Сколько же их придется вколоть? Какая вообще дозировка при ранениях опасных для жизни? Эти у нас всегда занимались Эд и Си.
- Открой машину.
- Что?
Оракул бледен как полотно. Я вижу как он лихорадочно облизывает пересохшие губы.
- Машину, я сказал открой. И отстегни меня уже!
- Ты бредешь что ли? – я не собираюсь слушаться сейчас этого идиота, каким бы хоть трижды начальником он мне ни был.
- Я не брежу, открой машину немедленно. – Ореховые глаза кажутся черными из-за расширенных зрачков, хотя возможно дело в отсутствии света, приглушенный свет фар не в счет.
- Ты же сейчас хрипел здесь без сознания, какого черта ты хочешь?
Дальше происходит то, чего я меньше всего жду – американец слишком быстро для смертельно раненого человека выхватывает пистолет и направляет на меня.
- Будешь дальше спорить?
- Ты рехнулся?!
- Да открой машину, блядь!
Скорее больше от злости, чем от страха, я щелкаю кнопкой ремня безопасности, и открываю заблокированную дверцу.
- Ну, доволен?
- Почти.
Мне кажется, американец пытается выйти из машины, но судя по всему остатки своих сил он истратил на то, чтоб помахать перед моим носом «Береттой». Морщась от боли, он свешивается с сидения, и я слышу характерные звуки. Судя по всему до одури тошнит здесь не только меня.

URL
2012-02-26 в 11:07 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Через полчаса оракул наконец-то возвращается в сидячее положение, обессиленно растекаясь по автомобильному креслу.
- Тебя, что, укачало? Или сотряс? – язвительно кривлюсь я. Я все еще зол на попытку напугать меня оружием, да и американец, судя по всему, умирать пока не собирается. По крайней мере, ближайшие несколько часов.
- Отъебись.
- У меня щиты слетели между прочим нахер, что за чертовщина там произошла?
- Мелкий, мне дико хуево. Отъебись, а? – американец напряженно сглатывает.
Я все же решаю прояснить окончательно степень выживаемости этого ублюдка, а потом уже думать, въебать ему сейчас за все хорошее, или сначала вернуть в рабочее состояние, а потом уже въебать.
- Сколько у тебя ранений? Только честно?
- Одно. Они начали стрелять какой-то дрянью, простреливающей бронь. Сквозное, кости задело, конечно, но это фигня, бывало и хуже.
- А что ж тебя тогда так колбасит-то, а?! – взрываюсь я, - Что, блядь, вообще происходит? Ты же подохнуть собирался еще час назад.
- Мелкий… - голос у оракула холоден, как снег, - я поправлю тебя щиты, я стабилизирую тебя уже сегодня, только ко всем чертям отъебись сейчас от меня, а? И поехали уже, здесь небезопасно, я чувствую
- А посмотреть?
- Отъебись! – рявкает американец, и неожиданно, закатив глаза, вновь теряет сознание.
- Хоть бы за пистолет извинился, идиот, - бурчу я себе под нос, давя на газ. От злости даже будто бы чуть меньше тошнит.

Машину приходится останавливать еще несколько раз, едва американец приходит в себя. После первого раза он опять бухается в обморок, после второго с распухших губ слетает слабое:
- Спасибо тебе, мелкий.
- Не за что.
Хороший автомобиль. Плавно идет. Лучше бы, правда, меня швыряло бы, как в расхристанном грузовике, хоть бы не так сильно тошнило. Но блевать на пару при каждой остановке – это уже перебор.
- Если я тебя напугал, извини.
- Ты меня не напугал, ты меня разозлил, это нормально вообще угрожать напарнику огнестрельным оружием?!
- Что? – Кроуфорд смотрит непонимающе, - а, ты про это? Да я не о том, да и патронов там нет, внимательней надо быть, салага.
- Я тебе что? Эмпат-старшекурсник? Или рентген?
- А по мне невидно, что я ушел в рукопашную? Ты часто убиваешь людей голыми руками, когда в кармане лежит заряженный пистолет?
- Я.. – мне хочется сказать, что я вообще нечасто кого-то убивал, и уж тем более голыми руками. Но я затыкаюсь. Наверное, американец в чем-то прав. Нашел только вот время читать нотации, ага, после того, как я спас его величественную задницу.
- Я должен был тебя предупредить и не ставить такие прочные дополнительные щиты, но я боялся, что они тогда взорвут мне мозг, я понадеялся, что ты справишься, - продолжает слабо шептать оракул.
- Что за бред ты несешь?
- Ты справился.
- Какие еще дополнительные щиты?
- Потом, - отмахивается Брэд, и дыхание его вновь срывается на хрип.
- Ты точно в порядке? – и злость, и тревога, и страх ушли, уступив место усталости и беспокойству, как всегда бывает, когда возвращаешься домой после переделки. Сейчас почти все просто и понятно: драка, бой, небольшие ранения, все обошлось – ну, круто, вполне. Не считая, правда того, что мы по ходу провалили задание, и что с американцем творится какая-то неебическая фигня.
- Да в порядке я… Только вот… Никому не говори в общем, не должно было этого быть…
- Да кому я скажу? И вообще, ты о чем?
- Тормозни, - почти беззвучно бормочет оракул, и я опять послушно сворачиваю на край дороги.
Оракул кашляет в темноту, а я положив подбородок на руль, равнодушно разглядываю ночное небо, даже немного звезд видно, ну надо же. А. Лекс говорил, что иногда надо смотреть на небо, чтоб совсем не чирикнуться в этом аду. И тут меня словно тяжелым камнем ударяют по голове. Точно же, Лекс. Подслушанный разговор незадолго да их с Кроуфродом выпуска. Ебать, этого еще только не хватало!
- Брэд, - осторожно и еще неверяще спрашиваю я, американец как раз хлопает автомобильной дверцей, и прислоняется лбом к холодному стеклу.
- Что?
- У тебя что, фаза стабилизации так и не завершена?
- Отъебись. – Который раз за сегодня повторяет оракул. Но я вижу, как заходили ходуном желваки. Автомобиль вновь срывается в мглу, и я вздыхаю устало, покрепче вцепляясь в руль, чтобы не дрожали лихорадочно влажные от слабости руки. Когда мы уже приедем домой, когда уже закончится эта дурацкая ночь? А теперь у Кроуфорда еще и дестабилизация, судя по всему, отлично, ну просто отлично, я считаю. Лучше просто некуда. Блядь.

Конечно, Кроуфорд приврал насчет только одной ранения.
- Слушай, тебе никогда не говорили, что не вытащив сперва пули, регенераторы используют только последние дебилы?
- А тебе никогда не приходилось чувствовать необыкновенную потребность выжить, после того, как по тебе прошлись автоматным огнем?
- Миновало.
- Ну вот и заткнись.
Я осторожно сшиваю края очередной раны рассасывающимися нитками.
- Тебе больше нельзя вкалывать эту дрянь, печень сдохнет.
- Не пори чушь. Мне нужно еще работать. Я знаю свой лимит.
- Сильвия тоже знала… - начинаю сгоряча я, и тут же замолкаю.
- А что с ней? – лицо оракула бесстрастно, но я чувствую как он напрягся.
- Полгода назад она подорвалась на мине.
- И что? – кажется температура тела Кроуфорда мгновенно упала на градус.
- И ничего. – Я понимаю, что это жестоко, но американца отчего-то хочется заставить позлиться, подергаться. Что это? Месть за сегодня? Или просто ревность? Или обида за Лин, которую я так и запомнил, лежащую на мраморном полу, грязную, избитую, измученную. Что ж ты не забрал ее к себе, раз у тебя руки холодеют, услышав в какое дерьмо вляпалась твоя девочка? Да ты даже не встретился с ней!
- Чего молчишь? – ах, нервничает, да?
- Ничего, говорю, - я пожимаю плечами, - знаешь, Кроуфорд, как умирают люди? – кожа оракула покрывается холодным липким потом. – А знаешь, как они воскресают? И сколько надо вколоть ускоренных регенераторов, чтобы из кучи мяса и костей вновь собрать – за минуты – нормального, живого человека, даже без шрамов, потому что какой-то ваш гребаный предсказательный узел еще не прошел? А знаешь, какая жуть в это время творится в мозгу у того, кто только что умер, а теперь возвращается назад?
Я завелся и сам не знаю почему. А Кроуфорд лишь вздыхает облегченно, и улыбается краешками губ.
- Ты что-то говорил про лимит регенераторов.
- Так вот, они не действуют больше на неё!
Улыбка сползает с лица Кроуфорда. Больше - никаких признаков того, что ему есть хоть какое-то до этого дело.
А я думаю, что у меня с Лин уже своя история, и может быть, даже более личная, чем была у них с Брэдом. Не дай бог, не дай бог никому, пройти через то, что выпало нам.

- Это были Критикер, наемники, - Кроуфорд лениво потягивает виски, по привычке вытянувшись на ковре.
- Ты уверен, что тебе сейчас можно пить? - игнорируя информацию о Критикер, вопрошаю я Брэда.
- Абсолютно. – Кроуфорд лениво жмурится от яркого верхнего света, и лениво потягивается, как огромный кот. Регенераторы залечили раны, а алкоголь расслабил тело и разум, и теперь оракул – в одних только светлых домашних брюках, без рубашки, смуглый и гибкий – выглядит скорее как юноша с обложки какого-нибудь глянцевого гей-издания или просто как дорогая игрушка какого-нибудь денежного мешка. А может это мой измотанный адреналином и недотрахом организм услужливо подсовывает мне неприличные мысли. Сложно представить, что я пару часов назад вытаскивал из этого абсолютно идеального тела окровавленные пули. Лишь под левой ключицей розовеет небольшой шрам. Хочется коснуться его языком, и почувствовать, как задрожит тело от прикосновения к еще болезненно-чувствительной коже. Я трясу головой, чтобы сбросить наваждение.
- Критикер пользуются услугами наемников?
- Критикер пользуется любыми услугами. Помимо кучи разнообразных отделов, у них есть отдельный штат наемников, обычно из бездарных паранормов из Розенкройц, чаще всего списанные за какие-то отклонения дара, стоят они в разы дешевле, чем выпускники, да их и не жалко, зато они выполняет ту работу, на которую неспособны обычные люди. Например, атака даром – мощная штука, сегодня они взяли количеством.
- И качеством, Брэд.
- Что?
- Ты не телепат, ты не чувствуешь это так. А я почувствовал, среди них было достаточно… Сильных паранормов.
- Всякое бывает, - пожимает плечами Брэд, - также тебе стоит знать о такой штуке, как усилители дара.Официально Критикер не признает существование таких препаратов, но эта одна из немногих их успешных лабораторных разработок, и де-факто – о ней знают все. Другое дело, что последствия применения никому до сих пор неизвестны… В общем, это сейчас не так важно. Важно другое, какого черта Критикер решили показать зубы? Убить нас они бы не смогли, да и вряд ли бы стали – это ж прямое разжигание конфликта, учитывая, что инициаторами были они. Скорее хотели просто отпугнуть и в лучшем случае обезвредить. И заодно проверить, на что мы способны. Проверка удалась, мы уложили втроем кучу народу.
Последняя фраза меня коробит, но я решаю не вступать со своей совестью в этические дискуссии.
- Хорошо, что мы ушли, - продолжает вещать Кроуфорд, голос его становится все более мягким и низким, он понемного пьянеет, да и спать хочется всем на исходе этой дикой ночи, - мы показали зубы, но проявили слабость, нас будут опасаться, но при этом будут недооценивать…
Американец лениво приподнимается на локтях, и наливает себе в стакан новый порцию вискаря.
- А кто-то себя, кажется, переоценил… - бурчу я себе под нос, но Кроуфорд меня, конечно же, не слышит.

URL
2012-02-26 в 11:18 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
5 апреля 1991 года
Дар-то мне оракул поправил, и себе тоже, что-что, а стабилизатор из него хороший. Даже берсерк после такой бойни-то не буянил и не шумел, и вообще, после того, как сняли ошейник, вел себя до неприличия прилично. Только вот противная мысль о том, что девятнадцатилетний авантюрист-алкоголик с незрелым даром – немного не та кандидатура на роль ведущего куратора фармакологической корпорации Эсцет, полночи не давала мне покоя. Я, как и Лекс, о сих пор не понимаю, как он это все провернул. И я не понимаю, какими это последствиями рискует обернуться. Даже ударенному на всю голову психу Эду я, наверное, доверял больше. Может, потому что Эд не держал меня неделями в неведении, не указывал мне на место, не называл меня мелким. Не подставлялся никогда… так. Невесть откуда взявшаяся мысль о Кроцнике по укоренившейся традиции начинает отравлять меня изнутри, мгновенно мутирую в убийственно тяжелую хандру. Я зажмуриваюсь, что бы не поддаться мерзкому разрушительному чувству, но не помогает, я знаю, что я скучаю, очень сильно скучаю и боюсь даже думать о том, как он и где… Перед тем, как окончательно отрубиться хоть на пару часов, перед глазами выплывает фантасмагорическая картина: Кроуфорд и Эд, голые по пояс, целуются, прижимаясь к друг другу, это ощущается столь правильным, а выглядит столь абсурдно, что я, так ничего и не поняв, окончательно проваливаюсь в глубины сна.

Боже, за что?!
Будильник звенит мерзко и настойчиво. Ошеломляюще-жизнерадостное солнце просачивается сквозь жалюзи. Я долго и непонимающе разглядываю циферблат, прежде, чем до меня допирает, на кой ляд эта хреновина звенит в семь утра, а не в девять, как обычно. Мне же опять идти в школу, черт побери.
На улице я сталкиваюсь с берсерком, который с флегматичным усердием отмывает заляпанный кровью автомобильный салон. Не могу сказать, что у него выходит плохо. Судя по его довольной морде, это действие даже доставляет ему некоторое удовольствие. Кроуфорд в шортах, зато в теплой толстовке, сидит у крошечного пруда, и с умиротворенным выражением лица поедает персики, листая какую-то книгу. Убийцы, боевики, кураторы. Ага. Американец видит меня, и радостно машет рукой:
- После школы зайди в магазин, купи зубную пасту и пластырь.
Я молча киваю головой. Дурдом. А может, это я просто какой-то неправильный?

В школе душно, чисто и слишком светло. Одинаковые черноволосые дети сосредоточенно слушают учителя, измывающегося над моим родным языком. Мы все ровесники, странно это осознавать. Вот сидит девочка, короткостриженная и в чем-то забавная, под белой школьной рубашкой нет даже намека на грудь, в темноте можно было бы в два счета принять за пацана, если б не исходящие от нее волны вселенской любви к «Hello, kitty», учителю немецкого и – совсем чуть-чуть к белобрысому герою неведомого мне аниме. Вон другая, длинноволосая и в очках, она уминает на перемене по два обеда сразу, я видел. Она хочет стать физиком, а еще она стыдится того, что мастурбирует. Перед ней сидит хмурый мальчик с некрасиво пухлыми губами, он любит футбол. Позади меня существо неопределенного пола – судя по наличию брюк, а не юбки, все же мальчик – хочет быть писателем, съездить летом в Европу и переспать там с грудастой блондинкой, старше его на десять лет. То, что существо тайком увлекается дешевым порно, понятно становится и без телепатии.
Учитель меня не спрашивает. То ли дает привыкнуть, то ли у него хватает ума не лезть со своими тупыми вопросами непосредственно к носителю языка. А может Кроуфорд, представившейся всем моим старшим братом и опекуном, дал насчет меня какие-то указания. За окном ветер качает макушки можжевельника, в классе пахнет скукой, упрямством, подростковым недотрахом и кислым молоком. Тоска такая, что хочется удавиться.
- Прошу прощения, сенсей, мне нехорошо. Можно выйти?
Насколько это было вежливо, я не знаю, на всякий случай требую мысленно разрешения – но это однозначно лучше, чем подправлять мозг еще куче людей. Было б что править там, с другой стороны.
Подкуриваю прямо на крыльце школы. Жарко и возвращаться не хочется. В кармане пикает телефон.
- Крис, ты занят?
- Вообще-то я в школе.
- А какого черта ты тогда берешь трубку?
- Отпросился с урока и безнравственно курю прямо на крыльце школы. Если кто скажет мне хоть слово – рискует до конца жизни испражняться в больничную утку.
- Надеюсь, ты в школе хотя бы без оружия? – хохочет на том конце Кроуфорд. Он всегда умеет в нужный момент посмеяться так, что у меня не остается сил злится или изводить себя мрачными мыслями.
- Докуривай и выходи за ворота, я сейчас тебя заберу.Со школой договорюсь, не бойся.
- Да я и не боюсь.
- Не сомневаюсь.
Отлично. Значит срочная работа. Это, конечно, паршиво, но все равно лучше так, чем бесполезно тратить время, протирая штаны в классе. О вчерашнем я стараюсь не думать.

URL
2012-02-26 в 12:25 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Влезь в доверие к младшему Фудзимии, хватит тянуть кота за яйца, я не даром запихнул тебя в эту школу.
- Да я его даже не видел!
- Значит плохо работаешь. – Кроуфорд ловит мой презрительный взгляд, - Ничего, сегодня познакомитесь, я думаю. И если после этого ты продолжишь отлынивать – мигом перейдешь у меня на низший воспитательный уровень.
- Это как?
- Никаких сигарет и бухла.
- Кроуфорд, да ты прям гений воспитательской мысли, - не могу не усмехнуться я.
Оракул мой сарказм пропускает мимо ушей.
- Заедем домой, оденься поприличней.
- Ты что, Брэд, школьная форма – это моя любимая одежда, - я продолжаю свои неудачные попытки съязвить, настроение, и без того никакое, катится к абсолютному нулю.
- Вечером наденешь, если захочешь, лыбится оракул.
- Если прикажешь, - ворчу я себе под нос, отворачиваясь к окну.

Вечером, после гигантстких залов токийского представительства Эсцет, приемная в доме Фудзимии кажется норой землеройки, которую дети из хулиганства напичкали игрушечной мебелью. Я лениво листаю какой-то журнальчик, Кроуфорд дремлет, сложив руки на груди.
- Ну и на кой ляд мы приперлись домой к этому тупице? – мысленно дергаю я оракула.
- Блин. Предупреждать надо! Я уснул!
- А техника безопасности?
- А доверие к тебе? – язвительными интонациями Кроуфорда можно пытать, как ему это удается-то, ну?
- А ты мне уже доверяешь?
- А что, не надо? – американец смотрит на меня поверх очков и улыбается своей фирменной улыбкой. Злость улетучивается почти сразу. – К этому тупице мы пришли, потому что всеми уважаемый банкир Фудзимия Моримото снизошел до того, чтобы его молодой американский партнер по бизнесу изложил свою просьбу в его домашнем кабинете. Это официальная версия происходящего, глазами нашей невинной овечки Моримото, разумеется.
- Неофициальная же звучит, как «этот мудила выебывается на пустом месте».
- Ну, если в общих чертах – то в целом да, - хохочет Кроуфорд, и его смех, даже мысленный заставляет меня улыбнуться.
- Он думает, - продолжает Кроуфорд, - что он здесь на своей территории. Но за закрытыми дверями очень удобно беседовать, не скрывая за лживыми масками своих искренних намерений.
Я присвистываю вслух, Кроуфорд смотрит на меня удивленно.
- Да ты поэт, Брэдли.
- Поработай с мое с этой нацией… Да и просто с Санродзитн, будь они не ладны, - ругнувшись на каком-то непонятном мне языке, украдкой зевает оракул.
Двери в приемную распахиваются и хмурый секретарь лет тридцати, не больше, безэмоционально и глубоко поклонившись, все-таки объявляет о том, как нам несказанно повезло:
- Господин Фудзимия может принять вас.

Едва все двери за спиной закрываются, Кроуфорд глубоко поклонившись, без всяких дальнейших приветствий и реверансов тихо задает один-единственный вопрос, и от интонаций этого обычно столь мягкого голоса, даже у меня по спине ползут неприятные мурашки.
- Мне бы хотелось поинтересоваться лично у Вас, господин Фудзимия, каким таким образом засекреченные разработки Критикер попали Вам в руки?
Я стою в дверях и абсолютно неприлично улыбаюсь, предвкушая занятный спектакль с Кроуфордом и Фудзимией в главной роли. Оракул решил поиграть. Оракул начал издалека, в надежде найти что-нибудь интересное. А мне – мне просто скучно, а еще я думаю о том, что Фудзимия Моримото – просто козел.
- Крис, поскучай за дверью, я думаю на этот вопрос мне могут ответить и без твоего вмешательства.
Я непонимающе смотрю на Кроуфорда, но тот лишь глазами указывает на дверь.
- Я полагаю, - оракул вновь поворачивается к Фудзимии, - что наша беседа и так обещает быть крайне занимательной, но мой младший брат… - Кроуфорд делает эффектную паузу, - может заскучать, пока мы с вами, как взрослые люди, будем обсуждать наши дела. Не будете ли вы так любезны устроить для моего младшего друга небольшую чайную церемонию. Я слышал, Ваша дочь…
- Моя дочь слишком молода для того, что бы оказать должное почтение гостью, - не моргнув глазам отклоняет японец просьбу Кроуфорда. – Впрочем… - японец задумывается, будто принимает самое важное решение в свой жизни, - так и быть, я полагаю мой сын сможет должным образом проявить гостеприимство, а с чайной церемонией вполне справится служанка, - уже почти не скрывая раздражения зло сглатывает Фудзимия, и набирает нужный номер, чтобы отдать приказ.
«Главное, понравься ему и разговори, любой ценой, в башку все же не лезь пока, черт его знает, может у него защита», - скороговоркой мысленно мне выдает Кроуфорд. Я послушно возвращаюсь в приемную.

URL
2012-02-26 в 12:44 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Конечно, это все разведка, все зарегистрировано, подписи-печати, тьфу, - Кроуфорд решил разнообразить свой вечерний досуг и теперь пьет не виски, а апельсиновый сок, методично отжимая себе по стакану в десять минут. В честь этого вечера «а-ля здоровой образ жизни» я сижу на неудобном табурете, обхватив колени руками. Я смертельно устал и хочу спать.
- Он ведет себя, как последний выебистый урод, но что-то тут нечисто. Будто бы он специально разыгрывает перед нами спектакль, надеется, что мы что-нибудь да упустим, пока будем беситься.
- Но он правда же бесит!
- Да ну его к черту, - американец закуривает сигарету и подходит к окну, идея здорового образа жизни видимо все же не про нас. – Я еще не поддавался на это дешевое шоу. Хотя въебать хочется, я согласен, - тяжелый вздох. - У него все гладко, Крис, подчистил все, что мог, если было, что подчищать, конечно. Не докопаться. А надо бы. И дочку прячет.
- Кроуфорд, Фудзимия явно что-то скрывает, и защита у него какая-то хитрожопая в голове стоит – если глубже лезть упираешься, я уже видел, но дочка-то тут причем? Ей лет десять всего лишь, я для нее почти взрослый дядька, это только в Розенкройц в десять уже гоняют по полигону, учат делать трепанацию черепа, трахают по темным углам и пытают в лабораториях. В обычном мире девочка десяти лет – тем более такого положения – не должна в одного прислуживать какому-то пятнадцатилетнему подростку сомнительной наружности, при этом еще и телепату, будь он хоть трижды начальник твоему отцу, о чем она, конечно же, не знает.
- Так-то оно так, только хрен я поверю в это, Крис… Мне нужна эта девчонка, она на домашнем обучении, ее почти никто никогда не видел, кроме особо близких друзей Фудзимии и его соседей. Через брата это сделать будет проще.
- Да что ты докопался до этого мальчишки? Ну пообщался я с ним, с приветом немного, и все, пацан как пацан.
- Ха, и как тебе кстати первое зрительное впечатление о нем?
Я вспоминаю младшего Фудзимию, и тихонько закашливаюсь.
- Впечатляюще.
- О! Другого слова и не подобрать. А его-то отец и не прячет при этом, и вообще похоже сына недолюбливает. В общем, пацана держи на привязи, к девчонке подберись, заодно посмотри осторожно у него в голове – может что найдешь, но ловушки могут быть, так что осторожнее. Проблем не будет? – Кроуфорд протягивает мне стакан с соком.
Я делаю удивленные глаза.
- Это что, награда за успешно выполненную работу или ты понял, что нарушаешь гармонию мироздания, когда пожираешь апельсины в одиночку.
- Скорее второе, – привычная ухмылка, - вот что, умник, я тебе как старший товарищ настоятельно советую потрахаться.
- Господи, Брэд, ты опять за свое! Ты просто двинут над сексе, - я издаю мучительный стон, - опять скажешь, что я веду себя как истеричка, ребенок, белый кролик с раздвоением личности, что ты там еще придумаешь?
- Голосую за девицу с пмс, - хмыкает удовлетворенно оракул, доставая из морозилки пиццу. – Ну, либо у тебя весенняя депрессия, обусловленная акклиматизацией и необходимостью ходить в школу. После Розенкройц это выглядит мягко говоря, неправдоподобно.
- То есть, не сканает? – мне то ли обидно, то ли весело. Не хочу я трахаться просто так, но и Кроуфорд прав, работать, когда сперма кипит в ушах, невозможно. Эх, Брэдли, Брэдли, вот если бы с тобой…
- Не сканает. – Довольно лыбится оракул. – Хотя можно предположить, что у тебя просто на редкость мерзкий характер, что к слову сказать, стало проявляться еще в детстве.
- Брэд, ты достал, заткнись.
- Ну никакого уважения к старшим, - смеется Кроуфорд, ставя мне под нос тарелку с пиццей, - в угол тебя, что ли поставить? – Он по привычке треплет меня по волосам, верный признак, что Брэд в хорошем настроении. Приятная, но какая-то снисходительная и унизительная ласка.
- Я ему понравился, между прочим, судя по всему. Рану этому, - мрачно бурчу я, прихлебывая сок.
- О боги, ну только не с ним, жить с малолетним пидорасом еще полбеды, но малолетнего педофила моя психика не переживет.
Я хочу сказать Кроуфорду, что хочу его убить, но останавливаюсь. Он и сам это знает. И судя по хитрющему взгляду, он абсолютно доволен этим фактом.

URL
2012-07-19 в 23:25 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
19 апреля 1991 года
Я, конечно, безмерно рад свои коммуникативным талантам, но такого результата я не ожидал. Сынок Фудзимии ходит за мной по пятам. И это то еще испытание для нервной системы. Угловатый, костлявый мальчишка, на голову выше всех своих сверстников. У него мало друзей, его все чураются. Я тоже шарахнулся сперва от этого маленького приведения с внешностью готической куклы. Круглая как мяч голова, жесткий ежик черных волос, скуластое вытянутое лицо – и огромные раскосые глаза цвета выцветших фиалок да нездорово бледная, алебастровая кожа. Вы видели хоть раз японского мальчика за час обгорающего до волдырей на весеннем солнце? Природа – видимо не без помощи какой-нибудь химии - сыграла злую шутку, стасовав японско-какие-то-там гены будто бы наугад. Дочери господина Фудзимии повезло больше, девочка как девочка, и если не приглядываться, можно и не заметить, что темные, как ночь, глаза на самом деле темно-серого цвета.
- Кристиан-сан… - робко лепечет это инопланетное существо, он только что с тренировки, по коже цвета альбомного листа медленно стекают прозрачные капли. – Кристиан-сан, вы оставили у нас дома вашу книгу. Ран кланяется и протягивает на вытянутых паучьих ручках потрепанный дешевый романчик. В приемной у старшего Фудзимии в пору свихнуться со скуки, кичливая тварь постоянно вынуждает нас ждать. Вот и приходится таскать с собой всякую дребедень.
- Спасибо, - усмехаюсь я забирая книжку. Ох, черт, кажется надо было двумя руками брать? Или нет? Тьфу, вечно не помню. Впрочем, перед кем мне тут метать бисер? Перед этим лупоглазым анорексиком? Почему-то больше всего вымораживает меня цвет глаз, и так какого-то запредельного цвета, а уж в сочетании со всеми остальными девайсами…
- И вам я тоже кажусь уродцем? – неожиданно прямо спрашивает мальчишка, и со всем по-отцовски надменно поджимает губы. Мне показалось – или на дне светлых глаз вспыхнула злоба?
- С чего ты решил? Или Вы решили? Или как правильно? – окончательно капитулирую я перед японским этикетом. Я его старше, но он сын известного банкира, а я в его глазах просто пришей-пристебай к такому же пришей-пристебай Кроуфорду, который осмелился вести с его влиятельным отцом какие-то дела. А на деле – это мальчишка для меня ноль, пустое место, сын человека, которому я вчера, сорвавшись, чуть не прострелил башку, так он меня заебал. Конечно, я бы этого не сделал. Но вышло эффектно.
- А меня все считают каким-то странным, - невозмутимо пожимает плечами мальчик, и смотрят так же снисходительно. И куда только делась эта почтительная застенчивость. Судя по всему мальчишка, как и его отец, не ставит гайдзинов в развитии выше обезьяны.
- У тебя правда… своеобразная внешность, - усмехаюсь я, не находя слов. Только бы не поссориться с мальчишкой. А я ведь уже искренне поверил, что он хочет со мной общаться. - Ничего, вырастешь, станешь красивым, - успокаивающе улыбаюсь я.
Ложь, скорее всего. Хотя черт его знает. Я просто не представляю как из этого куклоподобного создания может вырасти человек, взрослый мужчина
- Вы вот очень красивый.- Мальчик смотрит на меня не мигая, я боюсь, если честно, этого взгляда, холодного, гипнотизирующего, я даже в голову не лезу к этому ребенку, не из-за предупреждения Кроуфорда, нет, просто я не в силах перестать заглядывать в эту сиреневую пустоту. – Вы похожи на кицунэ.
Я закашливаюсь. Ну спасибо. Во-первых, интересные у мальчика каноны красоты, во-вторых мне от Эда хватило сравнений с лисами.
- Это ты похож на кицунэ, - хрипло докашливаю я. Черт с ним, с этикетом. Мальчишка тоже ведет себя, мягко говоря, по-хамски. Юный самурай, бля. Фиолетовые глаза сверлят меня маленькими буравчиками. Я начинаю нервно улыбаться. - Можно тебя попросить, не смотри на меня больше так, не мигая. А то правда ощущение, что ты кто угодно, но не человек.
- Это звучит грубо, - на бледном лице проскальзывает снисходительная усмешка. Ну кто бы говорил? Это не ребенок, это действительно какая-то японская мифологическая нечисть, честное слово.
- Ну научи как правильно, я не могу уже больше сражаться с вашими этикетными штуками, - улыбаюсь я. Может, сканает, а? Может все-таки хоть на почве этикета мы сойдемся, и можно будет дальше пытаться простроить хоть какую-то линию поведения.
- Я плохой учитель, - взгляд у мальчишки взрослый-взрослый, какой бывает только у хорохорящихся детей.
- Мне пойдет, - качаю про себя головой я. После пяти минут общения с Раном сил у меня не остается даже на то, чтобы выйти и покурить.
Господи, может просто дело в Японии просто, а? Что-то я совсем не понимаю эту страну.

URL
2012-07-19 в 23:29 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
30 июня 1991 года.
Через пару месяцев все оказывается не так уж страшно. Понимать японцев я лучше не стал, в отличие от мелких Фудзимия. Ощущение, что в каждом из этих детей было по две личности, причем вторая, самая мерзкая, предназначалась исключительно мне.
- Ну купиии мне мороженое, - ноет Ая, - ну пожаааалуйста, а я сделаю тебе журавлика.
- Твои журавлики походят на лошадь, - Ран улыбается новой незнакомой взрослой улыбкой, слизал из какого-нибудь фильма опять, не иначе.
- А твои похожи на макак! – огрызается Ая на брата, и вновь поворачивается ко мне: - Купишь? Купишь Ае мороженое?
- Куплю, куплю, только отцепись от меня, - я с трудом стряхиваю с себя девчонку.
– Ура, ура, ура! – Ая хлопает в ладоши, - Крису-сан купит мне мороженое. А тебе неет, - она показывает Рану язык.
- Я не люблю сладкое.
- Врешь.
- Я не люблю сладкое, - с нажимом повторяет маленький Фудзимия.
- А я все равно с тобой поделюсь!
- Ая!
- Хватит ссориться, а? – прикрикиваю на этот детский сад я. Если честно, по настойчивому настоянию Кроуфорда я выполняю скорее роль няньки в доме Фудзимия, чем куратора в его лабораторях. Не сказать, что Моримото счастлив, но в целом не против. Трюк Кроуфорда с неподпусканием меня к важным делам удался, Фудзимия считает меня малолетним балбесом и пустоголовой марионеткой Кроуфорда. В телепатической защите своих детей он, судя по всему, уверен, или же они правда ничего не знают. Я по крупицам собираю с них информацию, осторожно, слой за слоем снимая поставленные каким-то умельцем щиты, но по сути все эти факты не несут никакой ценности. Не мое дело, пусь Брэд разбирается с этим мусором, а мне и так забот хватает.
- А вы похоже на лисицу, - радостно щебечет Ая, и я мысленно хватаюсь за голову. И она туда же! Сговорились они все, что ли?

10 июля 1991 года.

Открыв глаза я понимаю, что день определенно начался плохо. Может, потому что я до сих пор стою в каком-то подвале, прикованный наручниками, а может, потому что меня вчера избили до полусмерти, после чего, кажется, пустили по кругу, может, потому что у меня не работает дар, и на фоне возможной перспективы не выйти из этой норы живым, и побои, и изнасилование пока не представляется такой уж большой проблемой. Херня. В том смысле, что все плохо.
Мы нарвались на «ашников», самых отмороженных боевиков Критикер. Единственных, где могут встретиться паранормы. Один из них – биполярная «погремушка», телепат-телекинетик как раз мне и повстречался. А дальше – все просто как в шашках. Головная боль, телекинетическая паутина, тошнота и немножко пыток. Слава богу, оторвались на моем тощем теле, до мозгов добраться не хватило сил. В какой момент я потерял сознание – я уже не помню.
- Мелкий! Ты тут?! – Вопль Кроуфорда, и мысленный, и вслух заставляет меня вздрогнуть, и слишком внезапный удар сердца болью отдается в почти раздробленных ребрах.
- Вроде того, - пытаюсь усмехнуться я и теряю сознание. От облегчения, судя по всему.

11 июля 1991 года.
- Эй, ты, ромашка-неудачник, очнуться не хочешь?
За этот голос я готов продать душу. Пытаюсь пошевилиться. Так и есть, ничего не болит, лишь слабость и легкая ломота в костях.
- И я тебя люблю…
С кряхтением приподнимаюсь на локтях и пытаюсь сесть. Американец, как всегда довольный жизнью, нависает надо мной с огромной чашкой ядовито-оранжевого цвета.
- Еще одно признание в любви, и я тебя сам отведу в бордель для пидорасов, - Кроуфорд заливисто и гнусно ржет, - пей, придурок.
- Надеюсь, это бульон?
- Нет, серная кислота.
- Там, куда я вляпался – было б уместно.
- Не шути так, дебил, - оракул становится неожиданно серьезным. – Я чуть не рехнулся, когда понял, что ты пропал.
- Кроуфорд, они…
Почему-то наиболее стыдно признаться не в том, что я действительно налажал, а в том, что каждый из тех, от кого, боюсь, осталась лишь кучка костей или пепла, меня жестоко и глумливо поимел, и Кроуфорд, ремонтируя меня, прекрасно это понял…
- Я знаю. – Губы вытягиваются у него в тонкую полоску. – Прости, малыш, мы их упустили…
В горле у меня пересыхает, от унижения, досады, чувства вины и этого опять внезапного Кроуфорда, ласкового и злого.
- Я клянусь, я найду их мелкий, я их найду.
- Это работа, Брэд, - вздыхаю я и отворачиваюсь к стене. – И я сам виноват…
- Пей бульон уже, - вновь лыбится оракул, - Джей расстарался, специально для особо страждущих.
- Он, что, готовить умеет?! – очумело восклицаю я, но Кроуфорд лишь усмехается и скрывается за дверью.

URL
2012-07-24 в 18:35 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
2 августа 1991 года
Рану тринадцать. Ровно столько, сколько было мне, когда я попал в Розенкройц. Мы сидим на
горячих, пропитанных солнцем камнях и смотри на море.
- Отец не любит вас, - голос у него надрывно-хрипловатый, каркающий, видимо, ломается. – Он запретил мне видеться с тобой.
На «ты» мы перешли недавно, насколько в японской речи вообще можно перейти на «ты». Но сменился сам тон и стиль, ушла эта их национальная кукольная вежливость, исчезло это его мальчишеское учтивое хамство.
- Не выйдет. Братец таскает меня за собой по пятам.
Легенду про «братца» придумал Кроуфорд, точнее состряпал на скорую руку по дороге из аэропорта в первый же день. Заключалась она в том, что с десяток лет назад его отец и моя мать, успев к моменту встречи друг с другом обзавестись отпрысками, но не сумев сократить отношения с их биологическими родителями, влюбились друг в друга без памяти, после чего, по всем законам оперетты, поженились и, спустя пару лет, по законам уже мыльное оперы безвременно и трагически нырнули на неисправном авто с горного серпантина, тем самым оставив нас круглыми сиротами. «Братец» вынужден был с детства зарабатывать на кусок хлеба, да так разошелся в этом деле, что теперь ему хватило бы и на несколько хлебных заводов. Однако фармацевтика и игра на бирже вызывает у него куда более сильный коммерческий интерес. Легенда представлялась мне с самого начала полным бредом, но самоуверенный американец был свято уверен в ее жизненности, простоте и гениальности, и спорить я не рискнул. В конце концов, кто здесь лидер вообще? В целом, Кроуфорд оказался не так уж и не прав. «Бедную сиротку» в лице меня в школе мысленно жалели, хоть с японской снисходительностью к моей глубоко немецкой физиономии, а Фудзимии-старшему, равно как и целой армии работников теневого фармакологического труда, было глубоко наплевать, какую баланду мы втравливаем окружающим нас обывателям. Другое дело, что с сыном подробностями своей истинной деятельности господин Фудзимия делиться нужным не пожелал, что было весьма интересно с точки зрения семейной психологии, но Рана делало абсолютно бесполезным участником Кроуфордовской подпольной возни.
- Твой брат очень волевой человек, - глубокомысленно изрекает Ран, вытягивая из моей пачки слегка помятую сигарету. Желание насолить отцу исходит от него тяжелыми волнами. Настолько ощутимыми, что я не выдерживаю.
- Ты, как я заметил, не очень-то почтительный сын?
Опасная реплика. Ран замирает с сигаретой в тонких еще детских пальцах и смотрит на меня не мигая и фиалковые глаза мигом темнеют, почти до черноты.
- Мой отец… - наконец заговаривает он, - я считаю… не прав. В отношении тебя. А твой брат не прав по отношению к нему и по отношению к нашей культуре. Он ведет себя недопустимо, и отец отвечает взаимностью.
- Это ты ведешь себя недопустимо, - усмехаюсь я, - по отношению к вашей культуре, как ты выразился. Ты слишком нахален и прямолинеен для потомка самураев.
- Это мое дело, - на нездорово-бледном лице загорается румянец смущения. Черные брови сурово нахмурены. Не могу не удержаться, чтоб не поддеть:
- Ты обещал меня научить вашим этикетным тонкостям, а на деле ведешь себя скорее как американский ученик-ботаник, чем как наследник влиятельного японского банкира.
- Я говорил, что из меня плохой учитель, - бурчит мальчишка себе под нос.
Мы курим молча, и лишь море сердито ворчит, белой пеной выбрасываясь на берег.
- Отец не подпускает меня к делам, как и ты, говорит, что я слишком самоуверен, что я никогда не буду принадлежать семье, он с самого детства твердит мне это…
Голос его мальчишеский после затянувшегося молчания еще более неправильный и некрасивый. Я думаю о том, что мне скучно. В белесом мареве маячат небоскребы Токио. Я думаю о том, что мне в принципе скучно среди всех этих людей, среди нормальных людей. От этой мысли хочется удавиться.
- Я сказал отцу, что я не послушаюсь его, - уже почти шепчет себе под нос, маленький Фудзимия, будто заклинание читает. - Ты единственный, кто разговаривает со мной, - после еще одной паузы добавляет он. Мне хочется сброситься в море.

URL
2012-07-24 в 18:37 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
16 августа 1991 года
- Ты представляешь, эта сволочь нас обула! – на кухне Кроуфорд в лучах утреннего солнца ожесточенно кромсает мяту. – Никакой информации по интерелейкину, никакой. И никаких следов утечки. А в Критикер тем временем – какое-то броуновское движение, судя по документам Санродзин – там наука прет как на дрожжах.
- Брэд, ну может они сами доперли?
- Да хрен! – Да, это была плохая мысль лезть под горячую руку. – Черта с два бы они до чего-нибудь там доперли, они идут путем наименьшего сопротивления и экстенсивным методом использования человеческих ресурсов!
- Чего? – если честно, я до конца еще не проснулся. А учитывая, что ночь у меня началась часа три назад…
- Да они набирают орды придурков, вправляют им без всякой телепатии мозги, одной примитивной психологией, и используют как пушечное мясо. Вот сколько в Розенкройц боевых групп?
- «Фарблос»?
- Ну хотя бы в «Фарблос», без бонусов.
- Насколько я помню – около тысячи.
- Правильно. Только не около тысячи, а в пределах тысячи. А в Критикер только групп «А» насчитывается – только в Токийском отделении - около сотни. В общей сложности боевых команд по всему миру у них не тысячи, десятки тысяч. Проблема только в том, что средний возраст боевиков на момент кончины – лет девятнадцать-двадцать.
- А в Эсцет?
- Эсцет обходится парой сотен. Но они отбирают лучших. И платят за каждого столько, что можно год содержать весь Розенкройц. Плюс у них своя армия. И как Критикер никто не беспредельничает.
- Берут количеством, а не качеством?
- Что-то вроде. Одна проблема. Это как раз тот случай, когда количество и превращается в качество.
- То есть, по Фудзимии копать нечего?
- Пока да. Надо залечь на дно, да и заказы есть на другую работу. Провозимся тут до апреля, да надо бы исчезнуть из поля зрения нашего любимого японского друга года на полтора, два. И послеживать за ним…
- А почему до апреля?
- Санродзин заинтересовались девчонкой. Так что продолжай мне докладывать каждый ее вздох, им нужно полное, максимально полное досье. А мне нужно понять, что в ней такого интересного, что наши старейшины снизошли до того, чтобы лично позвонить боевику.
- Брэд, будь человеком, налей кофе, - я все же рискую попросить об исполнении своей мечты. – Иначе ты следующий монолог будешь рассказывать сам себе под мой храп.
- Хрен тебе, а не кофе. Этот индюк меня заебал, поэтому с разрешения наших мумий даю полное добро на то, чтоб ты поработал с его мозгами. Что хочешь делай, лишь бы не мешал тебе общаться с его детьми, а если бы он проникся к нам вселенской любовью…
- Брэд, ты рехнулся? – белая рубашка на спине оракула чуть влажная от пота, жара такая, что хочется нырнуть в бассейн со льдом, - ты как это представляешь? Заставить забыть его кто мы, что мы? Прочистить мозг всем сотрудникам?
- А что? Не выход? - Кроуфорд оборачивается и издевательски кривит губы.
- Да это взять на поводок сотни человек, взломать их защиту, похерить щиты и блоки, перекроить их сознание на новый лад.
- Ну, кто тут гений, - Кроуфорд смеется, уже по-доброму и ставит чашку ароматного кофе на стол.
- Ага, - на кофе пенистая, чуть радужная пленка, и горький запах пропитан шоколадом и корицей. Я уныло наблюдаю за тем, как ломаются микроскопические пузырьки.
- Это не я разгромил Розенкройц, так что не скули, ты сможешь. Или придумай другой способ. Меня интересует исключительно результат.
- А кто мне потом будет вправлять дар?
- А ты сам подумай и скажи, - пожимает плечами оракул. – Рыбу с мятой будешь?
- Яичницу, - мрачно фыркаю я. Что, что можно взять с придурка, который и думать не хочет о гарантиях? Только завтрак. И парочку указаний о том, как не сдохнуть в ближайшие пару часов.
- Тогда иди за яйцами, - миролюбиво смеется оракул.
Я слишком громко грохаю чашкой о стол.

URL
2012-10-31 в 21:12 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
4 октября 1991 года
Да ладно, что там, я все сделал правильно. Я все правильно сделал, когда прочистил мозг и Моримото, и всем его приспешникам. Я все правильно сделал, когда взломал пинг-понговую телепатическую защиту его дочери, я все правильно сделал, когда стал лучшим другом его сына.
Кроуфорд разливает виски по стаканам, привычный его вечерний ритуал, я спиваюсь вместе с ним, и смешно становится в такие ночи, когда в ночном стекле видbшь свое отражение, да, да, вот мы, такие крутые, а по сути – двадцатилетний алкоголик, пятнадцатилетний гей и двенадцатилетний псих. Хаха, сколько об этом думаю, а до сих пор смешно.
- Мне смешно, Брэд, - комната качается от выпитого, алкоголь разносит по телу жар, ударяя в голову и опаляя щеки.
- И чего тебе смешно?
Кроуфорд пьян. Пьян в стельку. Пьян тем опасным пограничным опьянением, когда можешь двигаться и даже соображать, но все границы утрачены, и хочется сотворить какую-нибудь дурь. Впрочем, Брэд только этим и занимается – делает дурь.
- Ааа, - я рассеянно машу рукой, - не знаю… не помню…
- Что-то мне сложно…
Кроуфорд пытается принять вертикальное положение, его ведет, видимо комната устроила развлечение пьяной качкой не только мне. – Я в душ…
- Оставляешь пить одного? – пытаюсь усмехнуться я. Мысли в моей голове играют друг с другом в чехарду, слово «душ» и то кажется лишь пустым набором звуков.
- Только попробуй без меня…
- Ага, - киваю я, так и не понимая окончательно, с чем же я сейчас согласился.

Я бессмысленно смотрю в темноту оконного проема. В комнате, за моей спиной все так же горит свет, и поэтому ничего практически не видно, кроме пятен фонарей, разбросанных в темноте. Красиво. Наверное. По фиг. Сейчас Кроуфорд выйдет из душа, красивый, стройный, самоуверенный, с мокрыми волосами и капельками воды на смуглой коже. Предложит выпить еще… Черт! Пьяное воображение разыгралось. Так всегда, стоит напиться – и мозг дает себе волю. Выпить-то он предложит, скорее всего, и красив он будет неимоверно… Только вот не про вашу часть, господин Шварцерд, не про вашу.
- Крис! – доносится из ванной. – Крииис!
- Чего тебе?
- Крисссстиаааан! - Ну вот еще, что ему понадобиться могло!
- Чего? –вопрос через дверь.
- Что ты там лепееечешь? – голос американца еще более развязен, чем двадцать минут назад. Он с бухлом мыться ушел, что ли? – Заходи сюда!
Ругнувшись, приоткрываю дверь. Брэд в ванной, голый, разгоряченный и пьяный, в руках у него бутылка, что-то там еще даже плещется на дне.
- Принеси выпить!
- А минет с горячим чаем тебе не сделать?! – неожиданно меня охватывает злоба, – Или ты предпочитаешь кофе? Я тебе что, мальчик подай-принеси?!
- С го-ряччим чаем, говворришь? – Кроуфорд пьян невероятно, да и я, мягко скажем, не особо трезв. – А ч-что, неплохая идея. Совсем неплохая. А ты умеешь? – карие глаза смотрят весело и бессмысленно.
- Да пошел ты! – хлопаю дверью, искренне надеясь на то, что Кроуфорд не вспомнит ни о своем замечании насчет минета, ни тем более о том, как у меня на миг покраснели уши. Иду на кухню и перекрываю горячую воду. Весь мир как в тумане.

Американец является через пятнадцать минут, злой, но уже относительно трезвый.Чего нельзя сказать обо мне, я со злости выпил залпом два стакана вискаря, и теперь понимаю, что на мою голову свалился на самом деле не один оракул, а два. Ну, по крайней мере, вижу-то я двух. И почему я раньше не замечал еще одного?
- Черт, суки, воду горячую отключили! – Наверное Кроуфорд (или Кроуфорды?) все еще не кристально трезв, но был хотя бы относительно вменяем. Он точь-в-точь как в моем воображении: красивый, в льняных домашних брюках на бедрах, вытирающий полотенцем мокрые волосы. Я думаю, что Кроуфорда можно снимать в эротическом журнале, о чем тут же ему сообщаю.
- Хм, думаешь? – осмысленности в его глазах я так и не наблюдаю. Черт, я сейчас вообще мало, что наблюдаю.
- Трахаться хочешь?
Пьяное сознание хлопает в ладоши от радости и буксует.
- А если хочу, что?
Что-то появляется ошалевшее в его глазах, он хватает меня за шиворот и тащит в зал. Меня тресет. Может от жара чужого мужского тела, может от выпитого. Мне хочется сейчас только одного, чтобы американец меня швырнул на диван и трахнул. У меня так давно не было секса… А тут еще будто напалм по венам разлили. А руки у него… горячие. Очень сухие и горячие, как мексиканский песок. Я чувствую, как крыша у меня съезжает… А он… Садит меня на диван, ставит на стол бутылку коньяка и бутылку вискаря, а потом берет телефон и спрашивает меня ненормальным голосом:
- Девочек будешь?
Словно струна, натянувшись, со звоном лопается внутри. Девочек так девочек, думаю я. Все равно не уснуть.

Когда эти девки приезжают я пьян настолько, что, кажется у меня не встанет и под страхом смертной казни. У нас глаза, наверное, бешеные, потому что девахи выглядят малость перепугано. Я им немножко, из последних силенок корректирую фон и проваливаюсь в совершенно уже какую-то невесомую пьяную пустоту, где есть только Брэд и алкоголь, алкоголь и Брэд.
Их трое, двое сразу переключаются на Брэда, а третья подползает на коленях ко мне.
- Не рано тебе сексом заниматься? – вот тебе и молчаливые японские женщины. А сама, между прочим, уже ширинку расстегивает. Если честно, я даже лица ее не вижу, настолько я пьян. Она сосет у меня, старательно и равнодушно, я не могу кончить, ее сиськи волтузятся по моим коленям и в голове вертолеты устраивают шоу. Чтоб хоть как-то сосредоточиться – смотрю на Брэда, на то, что эти девки ним творят, он изгибается и стонет, я смотрю, как он трахает одну из них… Если честно, не думал даже, что так бывает. Смотрю на его шею, на грудь его, на его член, ровный, гладкий, красивый, темно-розового цвета. Смотрю, как он закусывает губы, смотрю, как прикрывает глаза. Смотрю и понимаю, что я сейчас свихнусь. Когда его член входит в задницу одной из этих девиц, я неожиданно все-таки кончаю.
А потом мы трахаем их по очереди, с таким остервенением, словно если мы прекратим трахаться – то земля остановится. Как меня отрубает – уже не помню.

URL
2012-10-31 в 21:13 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
5 октября 1991 года
Я слышал вчера только как Брэд выпроводил девиц. Все. Дальше темнота. Кроуфорд утверждает, что он меня отволок в душ, и даже помыл – не помню. Однако проснулся я действительно чистым и на своей кровати.
Я стою с Раном, в саду под красными кленами. После вчерашнего насыщенного вечера хочется умереть. Немедленно. Кроуфорд влил в меня с утра воду с аспирином, кофе, суп и три банки пива. Именно в такой последовательности. И именно поэтому я еще жив. Ран молчит и я молчу. Он напряжен, будто пытается принять самое главное решение в своей жизни. Я молчу, потому что в голове у меня вата. Дар попискивает, как разрядившийся телефон, но проявляться не намерен. Я счастлив, насколько сейчас вообще может быть уместно это слово.
- Я…
Ран замолкает. А я не знаю, какого хрена мы здесь делаем, мне плевать сейчас на красоту красных кленов. Я думаю, что Кроуфорд, скотина, ходил сегодня весь день довольный, ленивый, будто и не пил вчера. А мне так хотелось, несмотря на тошноту и общую муторность, подойти к нему сзади, и пропустить пальцы между пуговицами рубашки, целовать его так нежно, от ямочки между ключиц вверх по горлу, легкими прикосновениями губ. А между тем расстегивать ему рубашку, сжать соски пальцами, а потом – развернуть к себе, языком провести вверх по груди, и… И хотелось лежать под ним и вздрагивать от его толчков внутри себя, от его прикосновений, от его поцелуев. Интересно, какие на вкус губы Кроуфорда?
- Мы же друзья, да?
…И почему с похмелья так хочется трахаться… Нет, маленький дурак, мы не друзья. Я просто выполняю свою работу. А ты мне сейчас мешаешь мысленно дрочить.
Я молча киваю.
- Это хорошо. – Мрачно кивает в ответ несносный ребенок. Приподнимается на цыпочках, и тыкается неловко раскрытым ртом в мои губы, будто котенок носом в молоко. Отшатывается тут же испуганно.
Я мысленно хватаюсь за голову. Ебаться пылесосом, этого мне еще не хватало…
- Никогда больше не делай этого, Ран. - Ну а что я должен был ему сказать?
Передо мной маленький живописный прудик. Это чудо природы стоит рядом, и его лицо кажется вытесанным из мрамора, такое же каменное, такое же холодное. Молчим. Пауза становится невыносимой. Листья клена кружатся, уносимые ветром, и я думаю о том, что это прекрасное зрелище придает текущей мелодраматичной сцене излишнюю пошлость. Все влюбленные признаются друг другу в нежных чувствах и расстаются навсегда как раз под облаками лепестков цветущей сакуры или на фоне осеннего пейзажа. Во всяком случае, если верить тоннам манги и бесконечным часам аниме по телеку, которое Джей всасывает с маниакальностью умственно отсталого ребенка . Любой масскульт бесит меня с детства.
- И долго мы будем молчать? – не выдерживаю. Моя жизнь и так состоит из сплошь незабываемых моментов, и я не стремлюсь ее разнообразить выяснением отношений с наивным японским мальчиком. Который, собственно, говоря, меня только что поцеловал, если так можно выразиться.
Пацан тем временем продолжает угрюмо молчать и неотрывно смотреть на прозрачную водную гладь. Мне даже удивительно, как этот прудик не покрылся под этим пристальным взглядом толстой коркой льда.
- Ран, если ты больше не желаешь со мной разговаривать и предпочитаешь общению со мной безмолвный разговор с природой – я не смею тебе мешать.
Тишина. Меня это начинает бесить, даже сквозь похмелье..
- Ран. Если я сказал, что не стоит меня больше целовать, это вовсе не означает, что со мной не стоит больше общаться. Другое дело, если ты не хочешь больше меня видеть, как разбившего твои надежды на наш счастливый роман…
Мельком брошенный взгляд фиалковых глаз кажется мне острым, как бритва.
Даже стыдно становится. Что же ему стоило вот так, попытаться поцеловать меня… Подкуриваю сигарету.
- Прости. У меня сдали нервы, я очень устаю в последнее время. – Я осторожно касаюсь худого плеча, от чего мальчишка вздрагивает, как от тока. – Я не хотел тебя обидеть.
- Забудь, - сухо бросает мне это дикое существо.
Я думаю о том, что самое время начать сходить с ума. Влюбленный сын Фудзимии, этого мне только сегодня не доставало…
- Это ты забудь, - зло окрысиваюсь я. До метро мы не говорим ни слова.

Мне кажется, я ошибся домом. В прихожей, среди разбросанных по полу журналов сомнительного содержания, берсерк в Кроуфордовских очках читает газету.
- Брэд?
С Джеем я разговаривать не умею, и поэтому не рискую. Его приступы подозрительной нормальности пугают меня больше, чем когда он с утробным урчанием кромсает противника перочинным ножом.
В ответ я слышу лишь тихий смешок Джея и шорох страниц. Иногда мне кажется, что лучше б я жил в доме с королевской коброй. Я просто боюсь однажды не проснуться. Понятия не имею, как с ним справлялся Эд. Впрочем, это далеко уже не тот Джей, с которым мы когда-то вместе смотрели на рождественский огонь, мозгов в эксперименталке у него явно не прибавилось…
- Брэд!
Кроуфорд вылетает из ванной гладко выбритый, взъерошенный, с глазами дикими, будто вкинулся наркотой.
- Собирай монатки, живо!
- Куда мы?
- Собирай монатки, все к чертям, быстро, быстро, и где мои очки, черт побери, а?!
- Брэд, ты правда больной, а? – почти жалобно, со стоном выдыхаю я, акая бессознательным эхом. Похмелье продолжает накрывать меня волнами ядреной космической безысходности, и чьи-то мысли у меня голове - а может, и мои - беззвучно танцуют польку.
- У нас рейс через четыре часа, бегом!
Оракул испаряется в недрах кабинета. Берсерк грациозно поднимается с пола, аккуратно складывает газету, и столь же аккуратно снимает очки-нулевки.
- Отдай нашему пророку, - язвительно кривит он в ухмылке пожелтевшие обветренные губы. - И купи ему пива.

Похоже, у Кроуфорда случилось какое-то невзъебенное видение. Остается только молить того бога, с которым так безуспешно ссорится Джей, чтобы это не был похмельный глюк вечно пьяного американца.

URL
2012-11-08 в 19:22 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
10 октября 1991 года
- Ты хочешь сказать, что мы облазили все подворотни Хоккайдо, чтобы найти этого мальчишку?!
В самолете ровный желтый свет, ровный уютный гул, ровные ряды кресел. У стюардесс очень ровные спины. Берсерк заточенной монетой выцарапывает на поручнях очень ровные квадраты. А у меня сердце готово выпрыгнуть из груди.
- Что значит «этого мальчишку»?
Я смотрю на свежее приобретение оракула. Тощий, наспех отмытый – времени не было, - азиатский ребенок. Маленький ребенок. Я дал бы ему не больше трех, но оракул утверждает, что ему скоро пять. Я не спорю, начальству вернее, только на кой ляд он нам сдался?
- Он же почти младенец!
- Он телекинетик.
- Откуда ты знаешь?
- Видение.
- О да, это многое объясняет! – со психом откидываюсь в кресле. Кроуфорд ничего не говорит. Никому. Никогда. И это ужасно бесит!
- Хочешь, чтобы Розенкройц нашли его первыми?
- А ты хочешь…
- А давай не вслух! – шипит раздраженно оракул, - мы летим дневным рейсом, многим интересно…
Ок. Хотя раньше - тогда - тебя, Брэдли, посторонние уши не смущали.
«Смущали. Но «тогда» - как ты изволил подумать, говорить было безопасно»
«Так вот, не хочешь объяснить, ты как собираешься его от них прятать?? Если ты прав, и это действительно юное дарование – неуправляемый дар на нем лучше любого «маячка». Ты сам собираешься его взращивать?!»
«Нет»
«Надеюсь, не мне подсунешь»
«Нет»
«Кроуфорд!» - я мысленно рычу, ради всего святого, скажи мне…
«Есть кому. Отстань»
- Козел! – я хлопаю раздраженно ладонью по подлокотнику. Пассажиры на меня любопытно и недовольно косятся, а мальчишка съеживается, будто я ударил не кресло, а его.
«Как вам будет угодно» - язвительно щерится в моей голове оракул.
- Все это суета сует, и томление духа, - бормочет себе под нос берсерк.
Мне впервые в жизни хочется нажать на кнопку парализатора…

12 октября 1991 года

- Господин Фудзимия, я счастлив сообщить Вам, что наша проверка завершена, нарушений не выявлено. Эсцет рады сотрудничать с Вами.
Оракул презрительно вежлив. Моримото холодно улыбается.
- Прошу прощения за мои жесткие методы работы, это была вынужденная мера.
С лица японца слетает его натянутая улыбка.
- То есть сканировать меня, моих детей, всех моих сотрудников…
- Я ничего не делаю, без разрешения Старейшен.
Нам все-таки пришлось раскрыть карты. Во-первых (для меня, для американца-то в последнюю очередь) – я задолбался блевать каждый вечер и сходить с ума от перегрузок, к тому же все еще сдобряемых каждодневным похмельем. Во-вторых, сцапав мальчика, Кроуфорд резко переменился в планах, настрочил в Эсцет отчет, длиной в простыню, и заявил, что Фудзимия может спать спокойно. Пока, во всяком случае. В-третьих, что уж греха таить, не хотелось бы мне встречаться с этим малолеткой. Несчастная японская кукла с пугающими глазами, мне даже жаль его почему-то. Только вот чур меня, чур!
- Признателен вам за вашу работу.
Моримото доволен, зол, раздосадован.
Интересно, думаю я, выходя за дверь, а его сын вырастет таким же мудаком?

URL
2012-11-08 в 19:25 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
19 октября 1991 года
На рассвете в комнату вламывается Кроуфорд.
- Поднимай свой тощий зад, у нас тут небольшой заказ.
- Что??
Я не в силах даже разлепить глаза, не то что оторвать голову от подушки. Какой нахрен заказ?
- Ты, блядь, когда вернулся? – Через силу выдавливаю я, звуки застревают в горле, так я хочу спать. – Не мог взять билеты на дневной рейс?
Пару дней назад американец с азиатским ребетенком под мышкой, который оказался японцем со змеиным именем Наги, как обычно никому ничего не объяснив, умотал в неизвестном направлении, по словам Джея – в какие-то горы. Не успел я обрадоваться отсутствию пацана, как с берсерком случился какой-то невидимый мной доселе приступ, и я несколько дней провел обкалывая берсерка какой-то фигней, обозначенной в оставленной Кроуфордом записке. Вчера вечером я не выдержал – и свинтил на какую-то вечеринку, где даже телепатию применять почти не пришлось. Всем было плевать, кто я такой и откуда взялся. Судя по количеству наркотиков – кутила какая-то «золотая молодежь». Воспитанные азиатские детки, ага… И вот оно «доброе утро» - Брэд в дверном проеме.
- Ты там опять заснул?
- Да встаю я.
- Я между прочим не на самолете.
- Надеюсь, на метле? - не могу сдержать сарказма.
- Ага, дракон занят был нынче, - лыбится жизнерадостно оракул. – Мы валим в Киото через пару дней, надо все быстро подчистить здесь, иначе Эсцет по шее дадут.
- Ну и почему я не удивлен, что только сейчас узнаю про Киото? – бурчу я, по стеночке перемещаясь в ванную. Осталось решить, мне так плохо из-за похмелья или из-за того, что я спал двадцать минут…
- Малолетний алкоголик, - радостно кричит вслед мне американец, едва я включаю воду.
Ну вот кто, кто бы говорил, двужильная, пробухавшая последнюю совесть американская скотина…

Когда я выхожу из душа, на тумбочке стоит вода. И рядом целая груда спасительных, наверное, таблеток.
- Буду через десять минут, - бормочу я мысленно.

URL
2012-11-08 в 19:31 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
20 октября 1991 года
Я никому об этом не рассказывал.
Меня мучают кошмары. Уже больше полугода. И я каждый раз надеюсь, что все это несерьезно, бывает, пройдет. Вязкие, нечеткие, они изматывают меня, топят мое сознание, как в болоте, не давая выбраться из муторной дремы, заставляя меня плутать по коридорам Розенкройц, попадая из одной лаборатории в другую, заставляя вновь и вновь холодеть от ужаса, кашлять от лекарств и блевать от перегрузок, путаясь, путаясь, путаясь в бесконечных проводах, подключенных к голове, в чужих вязких словах, в стопках документов, разлетающихся внезапно по комнате, и я вынужден опять начинать этот круг экспериментов сначала, стараясь не думать о том, что это предварительные опыты, что в эксперименталку меня еще не списали, что еще есть надежда… Но к концу каждого витка кошмара надежда становится все призрачнее, и вот приносят бумагу о моем списании, но она оказывается поддельная, и опять листы разлетаются по комнате… И снова удушающий кашель от лекарств…
Я подскакиваю на постели, опять, как и вчера, и позавчера, и полгода назад, задыхаясь и еще не веря, что это просто сон. Прижимаю к груди ледяную подушку, и сижу, бессмысленно глядя в темноту и ежась от холода. Затем осторожно ложусь, стараясь не думать больше о плохом, но едва я закрываю глаза, как вновь начинаю проваливаться в бесконечный бессмысленный водоворот, и холодный воздух комнаты лишь усиливает ощущение безысходности, напоминая одновременно и о моей спальне в Розенкройц, и о карцере, и ледяных столах лабораторий, и о холодной ночи, когда сбежал Эд…
Я не могу больше!
Еще несколько минут бессмысленного вглядывания в пустоту не помогают. Ночной бред из снов просачивается в явь, не дает даже дождаться утра, чтобы на пару часов наконец-то провалиться в глубокий сон. Я готов совершить самую большую глупость в жизни, я борюсь с собой до последнего, но в итоге страх и усталость одерживают верх.
Я выдохся.
В коридоре еще холоднее, чем в комнате. Но я стою несколько минут в нерешительности, прежде, чем постучать в дверь. Может… ну его?
- Тебе чего? – я уже был готов уйти, когда взлохмаченных заспанный Кроуфорд резким движением распахнул дверь.
- Я… Я не могу уснуть, мне… снится… - я благословляю темноту, из-за которой не видно, как я заливаюсь краской.
- Что снится? – непонимающе разглядывает меня Брэд.
- Кошмары… Розенкройц. И… там так холодно, - зачем-то добавляю я. Я чувствую себя безнадежно глупо, как можно всерьез воспринимать человека, который даже с ночными кошмарами справиться не может?
- Боже мой, - усмехается сквозь зевоту Брэд, - ну заходи. Щелкает выключатель, мы оба щуримся от терракотового света ночника, на Кроуфорде пижама в коричневую полоску, вот уж не думал, что он спит в пижаме…
- Проходи, я сейчас.
Брэд чем-то звенит в ванной, выходит оттуда со стаканом воды в руке.
- Ну и что ты стоишь? – хмыкает он, - садись уже, - он указывает мне на кровать. Я пью воду, Кроуфорд явно накапал туда каких-то успокоительных, я чувствую на языке горьковато-свежий привкус мяты. Брэд тем временем забирается под одеяло и гасит свет. Я сижу на его постели, и не знаю, что мне делать. Брэд молчит, кажется он уже почти уснул. Я думаю о том, что меня в комнате ждет ледяная постель и новая доза бреда.
- Не прогоняй меня, пожалуйста, - прошу я. Я чувствую себя последней тряпкой.
- Господи, какой ты еще ребенок, - смеется Брэд, - как ты собираешься работать?
- Я… я не знаю… - я опять краснею, я уже хочу сказать, что пойду, как сильная рука ложится мне на плечо. Я вздрагиваю. По телу разливается предательский жар.
- Спи здесь уже, - в голосе Кроуфорда насмешка пополам с какой-то родительской нежностью, - Лекс, конечно был прав, намучаюсь я с тобой. Уже мучаюсь.
Сильная рука заставляет лечь, затем натягивает на меня одеяло. Я подавляю в себе желание прижаться спиной к Брэду. Внезано, мне становится неуютно: кровать узкая, а Брэд… Брэд знает, что я… с Эдом… Вдруг… вдруг ему неприятно?
- Брэд… - тихонько зову его я.
- Ну что тебе еще?
- Тебе не… тесно?
- Ерунда, - фыркает оракул, - знаешь, в детстве мы с братом спали на вооот такой узкой кровати, - я оглядываюсь, Кроуфорд показывает ладонями расстояние сантиметров в пятьдесят. Он выглядит как рыбак, который хвастается рыбой.

URL
2012-11-08 в 19:37 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Оба замолкаем, неловко и неуверенно. Глаза слипаются. Только вот уснуть сейчас – кажется неправильным, нелогичным. Преступным.
- Брэд? – нарушаю тишину я.
- А?
- Спишь?
- Не совсем. Чего тебе?
- А расскажи о себе…
- Что? – Кроуфорд удивленно хмыкает.
- Ну… как… - я смущаюсь немного. Чего? – Понимаешь, ну со мной все понятно, отец мировая знаменитость, все в таком духе, и мое личное дело ты читал… А ты?
- А что я? Родился, вырос, попал в Розенкройц.
- Нет, ну где родился, каким образом попал?
- А оно тебе надо?
- Ну, хотелось бы узнать свое начальство получше, - саркастически хмыкаю я, - чтоб было, чем шантажировать.
Американец не отвечает. Я знаю, что не спит. Я знаю, что лежит и смотрит в пустоту. Может, зря я? Что нам, жениться с ним, какая разница, что было до Розенкройц?
- Очень давно, - голос оракула, как глухой барабан, и я вздрагиваю от этого звука, - одна бедная, как церковная крыса, смазливая корейская девушка вместо того, чтобы спокойно жить в родной стране, сбежала в Америку с горячим испаноговорящим юношей, который через пару месяцев испарился в неизвестном направлении. Девушка поплакала-поплакала, домой возвращаться побоялась, и решила что воспитает дочь меньшей дурой, чем она. Видимо, поэтому, когда ровно через 17 лет после того, как нога госпожи Пак коснулась земли Нового Света, ее раскрасавица-дочурка смылась в Майями с улыбчивым военным морячком, таким, знаешь, с обложек винтажных журналов.
- Будто сказку читаешь, - улыбаюсь я.
- Сказочнее не придумаешь... В общем, уж не знаю, но гневу матери, наверное, не было предела. Красотка-метиска же ни о чем не думала, морячок заселил ее в фургончик, после чего упорхнул на службу, в просторы моря и крови. А красотка-метиска в марте 64-года родила сына, белобрысого и до неприличия похожего на отца. Суровая мать-кореянка погневалась еще пару месяцев для проформы, да переехала к дочке, так и зажили они втроем. И вот, когда мать в очередной раз наставляла дочь на путь истинный и призывала ее строить свою жизнь, нарисовался в кособоком фургончике спустя много лет красавчик-военный.
- Просто мелодрама…
- Ты дальше слушай. Если интересно, конечно.
- Вполне,- я разворачиваюсь лицом к оракулу и сворачиваюсь в калачик.
- В 71-году у странной парочки родился еще один сын, который по-мнению суровой корейской бабушки унаследовал кобелиный характер деда, пустоголовый авантюризм матери и отцовскую страсть к приключениям на жопу. Уж не знаю, что она там смогла разглядеть, в ребенке, но в целом оказалась права. Правда о своей роли в генетическом компоте внука она умолчала… А потом был Вьетнам… Когда говорят о Майами, сразу виллы представляются, пляжи, дорогие авто, блондинки с силиконовой грудью… А мы жили в приморском городке рядом с военной базой, там ничего не было, из всех развлечений только драки. Год за годом. Мексиканцы, прочие латиносы… Фургон наш поджигали. А потом отец вышел в отставку.
- Вернулся?
- Вернулся. Ранили его сильно. Побухал пару недель, почесал затылок и на удивление прежде всего корейской теще уволок свою гражданскую женку в церковь, венчаться. А потом, прихватив свое интернациональное семейство, махнул в Портленд. Ну и дальше все по стандарту. Беременная жена, маленький ребенок, старший сын шалопай, ворчливая бабушка… А потом какой-то олень предложил ему сыграть на бирже. Тогда все играли, по-моему. Отец разорился в хлам, а что не спустил коту под хвост – начал усиленно пропивать. И вот как-то подходит к нему такой клоп – и говорит: «Папа, а купи вот это» И отец подумал спьяну – а чем черт не шутит, и купил акции. И срубил столько бабла, что хватило б купить пол-Портленда, как он говорил. Врал, конечно. А потом шел как-то с сыном – и все тот же клоп ему говорит: «Папа, а купи вот этот лотерейный билетик!»
В общем, в скором времени отец опять собрал свой нехитрый скарб, уже троих детей вместе с опять беременной женой и ее матушкой, и подался в Нью-Йорк. Открыл бизнес свой, купил дом в рассрочку, и дальше точно все, как в кино. Барбекю, собака, пара раздолбанных тачек в гараже, газон в гектар. И все шло бы довольно неплохо. Если б…
- Если б ты не попал в Розенкройц?
- Если б один девятнадцатилетний придурок не вмазался под наркотой в бетонное заграждение. Байк и тот разнесло на кусочки, с такой скоростью он летел… Мать чуть не рехнулась, со мной в комнате спала, ни к какой технике не подпускала. Отец опять запил. Трое маленьких детей, в очередной раз беременная мама, которая от меня ни на шаг не отходит. Мы с бабушкой, по-моему, самые нормальные были… Я ходил за всей этой малышней, а бабушка за взрослыми. А дочь родилась – отец пить вдруг бросил. Первая девка в роду, ты что!
- До этого сыновья только?
- Ну… Мне двенадцать к тому моменту стукнуло. Отец решил, что умному – не весть в кого - ребенку нужно хорошее образование, денег было на тот момент – завались, и вот, где-то в начале марта 84-го я приземлился в Берлине, там меня должны были встретить, и я автобусом с группой должен был поехать до Зальцбурга. Меня встретили.

URL
2012-11-08 в 19:41 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Только отвезли не туда? – горько предполагаю я.
- Да, отвезли не туда.
- Здравствуй, Розенкройц?
- Вроде того. Только я очнулся не в комнате с рюшками, как ты, а на нарах, на третьем уровне. Один очень редкой души человек, по имени Эрих Шнайдер очень интересовался полистабилизаторами, меня через эту способность они и сцапали. А потом другой, не менее душевный человек по имени Гилберт Димтер, узнав, что я еще и оракул, решил, что из меня можно сделать очень клевого боевика-аналитика. И я попал к Карну. Потом тот меня Плеханову сдал, сам тренировал курсами. А дальше ты и так знаешь….
- Наверное.
- Да вряд ли там что-то поменялось, как я уехал… Полигоны, горы, лаборатории, опыты, побои, лекции, бухло, секс с кем попало, наркота, ночи у костра, ромашки любимой девочке, побои, горы, регенераторы, любимая девочка простреливает тебе башку, вместе звездами любуетесь через месяц, горы, лаборатории…
- А как ты выбрался?
- А меня все заебало. И я подстрол авантюру, которая либо сработала бы, либо меня убила. Я просто за год свел вероятности к тому, что если я тайком отправлю бумаги в Эсцет – меня возьмут. Ну или Шнайдер меня пристрелит, что, кстати, до сих пор вероятно. Документы взяли, а я стал хроником, фаза не завершена, хоть и на последнем этапе. Перегрузки.
Я почти засыпаю, но меня подмывает спросить:
- А я?
- А ты был звеном. Хоть тресни, ты должен был согласиться. Просто, чтобы я выбрался. Хотя я понимал, что это не просто так, дальше просто не видел… До определенного момента. В 16 тебя должны были отправить в Эсцет, это ж Старейшины тебя вычислили, они просто тряслись над тобой, ты их находка, таких гениев не бывает… А гений, чтоб его, настолько гениальным оказался, что разъебал все к чертям, включая вероятности.
- Это как? – мне очень стыдно, и совсем ничего непонятно.
- Да ты представляешь, что такое щит Розенкройц?. Это ж не просто телепатия, ход истории был в него впаян. А он его просто снес, взял и снес… Но это полбеды. Все хронолинии и вероятности будущего переплелись по-новому… И я чуть не крышанулся сплетая сеть, чтоб тебя выудить. Я сам не поверил, когда тебя увидел. До этого думал увижу – прибью на месте, ребра все переломаю. Но увидел тебя и ты знаешь…
- А? – краска на моих щеках жжется кислотой.
- Я подумал, что сейчас пойду – и Шнайдеру прежде всего откручу башку, суке.
Я думаю, что все, чего мне сейчас хочется – по-детски завернуться и спрятаться от всего мира.
- Спасибо тебе, - выдавливаю я из себя.
Кроуфорд молчит.
- Да за что?- потом тихо спрашивает он. – За материал для будущего шантажа?
- Угу. – Я уже почти заснул, уткнувшись носом в уголок подушки.
- Да уж… Разоткровенничался….
- Угу…
- Да ты спишь там поди? – я слышу в голосе Кроуфорда снисходительную насмешку. – Эх ты, щенок ты совсем…
Мне очень хочется обидеться, но вместо этого я придвигаюсь ближе, чувствую тепло Кроуфорда и его запах. Сколько раз я фантазировал о том, как это – лежать рядом с ним, чувствовать его его прикосновения, не те, пьяные, адресованные не мне, а настоящие, только для меня. Мне казалось, что я с ума сойду от возбуждения, если окажусь когда-нибудь просто с ним под одним одеялом, не говоря уже о большем.
А сейчас Брэд, вдруг обнимает меня, осторожно и по-хозяйски, в этом нет ни грамма секса, и мне грустно немного от этого, но мне приятно, мне приятно совсем по-особому, как никогда не было с Эдом, да и вообще с кем-либо. В этих объятиях просто есть что-то родное… что-то настолько искреннее и настоящее, что я практически схожу с ума от счастья.
Мне снится что-то хорошее.

URL
2012-11-09 в 14:00 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Точка сборки 3: Такатори.

21 марта 1994 года
Ну вот, здравствуй, Токио. Давно не виделись. Весна, уже совсем весна. Тепло, сыро, ветрено. Раннее утро, зыбкий рассвет. Немного зябко и пахнет морем. Кроуфорд берет такси. Машина за нами не пришла, опять работаем инкогнито. Не привыкать.
В машине пахнет дешевым шампунем для ковров и дорогим парфюмом. Дорогим парфюмом Кроуфорда. Дорогим костюмом Кроуфорда. Дорогим портфелем Кроуфорда. Кроуфорд вообще стал очень дорогим. А я так и таскаюсь в грязных тряпичных кедах, да перетягиваю отросшие патлы желтой бонданой. Кроуфорд говорит, что я похож в лучшем случае на автостопщика.
Кроуфорд…
Спит на переднем сидении, положив голову на локоть. Он всегда спит в такси, особенно после перелетов… Я его понимаю, порой это единственная возможность хоть немного поспать. Кроуфорд.
Чтоб его черти взяли.

В Киото мы работали как проклятые. Эсцет, казалось, свесили на нас всю самую грязную работу. Я даже дошел до того, что стал про себя благодарить Карна за его тренировки. Пули свистели над нами, сквозь нас, мы спали по три часа в неделю. Мы были снова в бою, в горах, и будто, как на тех проклятых тренировках, прикрывали друг другу и делили последнюю бутылку с водой. Неважно, что вокруг был город, мягкий и красивый, неважно, что не гремели взрывы, не хлюпало под ногами болото, песок не застилал глаза. Мы-то выживали, мы убивали, и мы были командой.
Ну а потом я понял, что попал.
Ладно, чего там, попал я давно, меня ж всегда подколбашивало от оракула. Только вот хотеть своего напарника – одно. Быть его другом, его тенью, его правой и левой рукой, его страховкой – это одно. Напиваться вместе и трахать девочек – это одно.
Так какого, простите, хера?
Просто проснувшись после очередной бойни в крошечной комнатке старого мотеля, залитой солнечным светом, увидев выходящего из душа Брэда, с торчащими как попало мокрыми волосами, его счастливую улыбку, почувствовав исходящие от него волны предвкушения хорошего дня – я понял, что да, попал. Вляпался-таки, по самые помидоры. И черт побери, это признать уже хотя бы стоит. Да, да, просто как дурак влюбился в собственного начальника. Отличный выбор, право слово.
С другой стороны, наверное, этого следовало ожидать, мы не расставались ни на секунду, и да, под пулями, обостряются все чувства.
Похер. Проехали.

Утро. Машина плавно мчит нас в какое-то очередное пятизвездочное или, наоборот, забитое клопами пристанище. Фарфарелло, жутко фальшивя, насвистывает «Марсельезу».. . Что-то он тихий сегодня, вероятно вечером он устроит нам с Брэдом представление. Солнце встает. Розовое небо, розовый асфальт, розовые солнечные блики повсюду.Токио встречает нас солнечными зайчиками. Такая идиллия вокруг, что аж страшно. Неужели даже этим лучезарным утром в какой-нибудь покрытой инеем тени кого-то опять убивают, пытают, насилуют?

В утреннем свете кожа Брэда кажется такой теплой…Вот снял бы он только очки: из-за солнечных бликов я не вижу его глаз… Да они все равно закрыты, да, но без очков он такой красивый. Кроуфорд вздыхает. Приподнимает голову, сонно оглядывается и засыпает снова. Как было бы хорошо, если бы он хоть раз проснулся рядом со мной… Такой же сердитый, заспанный, щурился бы недовольно, и лицо его было бы освещено персиковым утренним солнцем….Он тер бы переносицу и требовал бы кофе… И я бы ему приносил, честное слово, поклясться могу чем угодно… Тьфу, черт. Ага. Конечно. Десять раз.

Кроуфорд изменился за это время. Сильно, очень сильно. Начнем с того, что он вдруг бросил пить. Я-то думал, что его лечить придется после таких-то запоев, а он просто взял и перестал, и как с гуся вода.
- Перешел на здоровый образ жизни? – как-то попытался съязвить я.
Оракул только пожал плечами:
- Работы много.
Отлично.
Еще он стал… Дорогим, я уже говорил, да? Холоднее, взрослее. Будто впитал в себя энергетику ушлых бизнесменов и матерых якудза. Он стал – опасным. А еще – жестоким. Он и до этого-то излишней сентиментальностью не страдал, но за эти два с половиной года появился в нем какой-то равнодушный садизм. Я вот пытать людей, да даже паранормов, так и не научился. А он – ничего… Сидит и кофе пьет, глядя как Джей развлекается. По мне так полный пиздец.

Впрочем, я и сам начал звереть. Иногда с Кроуфордом или в одного выползал куда-нибудь. В парк, в бар, в музей даже пару раз сходил. Просто, чтоб не свихнуться. Смотрел на всех этих улыбчивых, хмурых, грустных, счастливых людей – и думал, что либо они живут во лжи, либо я. У них есть право расстраиваться, если украли кошелек, а я вот готов все кошельки мира отдать, лишь бы не вынимать раз в месяц пули из груди оракула, не сшивать Джея по частям, не травиться регенераторами… Но зато я умею выживать на обратной стороне этого мира, а они, когда попадают туда, дохнут как мухи. И кто из нас прав?

Кроуфорд, надо сказать, соскочив с алкоголя пересел на секс. Я такого количества шлюх, как за эти два года, в жизни не видел и, надеюсь, не увижу. Ненавижу трахать японок. Ненавижу трахать китаянок, американок и немок. Впрочем, Кроуфорд умудряется выбирать удивительно одинаковых женщин, независимо от их национальности: маленьких, худых, длинноволосых нимфоманок. За их одинаковость я всех этих девок ненавижу еще больше. Я вообще, если на то пошло, не люблю заниматься сексом с женщинами, видимо, как Кроуфорд не любит заниматься сексом с мужчинами. Не уверен, что он пробовал.
Ну заказал бы хоть раз мальчиков, для разнообразия. Хотя бы для меня. Может, сказать ему об этом?

Он, правда, и сам предложил как-то раз. Я же должен был попытаться хоть что-то сделать. На удачу. Ну а вдруг? Иногда все-таки Кроуфорд пил, пару стаканов виски, не больше. И я как-то попытался его поцеловать. Он отпрянул, усмехнулся и заявил, что если мне надоело трахать баб и я такой уж конченный пидорас – он может заказать мне мальчиков.
- Ну или пойди, развейся, склей в баре кого-нибудь, - добавил потом он, - а то если уж ты на начальство кидаешься…
Хлопнул меня по плечу и налил еще стакан. Тема была закрыта.

На самом деле, я не смог бы при Брэде спать с другим парнем. От одной этой мысли мне становится плохо и противно начинает кружиться голова. Остается только совместный секс с телками, секс, без которого я бы мог обойтись, но это уже какое-то извращение: смотреть, как трахается Кроуфорд. Другого способа видеть его таким красивым, таким возбужденным – у меня нет…

Так все нелепо и паршиво, что аж смешно.
А вот, похоже, и наш отель. Приехали.

URL
2012-11-09 в 19:56 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
2 апреля 1993 года
- Узнаешь этого человека?
Оракул сует мне под нос потрепанную фотку.
- Смутно.
- А если приглядишься?
Я вглядываюсь в обрюзгшее желтое лицо, заросшее бакенбардами.
- Кажется, это этот… Глава Токийского отделения Критикер… Как его?
- Такатори Рейдзи, ты, двоечник.
- Я счастлив. Ага, и что?
- Что ты о нем знаешь?
- Брэд, что за экзамен на ночь глядя? - я подливаю себе чая в кружку и забираю фотографию у оракула. – Ну…
Я лихорадочно копаюсь в памяти. Мне вот, если честно, этот человек вообще не упал.
- Ну, он сын главы Критикер, у него четверо детей, все с приветом. Старший мучается на пятым реагентом интерлейкина, средний, бизнесмен, садист каких еще поискать, младший типа пропал без вести, на деле же – гоняет мяч в Киотской резиденции, дядюшка у него – добрейшей души человек: организовал похищение, а заодно и самоубийство любовницы – женки старшего брата.
- Он ему не дядя, он ему отец.
- Шикарно. Прямо мыльная опера.
- И устроил групповое изнасилование собственного сына при похищении.
- Криминальная мыльная опера.
- Еще что знаешь?
- Брэд, у тебя компьютер сломался, что ли? Архив накрылся? Дочь у него есть, внебрачная. Ее наличие он не скрывает. Что по мне – неосмотрительно. Хотя, какая разница, наши трехцветные службы – все равно б узнали, а прессе лучше знать о подобных секретах политика. Он же в премьер-министры метит?
- Да.
- Как и любая более или менее крупная шишка в Критикер – тесно связан с криминалом. С головой, судя по всему, тоже не дружит. Развлечения у него – одно другого хлеще, человеческие шахматы, сеть отелей «Райот» с их смертельными борделями.
- Скажи же, чудесный человек.
- Не то слово. Только нам-то что?
- Мы с сегодняшнего дня – его телохранители.
- Чтооо?! А, черт!
Еще не остывший чай выплескивается мне на колени.
- Кроуфорд, ты ничего не перепутал? – я лихорадочно тру полотенцем чайное пятно на джинсах, пытаясь не то остудить, не то высушить. – Ты не забыл, что мы работаем в другой организации?
- Такатори переметнулся в Эсцет.
Вот так новость!
- А они что, были так рады, что приняли его с распростертыми объятиями?
- Конечно, – Кроуфорд смотрит на меня, как на идиота, - это же кладезь информации о Критикер. Только теперь ему нужна особая охрана. А Эсцет нужны особые шпионы. Так что – у нас новый статус, мелкий.
- Я не мелкий. Брэд, какого рожна он потерял в Эсцет?
- У них там своя подковерная возня. Этот псих решил, что в Эсцет ему будет безопаснее. Он слил нам кучу информации, и запросил в ответ охрану. Ну а нам все надо выяснить. Эсцет мне, кстати, почти ничего не объяснили. И что нужно Старейшинам от Такатори – тоже нужно выяснить.
- Попахивает намеком на саботаж, - посмеиваюсь я, - хочешь сыграть против начальства?
- Я пока хочу просто прояснить обстановку, - елейно улыбается Брэд. – Так что, поднимай челюсть с пола, и марш переодеваться. Едем знакомится с клиентом.
- А заранее, конечно же… - ловлю на себе свинцовый взгляд. – Да, да, понял. Уже иду.
Все-таки некоторые вещи в Кроуфорде остаются неизменными. Ну хоть какая-то стабильность. Чтоб ее.

URL
2012-11-09 в 20:03 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
10 апреля 1994 года
Все в моей жизни, если посмотреть честно – все изломано, издергано. И вместе с тем – статично, без изменений. Убийства, шантажи, обеды, какая-то тихая, хилая, туберкулезная любовь к Кроуфорду, механический секс, непонятно с кем, непонятно зачем. Такатори этот еще. Тупая до дегенератства работа. Уж лучше тогда, как в Киото… Ну мне не выбирать. Не время для хандры, но возвращение в Токио ослабило какую-то пружину, и адреналиновое похмелье похоже дало откат, накрыло меня с головой.
Если честно, не хочется ничего. Не хочется даже спать. Трахаться и то не хочется. Хочется вмазаться какой-нибудь ядреной наркотой, чтоб ничего не чувствовать и ни о чем не думать. Но я знаю, что нельзя. Да и не понятно, что же такое стало меня разламывать изнутри на части, что за вселенская тоска? Наверное, надо просто больше работать.

Моя привычка с детства останавливаться и внимательно разглядывать витрины. Вот это вот – та самая маленькая лавочка недалеко от моей прежней школы с какими-то безумными по внешнему виду сувенирами. В лавочке сумрак и ничего не разглядеть, зато отражения людей за моей спиной чрезмерно отчетливы. На улице солнце. Утро. Апрель. Токио.
Хочется курить. Наклоняю голову, ровно полторы секунды язычок пламени облизывает мою сигарету.
Когда я поднимаю глаза – вижу Рана у себя за спиной.

Мы стоим и смотрим на наше отражение в витрине. Мы молчим. Мы не двигаемся. Мы чего-то ждем.
Удивительно, но он все-таки стал красивым. Он покрасил волосы в красный. Надо же, ему идет. Он вырос. Ушла детская угловатость в фигуре. Взгляд у него недоверчивый и колючий как у всех подростков. Ему пятнадцать, если я не ошибаюсь. Ровно столько, сколько было мне, когда мы виделись в последний раз. Японцы всегда выглядят младше своих лет. Ран исключение.
Он все-таки заговаривает первым, и я сперва вижу как приоткрылся рот, и лишь затем – будто в замедленном времени – до меня долетает звук.
- Добрый день, Кристиан…сан, - неуловимая заминка, неуловимое движение уголков губ, неуловимое ехидство в голосе.
- Привет, - простите, я буду бесцеремонным.

- Проводишь до школы? – его голос стал сухим, как выжженная трава, сломался уже, стал взрослым, с хрипотцой. Он не спрашивает, он приказывает, просто и без всякого перехода в виде светской беседы.
- Почему бы нет? – И правда, почему бы и нет, времени много, делать мне сегодня нечего. В запредельных фиолетовых глазах – темная опасная бездна. А ты все-таки и правда вырос, был таким маленьким, жутким, а теперь...
До школы мы молчим.
- И давно в Токио? – он по-хозяйски открывает ключами аудиторию. Поймав мой вопросительный взгляд, кривится. – Учитель дал мне ключи, чтобы я мог подготовиться к презентации.
- Положительный ученик?
- Вроде того.
Он сильно вырос, стал почти с меня ростом, интересно, какого быть таким дылдой среди своих недомерков-одноклассников. Очень красивой дылдой…
- Так когда вернулся? – он проходит к окну и садится на подоконник. У него взгляд экзаменатора.
- Недавно.
Я понимаю, что это провокация. Я понимаю, что вся эта строгость и грубость – лишь маска, напускной туман. Он не хотел меня встретить, он боялся меня встретить, и, меж тем, желал, прежде всего для того, что продемонстрировать свое равнодушие, показать, каким он стал взрослым и сильным, и черт побери, ведь правда стал. Но он этого не знает, он лишь пытается верить в себя, как пытаются верить в Бога: чистая вера, не подкрепленная ничем.
- Мог бы и попрощаться.
Вот и прорвалась детская застарелая обида.
- Времени не было.
А интересно, посвятил ли его отец в семейные бизнес-тайны, внезапно думается мне. Может, он уже в курсе, что мы просто следили за его папочкой?
- Ну, рассказывай.
Он смотрит на меня с вызовом, и я внезапно понимаю, что белая рубашка ему как-то чрезмерно к лицу. Кто б мог подумать, я любуюсь младшим Фудзимией. Да если уж на то пошло, какого черта я вообще здесь делаю?
- Ты так и остался нахалом, - усмехаюсь я. – Проживешь и без моих рассказов.
- Так зачем ты за мной увязался?
- Ты попросил проводить.
- А ты согласился.
- Бесишься, что я тебя послал, щенка, да?
Откровенная грубость. Каждое слово, каждый звук – будто напичкано перцем. Ран щурится зло, и обиженно, совсем по-детски, закусывает губу.
- А теперь ты бесишься от того, что хочешь меня? – находится он. Почти находится. Взвинченные, детские прорвавшиеся интонации выдают его с головой. И тем не менее - в точку. Остается только продолжать игру, и нападать в данном случае лучше, чем уворачиваться.
- А если скажу, что хочу? – жду реакции.
Пауза. Тайм-аут. Он лихорадочно ищет нужный ответ. От отчаянно сдает свои позиции, но не хочет этого признавать. Куда делся этот надменный суровый взгляд? Передо мной мальчишка, испуганный, гордый, ошалевший от собственной наглости. Он начал этот поединок, но вел его вслепую, и теперь почти загнан в угол. Увернется, нет? Сдастся? Даст сдачи?
- А если я скажу, что я тебя нет? – плохой ответ. Неопределенное движение: не то увильнуть хотел, не то отправить меня в нокаут. В итоге – ничего, пустота, он все так же в углу, и лишь отчаяние в голосе.
А если я выиграю в этой дуэли – я-то что получу? Мне-то на кой черт сдалась эта перепалка?
- Да ладно. – Подхожу к нему вплотную. Азарт пульсом зашкаливает в крови, и мне-то отступать тоже некуда.- Уверен?
Наклоняюсь и целую испуганно приоткрытые губы, целую быстро, почти что вскользь, просто, чтобы выиграть, утвердить свое право. Господи, на что? Не удерживаюсь, срываюсь, и поцелуй глубок и жаден, и мальчишка в моих руках ошеломлен и перепуган донельзя.
Но быстро выравнивает дыхание, и хмурится, и щурится зло, стоит мне только отстранится.
- Никогда не делай этого больше.
Еще хуже. Повторять мои слова трехлетней давности – отвратительная идея. Приподнимаю его лицо за подбородок и провожу большим пальцем по еще влажным губам.
- Так я тебя и послушал.
Куда меня несет, куда меня тащит, что за сила заставляет меня сейчас играть в эти игры, и жаждать победы, да и какой победы я хочу? Фиалковые глаза распахиваются, и губы уже подрагивают от желания и предвкушения. Какой-то спусковой механизм у меня в голове ломается, летит к чертям, и выдыхаю глухо в напряженную, жаркую тишину, полыхающую между нами:
- А ты ведь допрыгаешься.
Меня топит тяжелая фиолетовая мгла.

URL
2012-11-09 в 20:06 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
У меня туман в голове. У Рана, видимо, тоже. Он выгибается и стонет мне в рот, пока я, стоя меж его разведенных коленей, задыхаюсь от поцелуя и комкаю рубашку у него на спине. Он даже неплохо целуется для своих лет. Научил же кто-то… Кладу руку ему на задницу – он стонет и стискивает мои бедра с такой силой, что мне становится больно. Что, и подобный опыт есть? Просовываю руку сзади ему в штаны, прямо под белье, проводя пальцами между ягодиц, насколько могу дотянуться. Он всхлипывает и утыкается мне лбом в плечо, его колотит, и когда я едва касаюсь его члена через ткань – он почти воет, выгибается дугой и тут же прижимается еще теснее, и все, чего я хочу сейчас – это стащить его на пол и содрать с него эти светлые школьные брюки.
- Ран, ты… Ран, у тебя…
Его руки уже у меня под футболкой, осторожные и горячие, а вокруг нас – космос. Звенит пряжка ремня, и вот его член уже подрагивает в моей ладони. Да твою мать, я спрошу уже нет?
- У тебя давно был секс?
- Что? – он отстраняется и смотрит на меня не понимая, не вникая.
- Секс давно был?
Отличный вопрос. Ну скажет, что недавно, и что? Может он трахал свою одноклассницу в кабинке школьного туалета? К деликатному вопросу отсутствия смазки такой секс не относится никаким местом, простите за двусмысленность.
- А, - он кивает, затихает, отводит глаза в сторону, - в прошлой жизни, полагаю.
Усмехается.
- То есть? - Стояк такой, что болит член. Может, поэтому я туго соображаю?
- Не было у меня секса.
Опачки. Отлично. Просто прелестно. Заебись, проще говоря.
- А так и не скажешь… - тяну я.
- Это проблема? – он напрягается, становится весь будто из тугого каучука. Голос пьяный, жадный, а взгляд голодный и злой. Так, стоп, надо взять себя в руки.
- В каком-то смысле… да… - нехотя признаюсь да. С другой стороны, ну он же, при таких-то пристрастиях, должен хотя бы теоретически представлять процесс? Или он думал, я под него подстелюсь? Чушь, он об этом даже не мечтал, не то, что не думал.
- Ну и в каком же? – он кладет мне руку на затылок и заставляет посмотреть себе в глаза. Откуда ж ты взялся такой, жадный, бесстыдный, нахальный, да еще и девственник?
- В самом интимном. Я с канистрами смазки не хожу.
- Зря, - ну, конечно, он бы и не съязвил, даже в такой-то обстановке.
Желание выебать его до звона в ушах лишь усиливается.
Не, стоп, стоп, стоп… Я ж его сейчас порву. Тааак, дышим ровно…
- Трахни меня.
Вот дрянь.
- Не могу.
- Почему? – в голосе обида, досада.
- Да потому что ты потом неделю не встанешь!
- Значит, все-таки хочешь меня? – он аж обрадовался. Он что думал, я его по-быстрому расхотел? Вот дурак.
- Все, вопрос сняли. Сейчас мы идем в разные кабинки, быстро дрочим, и все остается как было. Тебе дрочить я не рискну сейчас, боюсь, что не удержусь и просто выебу.
Он аж вздрагивает от этих слов, и меня самого начинает трясти. Может, и правда…а?
- Не остается… Рискни… - он сползает с подоконника, - Если больно – я потерплю. Если только ты хочешь…
Заигрался. Идет до конца. Чтобы перед собой выиграть, чтобы не потерять уважение к себе, чтоб избежать поражения, повтора, снова отвергают его, и снова это делаю я, и неважно по какой причине.
Бля.
- Ран, ты ведь не знаешь…
- Так рискнешь?
Я что, железный? Разворачиваю его лицом к окну, с силой провожу ладонями вниз по его бокам - на бедра. Он выгибается, подается назад. Ну что творит? Хватаю его руки и прижимаю их к подоконнику. Сам напросился. Дергаться не получится. Туман в голове уже тяжелый и обжигающе жаркий.
- Ты только, все-таки осторожно… - запаздавше испуганно шепчет он. Мой член упирается прямо в его задницу. Сам виноват, не до сантиментов. Поэтому я просто молчу, и лишь перехватываю поудобнее руки. Часы бы вот только ему не разбить, мало ли сколько стоит эта игрушка. Непроизвольно смотрю, который час. Черт побери, сейчас же будет урок… ну, через пять минут, ладно.
Мы не успеем. Твою ж мать!
Я готов рычать от негодования.

URL
2012-11-13 в 08:49 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Ну, проходи.
Я снял комнату в хостеле. Ну не в мотель для свиданий же тащиться, где продавленные кровати, покрывала в сперме и дешевые презервативы на тумбочке. Туристический район. Маленький, уютный хостел. Маленькая уютная комнатка. Разве что две односпальные кровати вместо одной большой – ну так это ерунда.
Ран проходит на середину комнаты и робко озирается.
- Передумал? – усмехаюсь я.
- Нет.
Уверенности в его голосе я не слышу.
- А ну-ка иди сюда.
Чего тянуть? Меня колотит от возбуждения, а чем больше мальчишка будет думать сейчас – тем хуже. Подхожу в плотную. Знакомо звенит пряжка ремня. Ран просто молча закрывает глаза.
- Поцелуй меня, - прошу я.

Через пять минут от недавней скованности не остается и следа. Мы срываем друг с друга одежду, отлетают пуговицы, заедают замки, трещит ткань. У Рана пылают щеки. Он пытается гладить меня, но делает это неловко, неосторожно, а мне невыносимы эти легкие прикосновения, я не могу больше ждать. Я роняю мальчишку на кровать, подминаю под себя, впиваюсь ему в шею, он вскрикивает от боли, неважно. Зализываю место укуса и он выгибается подо мной. Провожу языком по каждой из ключиц – и он запрокидывает голову и закусывает губу.
- Если хочешь – кричи, - разрешаю я.
Он не кричит, он стонет, мычит, всхлипывает, жарко шепчет что-то неразборчивое. Он обхватывает меня ногами и царапает мою спину, и я понимаю что нет, я не смогу быть сейчас нежным, осторожным, медленным. Нужна разрядка, и мы начнем все по новой, и тогда все будет как надо. С долгой нежной прелюдией, с подготовкой, со всякой чепухой на ухо. Потому что я хочу его трахать так, что кровать была готова сломаться, чтоб нам потом выписали штраф за нарушение общественного порядка, чтоб у него на бедрах остались синяки, чтоб он шатался потом от слабости. Будь у него это не в первый раз, я бы сунул ему член в рот и кончил бы через пару движений. И мы бы пошли на второй заход. Ладно, провернем это как-нибудь потом…Я стаскиваю с Рана трусы, у него дрожат коленки. Вряд ли он сейчас боится, он вообще сейчас туго соображает. И все же. Боль быстро отрезвит его от возбуждения, а сам он будет настолько узким, что я не продержусь и нескольких толчков. Мне жарко от этих мыслей.
- Ран… Мне нужна смазка.
- Уже?
- А ты как думал? – не могу я удержаться от злой ухмылки, - мы кажется на этом пункте программы остановились?
Вот теперь он перепуган. Растерян. Немного раздосадован. Но готов идти до конца.
- Мы забыли купить, - тихо бормочет он.
И правда. Вот черт!
- Посмотри, там на тумбочке кажется, что-то валяется.
Он тянется, чтобы достать тюбик ядерно-розового цвета, с огромным зеленым цветком посередине. Только бы это не оказалась зубная паста, не хочется насухую, ну, слюна не в счет.
- Крем для рук.
- Отлично, главное, чтоб не для обуви.
- Крис… - он смотрит на меня так умоляюще, что мне становится его жаль, - поцелуй… меня, пожалуйста.
- Да не вопрос, - он сжался весь, он боится, рот у него как онемел, и я тут еще со своими приколами.
- Тише, тише, - я медленно вылизываю уголки его губ, не углубляю поцелуй, дразню, пока не понимаю, что все, еще пара секунд – и меня сорвет, - тише, мой хороший, не бойся, - повторяю, как заведенный я, выдавливая крем себе на ладонь.
Когда я касаюсь его члена, у него очумело распахиваются глаза.
- Я… Я думал… ты… - он задыхается, он мечется между удовольствием, удивлением и неопределенностью, но тело порабощает разум, и он комкает лихорадочно простыни. – Как хорошо, хорошо, хорошо, - тихо лепечет он, срываясь на стоны.
- Ран…Вот постарайся не кончать пять минут… – Сам умоляюще прошу я, какой же у меня хриплый голос, - вот пять минут, не больше.
В висках стучит, пальцы не слушаются. Ран продолжает смотреть на меня непонимающе, когда я распределяю крем по члену. Так, сойдет, в любом случае – уже пофиг. Будет больно – еще лучше, значит не кончу первые пять секунд.
- Пять минут, - заклинаю я, садясь на него верхом, - а потом я сделаю с тобой все о чем попросишь, все о чем… - мягкое распирающее ощеущение внутри заставляет меня задохнуться, - все о чем… ты даже не догадываешься…Аах!
У Рана глаза шальные, я знаю, как ему сейчас узко и горячо, это вам не дрочить под одеялом, и я насаживаюсь сильнее, подгоняемый сумасшествием своих мыслей. Скользко, туго, медленно. Блин! А вот теперь - больно, но я, если честно, ожидал худшего. Скорее – неприятно. Ничего, сейчас станет очень приятно. Ран, ты умничка, ты просто супер, ты отлично со всем справляешься, ты только не кончай. Ты только не кончай. Не кончай. Пожалуйста. Я не буду дрочить при тебе, я слишком тебя хочу. И если ты кончишь первым – я просто тебя переверну на живот и поимею.
Я не понимаю, думаю я сейчас, или несу вслух эту горячечную чушь. Весь мир свелся к ощущению горячего члена внутри себя. Опуститься. Приподняться. Еще раз опуститься. Эх, больновато все же. Сейчас, сейчас…Чуть-чуть левее… Блять! Ран инстинктивно вскидывает бедра. Слишком резкое движение, меня прошибает пот от боли.
- Уффф… Ран…
А он, бедняжка, перепугался еще больше. Нет, нет, если у тебя сейчас упадет с перепугу – это будет еще хуже, гораздо хуже. И я наклоняюсь, и целую пересохшие губы, и стараюсь двигаться хоть в каком-то подобии ритма, пытаясь поймать ежесекундно ускользающий оргазм.
А потом Ран выламывается подо мной на постели, и внутри меня становится совсем горячо и влажно, и я думаю о том, что большего облома у меня еще не было.

Он еще не пришел в себя, его еще трясет, и удовольствие еще током разливается в его крови. Я сползаю с него и откидываюсь на спину.
- Подрочи мне, - не прошу, даже не требую, просто приказываю. – Подрочи, или я тебя сейчас правда трахну, вот прямо сейчас, и порву к чертовой матери.
Он испуганно хватается за мой член, слишком быстро и слишком неловко.
- Как?
О боги, ну послал же мне господь девственника! Возбуждение сильное до тошноты.
- Как себе! Как хочешь! Только умоляю, пожалуйста, и побыстрее, и если…
Удовольствие от прикосновения чужой ладони такое острое, что я сам готов начать скулить, – и если ты не дашь мне кончить…
- То что? – он наклоняется ко мне, и сам теперь целует, и снова у него эта пьянящая хитреца в глазах. – Трахнешь меня, я правильно понял? - и я выплескиваюсь ему в руку, и, кажется, кричу так громко, что дрожат стены.

URL
2012-11-13 в 08:52 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Как-то оно по-дурацки, наверное.
- То есть? – я тянусь за сигаретами. – Что именно?
- Ну, мы как-то иначе все планировали.
- А мы что-то планировали? – усмехаюсь я, оборачиваясь. Сигаретный дым плывет по комнате.
- Ну мне показалось, что все должно было быть как-то иначе.
Я не могу удержаться от смешка. Внезапно понимаю, что безумно хочется выпить. Да и просто пить, если честно. Жаль, ничего не купили. Господи, если мы уж смазку купить забыли…
- Будет тебе иначе, - наклоняюсь к нему, целую. Он послушно отвечает, но кривится.
- Сигаретами воняет
Какие мы нежные.
А и правда, нежные. Такой мальчик оказался, что не устоять. И трястись бы над ним только. Смотрит на меня так, будто я господь бог, и при этом недоверие такое на самом дне зрачков, что досадно становится, не весть отчего.
Тянусь за джинсами.
- Ран, слушай, посидишь здесь, я скоро вернусь.
- Ты куда? – в глазах тревога.
- Если я тебе скажу, что хочу пить? Поверишь?
- В кране есть вода.
- Ага. Сырая. К тому же я хочу шампанского.
- Шампанское до обеда? – Ран смотрит на меня скептически.
- Ты предпочитаешь водку? – Не могу не дразнить. Нравится и его хмыканье, и прищуренный взгляд. Но он лишь отводит глаза, смотрит куда-то в сторону, и тихо бормочет:
- Останься… - и я понимаю, что все-таки перегнул палку.
- Я правда скоро, - теперь уже я боюсь, что это он смоется, пока меня не будет, - я беру деньги, видишь? А сумку мою оставляю тебе. И если не обнаружу через полчаса ни тебя, ни вещей – найду, и точно выебу без всякой смазки.
- Хорошо, - улыбается он краешками губ. – Только… недолго, ладно?
Уже за дверями я понимаю, что оставил в залог Фудзимии не только сумку, но папку с важными документами. И если что – Брэд меня убьет. Брэд… А ну и фиг с ним. Со всем.
Меня куда-то несет.

Когда я возвращаюсь, Ран сидит на постели одетый и хмурый.
- Если ты замерз – мог бы завернуться в одеяло, - пытаюсь шутить я. Выходит плохо. Что это еще за фигня, оставлял разнеженного мальчика в простынях, а вернулся – и сидит угрюмый подросток, колючий и напряженный.
- А?
- Ты что, все же передумал, и решил уйти? – тревогу в голосе скрыть не вышло. Если и решил – не отпущу. Придушу, а не отпущу.
- А, нет, - он опускает глаза, - просто… непривычно сидеть голым.
- Это вопрос практики.
- Наверное.
Опять между нами эта дурацкая неловкость. И откуда она берется? Ну чего уж, казалось бы, ну уже даже трахнулись. Но вот это мерзкая неизбежность пусть и желанного секса. Мне-то ничего, а для него – как приговор, как полное отсутствие вариантов.
- Раздевайся давай, - плюхаюсь с ним рядом на кровать, - трахаться в одежде неудобно.
Слишком грубо, да. Но так лучше. Он неловко стягивает с себя одежду, косится на меня, и заползает под одеяло, стесняясь то ли меня, то ли собственной неловкости, то ли всего сразу.
- Сам раздеться не хочешь? – сердито фыркает он.
- Сейчас, держи, - отдаю ему бутылку с водой. Раздеваюсь, открываю шампанское, и ныряю к нему под одеяло. Прижимаю к себе, горячего, немного напуганного и ошеломленного происходящим. Глажу по щеке и целую в основание шеи.
- Тебя долго не было, - он расслабляется немного, улыбается.
- Я старался прийти быстрее.
- Крис, я…
Я не знаю, что он там хочет сказать. Мне на это плевать. Никакие слова сейчас не нужны.
- Тссс, - прижимаю палец к его губам, а затем целую, жарко, долго и глубоко, пока он не начинает отвечать, пока не прижимается ко мне всем телом, пока я не чувствую, что у него стоит.

Да, до звона в ушах. До звездочек. До дрожащей слабости. До немеющих пальцев и пересохшего горла. До моего хриплого шепота ему на ухо:
- Хороший мой, ты просто доверяй мне, хорошо? Тебе не будет больно, обещаю, разве что самую малость. Я буду в тебе, полностью, представь это. Это лучше, чем пальцы. Представь, как мой член будет внутри тебя, ты будешь моим, я буду каждый раз касаться тебя там, где тебе так понравилось. Ты же был внутри меня, ты же знаешь теперь, что я могу чувствовать. А ты еще уже, еще жарче, еще…ты же хотел, ты и сейчас хочешь, очень хочешь…
До тихих стонов в ответ.
Солнечный свет сквозь жалюзи расчерчивает мир полосками: полоски на белых простынях, на наших плечах, на спине – гибкой и узкой, и эти солнечные полоски ломаются между лопаток, изгибаясь под углом, и я вылизываю, насколько позволяет дыхание, места этих солнечных изломов, двигаясь в дрожащем и жарком теле настолько самоотверженно плавно, что от передоза недосягаемых ощущений гудит в ушах. Потом не выдерживаю, конечно же, да оно уже и не нужно, Ран подо мной скулит и хнычет, и кусает собственное запястье, и вновь пытается стонать, и от первого же резкого толчка стон срывается в хриплый вскрик, и я падаю на него, лишая малейшей возможности шевельнуться, утыкаюсь лбом в мокрое плечо, и слышу его монотонное, приглушенное «Да, да, да» на каждое мое неровное движение, и это «да, да, да» еще и держит меня на плаву, не дает сорваться с ритма, пока Ран не кончает, уводя меня за собой.

URL
2012-11-14 в 00:42 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Дай мне, - вынимает у меня из пальцев сигарету, затягивается, закашливается. – Как ты пропал, я и не курил.
- И не надо, - забираю у него сигарету, он не отдает, смеемся, выхватываем друг у друга из рук, пока проклятый бычок не падает на пол.
- Мы так весь хостел спалим, - фыркаю я. Солнце медленно ползет к закату, лучи и тени его уже отдают рыжей позолотой. Окурок низвергается в пепельницу.
- Отец меня убьет, - тянет Ран, откинувшись на спину.
- А ты уверен, что ему стоит знать о твоих приключениях?
- Я уверен, что учитель уже доложил ему, что я не только сбежал с урока, но и презентацию свою же собственную пропустил, класс оставил незапертым…
- Ну соври что-нибудь, - сам я думаю, что лажанулся, можно было б подправить учителю мозги на этот счет.
- Что? Что меня похитили инопланетяне?
- А что, вполне, - смеюсь я, - смотри, мы в космическом корабле. Все в стерильно-белых тонах, жалюзи. Черт знает, что там, в большом мире…
- А за окном голосит космический продавец космической кукурузы? – Ран смотрит из-подлобья, но все же улыбается.
- Тебя когда отвезти на экзекуцию? – отпускать мальчишку не хочется, но не сидеть же нам век в хостеле. Волшебное утро закончилось. Хорошенького по немножку.
- В смысле? – Ран нагло вытягивает у меня из пачки сигарету. Нервничает.
- Домой тебя когда отвезти?
Пожимает плечами. Докуривает и лишь потом спрашивает, расстроенно и зло.
- Хочешь поскорее от меня избавиться?
- Мечтаю, - язвлю я, - я просто спрашиваю, когда тебе домой.
- Завтра. Я отпросился сегодня с ночевкой к другу. И сам доберусь, не переживай.
- Кара откладывается до утра? – я пропускаю его психи мимо ушей. Не облезет его друг сегодня. Осталось только мальчишку посвятить в свои авантюрные планы.
- Угу, - Ран мрачен как туча, - ладно, раз все уж кончилось, пойду я…
- Далеко? - допиваю шампанское, последние глотки теплые и невкусные.
- К другу. Или ты плохо слышишь? – он встает, вытряхивает из рюкзака катастрофически мятые джинсы.
- Не груби, - сажусь на постели и забираю у него из рук сморщенную голубую тряпку, - иди-ка сюда.
Он еще не понимает, что произошло, он лишь ахает, и пытается отстраниться, чтобы через мгновение с тем же жаром податься навстречу. А я стараюсь взять как можно глубже, одновременно лаская языком, чувствуя жаркие пальцы в своих волосах. Не только не трахали, но даже не отсасывали тебе, да? Замечательный мальчик.
Потом я все-таки останавливаюсь и укладываю его на кровать.
Возражений нет.

URL
2012-12-05 в 01:07 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Вау! Уууу! Зашибись! – Блин, ему все-таки только пятнадцать. Я взял тачку напрокат. Выпендрился, взял поновее и покруче. Но чтоб восторгам не было предела? Ты ж в таких деньгах растешь, деточка. – И мы на ней поедем? Прямо сейчас?
- Нет, мы в ней посидим, скажем «спасибо» и пойдем домой. Пешком.
- Мы вот так поедем в ночь? И никому ничего не скажем? А брат твой? А родители? А мой Мамору?
- Какой еще Мамору? – если честно, первая мысль о Такатори. Кстати, оба брата очень неприятные люди. Мне прямо не…
- Ну друг мой.
- Ты ему еще не позвонил? Набери и скажи, пусть отмажет тебя перед предками, а у тебя свидание.
- Ночью? – Ран скептически кривится.
- А что?
- Крис, ну я ж ему правду не скажу… А какая порядочная девочка моего возраста сбежит ночью на свидание.
- Любая, - не подумав ляпаю я. – Или в вашей стране все так плохо?
- В моей стране, - глаза Рана холодеют, - все очень хорошо. И с девушками тоже.
Да уж. Я в Японии, и не все в пятнадцать лет имеют в анамнезе с несколько десятков половых партнеров. Простите. Запамятовал. А мне семнадцать, и он не понимает моего вот этого вольничества, отсюда и бунтарский щенячий восторг.
- Блин, ну скажи, что у тебя свидание с непорядочной. Я похож на шлюху? - заводя мотор, смеюсь я.
- Ты ужасно говоришь по-японски. Хоть и без акцента, - качает головой Ран.
- Молчал бы ты, со своими хамскими манерами, - не сразу, но нахожусь я. – Йехууу! Поехали!

Это похоже на безумие. Знаю. Я несусь в ночь в – паршивенькой все равно, если честно, тачке – с сыном Фудзимии, которого несколько сегодня поимел всеми возможными способами. Который из-за меня сбежал с уроков, наврал другу, и завтра получит каких-то феерических дюлей, если я не вмешаюсь. А я не вмешаюсь. Или вмешаюсь? А мне-то какое дело?
Брэд не звонит. Это хорошо, значит работы нет. Если позвонит и узнает, что я на трассе у черта на рогах – дюлей получит завтра не только Ран. Брэд не звонит, и не напоминает о своем существовании. Это вообще отлично. И я не пытаюсь сравнить, не пытаюсь понять, что же, черт побери, творится со мной. Брэд не звонит. В любом случае, я рад конкретно этой тишине.
- А твой брат? – голос у Рана тихий и прохладный, будто в темноте падает снег, - он тебе ничего не скажет?
Вот ты только не начинай.
- Ничего.
Передо мной ночь. За бортом – небо, которое тонет в море. Подо мной – дорога.
- Интересные у вас отношения, - бормочет Ран, глядя в окно.
- Вот слушай, - я не выдерживаю. Ненавижу ведь, просто ненавижу тишину. Паузы эти все, беззвучие, молчание. – Скажи мне, не боишься? А если я тебя сейчас просто увезу подальше, отдам каким-нибудь бандитам, ты…
- Шутишь?
-…лакомый кусочек…
- Зачем? – он не верит, но посерьезнел, холодок страха пробежал по коже, я почувствовал. Вот, пугаю мальчишку, зачем?
- Зачем? – повторяет он свой вопрос, мы играем в эхо, он говорит вслух. Я про себя. И правда – зачем. Все это – зачем. Зачем, зачем, зачем…
- А зачем ты поехал?
- Верю тебе, - просто пожимает плечами он, отворачивается и смотрит на дорогу.
Вот так, все просто у него. Ничего-то он не знает, ни о жизни, ни о собственном отце, не уготованной ему судьбе… А может, папаша правда решил не впутывать слишком уж хорошего сына в семейные темные дела? Верит он. И как теперь с этой его верой?
- Нравится вид? – киваю в сторону моря.
- Да.
- Вот здесь и остановимся.
- Хорошо.
Он соглашается со всем, он ведомый, он добровольно ведомый. Подчинился, сдался. Устал. Устал ждать меня, устал сопротивляться себе. А в голове-то – каша, каша, бурлит все, клокочет. Чувствую себя вором, но подглядываю в его разум – и страх там, и неправильность, и боязнь отца, и желание – какое-то острое, животное, пряное, и счастье, глупое, полудетское. И любование морем. А еще ему холодно, но это понятно и так. Снимаю куртку, и накидываю ему на плечи. Когда он сердито и непонимающе поворачивается ко мне, просто целую его. Слабонегодующего, слабопротестующего, плывущего в моих руках.
А катилось бы оно все… Даже если Кроуфорд позвонит. Впрочем…
Не хочу думать об этом.

URL
2013-01-03 в 22:38 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
11 апреля 1994 года
- Ну и как ночка?
Если честно, я не ожидаю застать оракула за подобным занятием, но глаза меня, кажется, не обманывают. Американец, с ног до головы перепачканный мукой, самозабвенно смазывает кремом какие-то землистого цвета руиноподобные лепешки.
- Кроуфорд, ты больной?
- Я пытался сделать торт, - несколько печально поясняет очевидное оракул, - но, похоже, для подарка он несколько кривоват.
- Для подарка он несколько чудовищен. – И тут до меня доходит смысл сказанного. - Чего? Для подарка? Для какого еще подарка?
- Девушке.
- Чтоооо?!
Я обессиленно плюхаюсь на стул. Если честно, слишком много впечатлений. Сначала мы по уши в крови лазим по каким-то канализациям, после чего оказываемся еще и по уши в дерьме. Затем мы чистимся, и сделав приличные рожи – едем вместе с Такатори на переговоры. Потом переодеваемся и идем на светский прием. Потом мы с Кроуфордом трахаем какую-то очередную девицу облегченного поведения. Потом я трахаю сына Фудзимии. До утра. А потом Кроуфорд делает торт.
- Вкусно, между прочим, на, поешь.
Перед моим носом оказывается фарфоровая тарелочка с комьями какого-то месива.
- Надеюсь, ты не втрескался в ту кралю, которую мы давеча поимели? Я не переживу, у нее слишком кривые ноги.
- Господин Шварцерд, вы, вероятно, не в курсе, не все женщины проститутки?
- Я в курсе, что ты поставил себе целью выебать всех шлюх этой планеты.
- Молчал бы.
- Я…
- Вот что, – Кроуфорд вдруг резко нависает надо мной, и на меня ссыпается часть муки. – Я тебя в свое время кажется попросил присмотреть за мелким Фудзимия?
- Ну.
Судя по резко изменившемуся голосу оракула – дело начинает пахнуть керосином.
- Я не просил его трахать!
- Это мое дело.
- Да? – издевательски кривится американец. – Да ну? Вот что, радость моя шалопаистая, я тебе скажу. То что я в свободное время хочу завести карамельную интрижку с абсолютно бесполезной, но смазливенькой и, как назло, приличной девушкой – вот это действительно только мое дело. А вот что ты трахаешься с сыном нашего бывшего клиента, сына человека, который по уши в дерьме под названием Эсцет – это уже не только твое дело. Ты знаешь, что о вашей романтичной поездке по побережью в Санродзин было доложено еще до того, как ты проснулся? Причем, не мной!
- А кем? – задаю я наитупеиший вопрос. Сквозь отупение начинает просачиваться параноидальная паника, но я стараюсь держаться.
- Не знаю. Кем угодно. Пингвин, конечно же, не в курсе пока, но ты мне объясни – какого хера ты полез в штаны к его сыну? Ты знаешь сколько народу живет в Токио? Что, все особи мужского пола до тридцати резко стали натуралами?
- Что? – я не совсем понимаю, громкость голоса оракула нарастает с каждой секундой, и это точно не способствует скорейшему усвоению информации.
- Трахать некого больше, что ли?!
- Брэд…
Мне нечем оправдаться. Так-то, если рассуждать разумно – оракул прав. Не рассказывать же ему в самом деле, о том, как прибой шумит на рассвете, как солнце гладит волны, как Ран зябко ежится во сне и кутается в мою куртку, и прижимается ко мне, и пахнет он гвоздиками и лавандой, что руки у него холодны, как лед, а сам он горячий. Что меня понесло, меня размазало, я сутки назад хотел вкинуться наркотой покрепче – и вот, так и есть, вкинулся, и под кайфом теперь, да под таким сильным, что сам охреневаю, что меня ломает уже сейчас без его запаха, без его голоса, и даже любовь к нему вот, Кроуфорду, меркнет, нет, вру, становится острее и болезненнее, безнадежнее и ненужнее, он осыпает меня мукой сейчас и кричит, а меня выкручивает от счастья, от злости и от тоски. Что тебе надо-то от меня, сука? Ты трахаешь своих блядских девок, ты с каждым днем превращаешься во все более жестокого, сытого, заносчивого мудака, ты помешался на деньгах и роскоши, и даже твой покореженный торт этого не исправит. Через пару лет ты окончательно окаменеешь, очерствеешь, и меня - спорим? - пристрелишь как-нибудь, если помешаю твоим планам. И ты не Брэд уже, за которого я бы поручился, ты давно превратился в просто начальство, авторитарное, жесткое, и у меня, видать, просто стокгольмский синдром. Так какого же хера? У меня солнце есть, и море…
- Солнце есть и море, - вслух сдуру ляпаю я.
- Что?
Брови оракула съезжаются к переносице, он не то хмурится, не то недоумевает.
- У меня солнце есть и море, блядь, Брэд! А у тебя твой жуткий торт. И отъебись от меня.
Я резко встаю, тенью выскальзываю из мучной ловушки, и успеваю-таки хлопнуть дверью до того, как американец успел подумать, что сейчас меня просто убьет.

URL
2013-01-03 в 22:51 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
В токийском отделении фармацевтической империи Эсцет тихо и пусто. Солнце вылизывает бледные белесые коридоры, и хорошенькая лаборантка увидев меня, ахает и скрывается в безликой пустоте дверного зазеркалья. Побежала докладывать. Плевать. Хромированная кнопка лифта холодит на мгновении пальцы. Бережешь свой зад, Кроуфорд? Отлично. Дарю тебе спасательную шлюпку. Правда, в этой шлюпке найдется местечко и для Рана, и для меня. Посмотрим, что ты на это скажешь, самодовольная морда!
Я врываюсь в кабинет Фудзимии вихрем, призраком, секретарша не успевает даже хлопнуть накладными ресницами от возмущения. Старый хрыч Моримото абсолютно недостойно давится чаем, и вытаращивается на меня во все свои узенькие насекомьи глаза.
- Доброе утро, господин Фудзимия, - елейно улыбаюсь я, плюхаясь к нему на стол, - уделите мне минуточку внимания?

Я ожидал эту пятиминутку гнева, поэтому я молча слушаю, пока эта пакость земная проорется, и лениво разглядываю замызганные шнурки своих любимых кедов.
- Шантажировать меня вздумал, щенок?! Да я доложу в Эсцет, что ты самовольничаешь, и тебе, и твоему начальничку-выскочке открутят голову!
- Мой начальник-выскочка справится сам, без вашего донесения, - честно признаюсь я, - он вообще самостоятельный малый, далеко пойдет. А вот вы позволяете вашему сыну шляться по всему Токио в одиночку, и о том, что он провел ночь в съемной тачке в пригороде с подозрительным гайдзином-убийцей узнаете только от этого самого гайдзина. А если бы этим нехорошим человеком оказался не я? Обычно плохие дяди просят выкуп за деток больших шишек, а не просятся в охранники.
- Да ты рехнулся, молокосос?
- Я не рехнулся, - наверное что-то появляется звериное в моих глазах, потому что японец вдруг обозленно замолкает, - но я решил, что я хочу общаться с вашим сыном, у нас с ним сходная беда – ему нужен друг, и мне тоже. И я бы не стал устраивать весь этот балаган, если бы простая ночная прогулка двух подростков не создала бы такой шумихи во всем Эсцет. И вы в этом случае куда в более мерзком положении, чем я. С меня-то взятки гладки, в худшем случае устроят проверку, проведут парочку допросов, что мне понадобилось от вашего дитеныша, дадут пинка Кроуфорду за недисциплинированного подчиненного с ветром в голове, он мне устроит курс воспитательных мер и все обойдутся малой кровью. А вот вы… Вы рискуете всей корпорацией, кто знает, вдруг сотрудники Критикер захотят лично пообщаться с вашим сыночком? И защитят ли его ваши тупорогие охранники, которые шарятся невесть где. Это преступная халатность, господин Фудзимия, это смертельная халатность.
- Хочешь сказать, что если я пойду у тебя на поводу, щенок – Эсцет меня погладят по голове?
- Если вы подпишите приказ задним числом – да. Разве что выпишут штраф за несвоевременное донесение. Я не буду говорить о том, что вы спасете мою шкуру – вы бы ее предпочли видеть на полу в своей спальне, я полагаю. Но вот свою… Вы не только ее обережете, вам еще перепадет парочка плюшек за бдительность, да и уважение со стороны глав иных ведомств – сам элитный боевик Санродзин в личной охране сына. Хорошая сделка, реш…
- Ты такая же верткая, хитрая мразь, как и твое непосредственное начальство, - презрительно кривится Фудзимия. – И вот, что я тебе скажу, паршивец. Не считай, что ты обвел меня вокруг пальца. Я не знаю, зачем тебе нужен мой сын, он ничего не знает, ни единой толикой информации не владеет. И только поэтому я рискну с тобой связаться. И учти, если хоть один волос…
- Я знаю, что ваш сын абсолютно бесполезен, - уже откровенно смеюсь я, - я прогулялся в его голове по всем лабиринтам. Считайте это прихотью молодого психопата…
- И если я узнаю, что ты пытался протянуть к нему свои грязные лапы… Я знаю, какие нравы царят в Розенкройц.
- Вы порадуетесь, - перебиваю я, - что это не сделал кто-то другой. И не дав Фудзимии задохнуться от негодования, добавляю смиренно.
- Вы должны благодарить меня, что я пришел к вам с открытым забралом, а не воспользовался телепатией.
И Фудзимии совсем необязательно знать, что в этом случае Кроуфорд бы меня, наверное, точно пристрелил.

URL
2013-01-03 в 22:58 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- Садись, поехали.
Вот уж теперь однозначно одноклассники Рана доконают его вопросами. Рыжий гайдзин на дорогой тачке резко тормозит рядом с группкой школьников и приказным тоном требует, чтобы никто иной, как эта красноволосая дылда сел к нему в машину. Фиолетовые глаза распахиваются изумленно и недоверчиво:
- Куда?
- Далеко. Садись.
- Я не могу.
- Можешь. Садись.
- Я…
- Ты привлекаешь внимание. Поехали.
Ран сбивчиво прощается с однокашниками и с опаской забирается на заднее сидение.
Визг шин – это эффектно. Пусть малолетки наслаждаются своими сплетнями.

- Крис, ты с ума сошел? Меня же отец убьет. Ему уже звонил учитель, его грозит штраф из-за меня…
- Заплатит.
- Крис, ты же его знаешь. Что ты творишь?
- Я клянусь, тебе ничего не будет. Ну, почти. За прогул все же придется понести наказание.
- Крис…
Я заруливаю в узкую подворотню. Здесь сыро и сумрачно. Здесь пахнет ночной опасностью и дневным равнодушием. Отличное место.
- Иди ко мне. Я скучал по тебе.
- Крис…
- И возражения не принимаются.

Я знаю, что я ломаю его. По-своему, под себя. Я знаю, что я излишне быстр, что я рушу все его правила, весь его мир, тяну ночное дико авантюрное, неприличное и преступное приключение в день сегодняшний, в день настоящий, и я почти физически ощущаю его страх, тщательно скрываемый, липкий, стыдный, совсем детский, почти панический. Он не готов к такому, он слишком юн, в его возрасте первый секс случается внезапно, вырастая из алкоголя и ошибок, или же напротив, к нему готовятся долго, он обрамлен открытками и плюшем смешных игрушек, дрожащей романтичностью и перепачканными простынями с рисунком из динозавров. И первый секс уж никак не перерастает во второй в съемном авто, и в третий в дорогой машине, посреди бела дня, под хлипкой кружевной тенью чахлой сосны. Ему ж неведомо, что я телепат, ему ж неведомо, что я еще и охранник его теперь, ему ничего неведомо. Он знает, что я темная личность с дикими для семнадцати лет правами, он знает, что ему грозит скандал дома, он знает, что заниматься сексом в общественном месте, да еще и днем, неприлично. Но мне пофиг, я не могу, у меня ломка, я хочу его до головокружения, и он слушается моих рук, поддается – сам нервный и напряженный – он сдается, он устал сопротивляться, он каждый раз перестает сопротивляться мне от усталости, борьба с внутренними демонами изматывает его, его неокрепшая душа тянется к такому сладкому и соблазнительному удовольствию – к спокойствию, к свободе, к сексу, к сигаретам, к безумству. Я учу его плохому, но только так я могу его защитить – я пытаюсь оправдаться этой мыслью и выходит фигово. Потому что я просто хочу им обладать. И что бы мне не мешал ни его отец, ни Эсцет, ни Кроуфорд. Тем более Кроуфорд. Никто. Я усаживаю его к себе на член, хотя еще пять минут назад хотел только лишь отсосать ему, лишь доставить удовольствие. Но все меняется с каждой секундой, все ставится переливчатым и гибким, будто сам воздух корежится сейчас в неизбежным метаморфозах, и вот уже этот невероятный мальчишка всхлипывает от удовольствия, шипит от боли, и я сам понимаю, что как-то многовато для первого раза, я чувствую, что задница у него все еще растраханна, мной, под меня, и от этого у меня совсем сбивается дыхание, и сносит крышу, и я натягиваю мальчишку на себя, вставляя глубже, и бормочу ему краснеющее ухо невероятно нежную и катастрофически пошлую чепуху.

- Что на тебя нашло? – Ран морщась натягивает штаны. – Больно, между прочим.
- Соскучился, - мрачно бросаю я, стряхивая пепел в окно. По салону плывет едкий и горький сигаретный дым. Меня отпустило немного, и глядя на растрепанного затраханного подростка, я начинаю задумываться – а не погорячился ли я? Ничего б за эту ночную прогулку ни мне, ни Кроуфорду бы не было. А Рану дали бы по шее за прогул и аморальное поведение, и на том бы дело кончилось. А сейчас…
- Настолько? – он усмехается, и безрезультатно пытается пригладить взъерошенные волосы. Губы у него красные от поцелуев, от возбуждения, от адреналина. Почти такого же цвета как волосы. И такие же багровые засосы на груди под распахнутой рубашкой. Я пялюсь на эти молочно-белые ключицы в ярких пятнах и понимаю, что у меня снова встает. По-моему, я извращенец.
- Настолько. У тебя много уроков на завтра?
- А что? – он несколько секунд нерешительно гипнотизирует сигаретную пачку, а затем все же закуривает, развалившись на сидении – немного неумело, немного развязно.
- Жди ночью. Украду на пару часов.
Ран не реагирует никак. Смотрит куда-то мимо меня, молчит лишь, даже не затягивается. Сигарета беспомощно тлеет в его почти детских пальцах.
- Ты знаешь, - наконец нарушает он тишину, - это чересчур. Все это по-своему весело и увлекательно, но я не могу так. У меня есть обязательства, у меня есть семья. И школа тоже. И я должен поступить в университет.
Началось. Ну да, для него я сон, сказка, желанное приключение, которое свершилось, но приключение затягивается, начинает утомлять. Хочется вернуться в рутину прежней жизни. Он даже мысли не допускает, что вот, в данный момент – это не сон вовсе, и уж точно не сказка. Это и есть жизнь, кстати вполне себе нормальная и обыденная, уж я-то знаю. Это меня просто проперло на романтику и на какие-то итальянские страсти, вот я тут и стараюсь. Но ему не с чем сравнивать, для него уже перебор.
- Поступай. Я тебя не отговариваю. Я просто предлагаю встретиться ночью.
- Я не могу, - его глаза холодеют, - если отец узнает…
- Да не узнает ничего твой отец, - меня это детское упрямство начинает раздражать, - хочешь меня увидеть?
- Еще раз? – в голосе страх, недоверие и надежда. Вот глупышка. Он думает, что я его еще разок лишь хочу трахнуть, а еще думает что я начну его сейчас шантажировать по принципу «либо сегодня, либо никогда». Ладно, не будем противиться. Можно и пошантажировать.
- Так как?
Демоны в его голове устраивают крикливый консилиум. Все неправильно, все зыбко, ненадежно, пугающе. Но… так хочется ведь, и если еще разочек – то ничего ведь, верно? Но может быть – не сегодня? А может?...
- Оставишь машину за пару кварталов от моего дома, а потом позвони мне. Я сбегу… Ну, попытаюсь.
Он неожиданно улыбается, очень стеснительно и по-детски, но в глазах у него – темная пропасть, та самая, в которую он сейчас летит.

URL
2013-01-03 в 23:06 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
- А что, шикарная идея, - Кроуфорд, если честно, машину водит просто отвратительно. Ездит он не быстро, но настолько дерганно и нервно, что хочется выпить успокоительное, и в бензин накапать с десяток капель, так, а вдруг поможет, если уж у водителя руки из одного места. – и главное, мелкий, у тебя теперь появятся свои деньги, и ты перестанешь грабить мои кредитки.
На новость о том, что я нынче еще и охранник младшего Фудзимии Кроуфорд отреагировал снисходительно, вроде как что с дурака взять. Но зато у него появилась широченное поле для подколов и издевок.
- И, главное, какая скорость! Лекс еще мне говорил, что я авантюрист! Да я агнец по сравнению с тобой. Господи, что, что ты наговорил Фудзимие, что он подписал этот бредовый приказ? Поклялся отрезать ему яйца? Напоил? Влез ему в голову?
- Скомпоновал факты в удобном для меня виде.
- Удобном виде… Ты идиот, Крис, ты в курсе? Ты, конечно, тащишься сейчас от своей смелости и взрослости, но что ты будешь делать когда твое лупоглазое приключение тебе надоест?
Брэд прав. Об этом я почему-то не подумал. А зря. Это «лупоглазое приключение» и так мне уже не кажется столь достойным моих нервов и сил, а уж дальше…Но Кроуфорду знать о моих сомнениях не обязательно.
- Разберусь… Зато все чисто.
- Как в сарае. В котором протерли пыль, ага… Эсцет вообще ничего не поняли. Им кажется все очень подозрительным, с чего это вдруг наш пингвин спустя два года позвал тебя в охранники, с чего вдруг ты внезапно проявил такой ярый интерес к мелкому Фудзимие. Мне по шее чуть не дали за самовольство сотрудников.
- Я уверен, ты выкрутился.
Я злюсь на Кроуфорда. Хотя надо бы на себя. Где-то, по-моему, я просчитался.
- Представь себе, - ехидно скалится оракул, - убедил Санродзин, что твое шило в жопе и Фудзимия на крючке нам могут быть полезны, отстали пока. Но за семейкой нашей японской индюшкой следят, и за тобой значит тоже, осторожнее будь.
- Не учи… - кривлюсь я, глядя в окно.
Смертельно хочется спать. Я даже уже и не помню, когда спал в последний раз. Два дня назад? Три? Но кто бы предоставил мне такую возможность? Как говорится, работа превыше всего. Я засыпаю быстрее, чем успеваю вспомнить о ночном свидании.

Какое к чертовой матери свидание! Я-то надеялся по быстрому прошвырнуться по лаборатории Такатори Хирофуми и дать деру, да только вот, видимо, придется поменять местами эти пункты. Таких тварей я еще не видел! Я после Розенкройц наивно полагал, что удивить меня ничем нельзя. Ха! Щас! Кто ж знал, что коридоры этого милого местечка охраняются тараканами с человеческий рост в холке?!
- Крис, ты как? – Кроуфорд, паразит, остался на улице, а мы с Джеем пошли добывать хоть какую-нибудь информацию. А что? Добыли ведь.
- Отлично, Джей мочит насекомых.
- А ты?
- А я от них бегу! - рация хрипит, и Брэд не слышит ни моего зашкаливающего дыхания, ни хруста крыльев этих милых созданий. Здесь повсюду щиты, и телепатия работает плохо. Жаль, я б много чего сейчас показал.
- Да что у вас там?
- Пиздец у нас здесь! Задание провалено, босс! Мы валим!
- Вы добрались до сектора один?
- Мы застряли на подходе к четверке, и нас уже едят!
- Кто?! – кажется Кроуфорд не в состоянии без моего дара оценить масштаб событий, и я, плюнув на внешние щиты, кидаю оракулу одну из самых живописных картинок – гигантские челюсти с чавканьем поедают мою любимую куртку.
- Вы охерели?! Назад!
Кажись, дошло.
- Назад нельзя, там такое же, но только летает. А впереди…
- Сворачиваете в пятый сектор!
- Там сигналка!
- Похер, там окно, прям надо мной!
- Бронированное, спорим?
- У Джея есть алмазный резак!
- Джей отстал, пусть уходит в пятерку он, а я в лифт – он в седьмом, там вниз, если прострелишь замок на аварийном выходе – буду счастлив.
- Если мне тут башку не прострелят…
Я слышу выстрелы, вой сирен и понимаю, что, кажется, опоздали. Двуногая охрана уже бросилась на помощь своим членистоногим друзьям.
- Джей! – ору я, и мое эхо перекрывает этот зловещий хитиновый шелест, - Джеееей! В пятый! Быстро!
Сворачиваю в пятый сектор наугад, в слабой надежде, что на окне будет что угодно – только не проклятая бронь. Ах, как я хотел бы быть полипсиоником! В окне оказывается пустота, и осколки бронированной стеклянной крошки. Чертов берсерк уже белесой тенью мчится к машине. Я в детстве очень боялся высоты. А теперь – тут метров тридцать, кажется? – супер! Полетели!
- Кроуфорд, вали, прикрою! – перед прыжком мысленно кричу я.

URL
2013-01-03 в 23:16 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
12 апреля 1994 года
Я просыпаюсь от кошмара. Мне снится, что меня с огромной высоты скидывают в яму с гигантскими пауками, и я лечу, лечу, и все никак не могу достигнуть дна. И когда я начинаю орать от ужаса и безысходности, невидимая волна вышвыривает меня в утро.
Ну как, утро. Полдень. Отлично. Я проспал больше семи часов.
На кухне тихо и грязно. Кто-то уже явно позавтракал, и этот кто-то явно не посчитал нужным убрать за собой. Голова раскалывается, будто с похмелья. Вот черт! Я же проспал свидание. А ну и хрен с ним.
Не скажу, что меня так уж сильно мучает совесть. Ночка-то выдалась еще та, и, если честно, меньше всего я хотел бы сегодня разбираться с чужим ребенком. Даже, если я его трахнул пару раз. Делов-то. Очень хочется, не смотря на недавнее пробуждение, выпить пару бутылочек холодного пива и проваляться весь день перед телевизором. Так и сделаю. С Раном разберусь позже… Переживет.
В гостиной я натыкаюсь на Кроуфорда. Он лежит в одних трусах на диване и читает какие-то бумаги. Вид оракула, разморенного, не знающего, что за ним наблюдают, ленивого, почти обнаженного – совсем выбивает меня из колеи. Ну это уж ни в какие ворота. Одеться было нельзя?
- Привет нудистам.
- На мне прозрачные трусы? – американец и не думает отвлечься от своего чтива. – Вот послушай, что пишут. В 1992 году появились слухи, что в Критикер создали новый экспериментальный вид биологического оружия…
- Анализ данных – это по твоей части. Подвинься.
Я плюхаюсь на диван в обнимку со стыбренным пивом.
- Ты лентяй и шалопай. Тебе звонили. Ты с кем-то уже поделился номером мобильного телефона?
- Поделился. С подопечным. Пива хочешь?
- Что, прошла любовь, завяли помидоры? – ехидно косится на меня оракул из-под белого листа, - учти, дружок, ты подписался уже не просто на случайную интрижку. Теперь ты как честный человек должен жениться, что ты почти и сделал. Брачный договор, как мне известно, подписан.
- Отстань.
- И папочка почти дал согласия на свадьбу. Учти, мое благославление тоже обойдется тебе недешево…
- Отстань.
- Жаль, с японскими законами беда. Чего, судя по аниме, и не скажешь.
- Брэд!
- Между прочим, эти твари ядовиты. Их версия слюны способна парализовать при попадании на кожу. Однако, органикой они не питаются, так что съеденным тебе быть не грозило.
- То-то они схавали мою кожаную куртку, - мрачно огрызаюсь я, делая большой глоток. Пиво приятно горчит на языке.
- Возможно, вывели новый вид. Я пока только начал читать, все, что удалось накопать сегодня утром.
- Я всегда знал, что энтомология – твое призвание, - продолжаю язвить я. Но Кроуфорд в дискуссии больше не вступает, и я, нацепив наушники, погружаюсь в просмотр какого-то фантасмагорического дрянного боевика.

- Ран, я честное слово был занят.
- А я тебя о чем-то спросил?
Звонить я не стал. Просто перехватил мальчишку недалеко от школы.
- Хочешь сказать, что звонки были не от тебя?
- От меня. Но я решил, что ты занят.
На бледном лице – нестойкая маска напускной уверенности и равнодушия. Старается. Молодец.
- Я не смог. Я вообще потом вырубился, так устал.
- Слушай, ты кем работаешь?
Оп! Я про этот вопрос не подумал. Дебил.
- Я… Я это… брату помогал разбираться с бумагами, заработался…
- А выглядишь ты так, будто ты разбирался с крепким алкоголем, - качает головой мальчишка. Наблюдательный, да?
- Кошмары снились. Про пауков.
- Фу ты, мерзость, - Ран брезгливо и совсем по-девчоночьи морщит нос. Какой же он все же еще… А какой? Он ничего не говорит, лишь слушает, внимательно и без особого интереса. За окном по асфальту тянутся апрельские послеобеденные тени. Очень хочется к морю…
- Поехали на берег, там и поговорим.
Ран просто кивает, еле-еле уловимо, будто и не соглашается вовсе.

Я выхожу из машины и облокачиваюсь на капот. Пахнет рыбой, солью, водорослями. Песком. Пахнет стихией, пахнет городом. Пахнет гигантским весенним небом. Пахнет Японией. Теперь мне кажется, что Брэд абсолютно прав, и мальчишка – лишь обуза. Что нашло на меня вчера? Зачем я наломал таких дров сгоряча?
Легкая ладонь ложится мне на плечо.
- А я думал, что после того раза ты вообще исчезнешь.
Я оборачиваюсь. Ран улыбается, застенчиво и тепло.
- После какого раза?
- Когда ты вчера привез меня домой, ну, утром.
Надо же. Прошло всего два дня. Сорок восемь часов назад мы трахались. Двадцать четыре часа назад мы трахались тоже. Если честно, кажется, что прошло месяца полтора.
- Я так удивился, когда увидел тебя у школы. И ты потом еще требовал с тобой поехать.
- И ты согласился.
- Я обрадовался…очень. Если честно, - он улыбается теперь еще застенчивее, и на щеках у него проступает прозрачный румянец. Я смотрю на него, и мне кажется, что мое сердце обливают теплой дождевой водой. Как-то так, что-то внутри ломается, льется, течет, что-то внутри меняет форму и состав. Солнце слепит глаза, и в свежем ветре чувствуется весна. Я не выдерживаю, обнимаю Рана за шею одной рукой, прижимаю к себе и смеюсь.
- А выглядел ты вчера не слишком-то радостным.
- Я…
Не знаю уж чего там еще глупого он хотел мне сказать в свое оправдание. Я притягиваю его к себе, и целую, крепко и горячо, и вкус его губ разливается электричеством по всему телу, и я понимаю, что я прав, однозначно, беспрекословно прав, чтобы там не говорил Кроуфорд. Даже если это абсурд, даже если это опасно и безумно, даже если…
- Я приду сегодня к тебе, обещаю.
- Точно?
- Да.
Ран закрывает глаза и утыкается мне лицом в плечо, и я чувствую, что он улыбается.

URL
2013-01-10 в 17:13 

red_nn
Прям вот за душу хватает! Особенно "что-то внутри ломается, льется, течет, что-то внутри меняет форму и состав. Солнце слепит глаза, и в свежем ветре чувствуется весна"
Эх...
Нельзя остаться равнодушным!
:weep3:

2013-03-14 в 11:19 

S-Seule
Спасибо!!! Ждем продолжения!!!

2013-03-17 в 21:29 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
7 июля 1994 года
Сказать, что жарко – значит вовсе ничего не сказать. Ленивый летний день тянется призрачным маревом, желтотуманным зноем, застревающим в зеленых листьях и безнадежно стекающим на горячий асфальт. Небо и не ясное, и не пасмурное, оно дрожит вяло, как большая медуза, и его дрожание зарождается где-то там, на востоке, у самой кромки моря, и расползается дымчатой тенью цвета шампанского по всему небосклону. Плечам под лямками рюкзака жарко и мокро, и я чувствую как капли пота стекают по моей спине, впитываясь в тонкий хлопок футболки. Только здесь, в пригороде, я понял, что велосипедист из меня никакой, я неумолимо отстаю от Рана и он каждый раз приостанавливается и поджидает меня, запыхавшийся, раскрасневшийся. Я не устал ни грамма, но, видать, я не знаю какого-то очень важного секрета, поэтому отстаю, снова отстаю, и снова Ран меня ждет. На его лицо ложится тень от листвы, он нетерпеливо глядит на меня, и смеется тут же, и он гибок, и силен, невзирая на худобу, которую не скрыть даже свободной футболкой.
- Ну давай же, улитка, - хохочет он.
Еще он вынужден меня дожидаться, потому что не знает дороги, знал бы – наверное уже бы чухнул, и смеялся бы потом, и подтрунивал, но он понятия не имеет, что наша цель – вон тот старый домик на холме, и поэтому он лишь глядит выжидательно на меня, и в воздухе плывет медовый запах отцветающего шиповника и неуловимый аромат первого гибискуса.
- Ну, нам все так же прямо?
- Да, - улыбаюсь я.
И он злится, не услышав в моем голосе даже намека на одышку, и он – вот дуралей – завидует мне хмурой завистью детского соперничества, полагая, что я просто умею разумно распределять силы, супротив него, отчаянно рвущегося вперед.

В прохладной можжевеловой тишине таится новорожденное одиночество недавно оставленного дома. Я доплатил хозяйке, чтоб она уехала до нашего приезда, и теперь в этом царстве немного искусственной, гостевой чистоты не прячется никого, кроме теней.
- Круто! – восхищенно выдыхает Ран, роняя на крыльцо рюкзак. Дом утопает в розовых кустах, и в их нежных лепестках поблескивают капельки воды – видимо, хозяйка покинула дом совсем недавно, и на востоке, где-то в километре отсюда сверкает и искрится огромное бледно-голубое море.
- И здесь правда никого?
- Правда, - смеюсь я, уже обнимая Рана, счастливо повисающего у меня на шее, - здесь и на пару километров вокруг.
- Ну надо же! Так бывает? – и он прижимается к моим губам, и почти опрокидывает меня на крыльцо, и розовые кусты качают своими головами одновременно понимающе и недовольно.
- Пошли в дом, - тяну я его за руку, - я бы очень хотел помыться.
Я его специально не пускаю к себе, моемся мы по отдельности, я дарю себе право насладиться тишиной, одиночеством, прохладой воды, летним зноем за тенистыми окнами, предвкушением и неторопливостью. Мне осточертел секс на бегу, еда на бегу, жизнь на бегу. Мы прячемся с Раном по углам, снимаем дешевые мотели на окраине – всегда днем, лишь изредка – на ночь, хостелы мы перебрали еще к маю месяцу, - иногда – вороской секс в комнате Рана, в моей машине, в туалетных кабинках кафетериев. Я жажду лени, медлительности, мысленного и внешнего беззвучия. Воздух можжевелового дома пропитан туристической беззаботностью и капризами, стариной и традициями, моим отпуском. Нашими каникулами.
Я откупориваю пиво и мы садимся на крыльцо. Между мной и Раном напряжение, он хочет меня, сейчас, немедленно, а я не позволяю, он – будь его воля – не вылазил бы из постели, но мне хочется наполнить эту ленивую тишину лета не только нашими стонами. Как бы я ни хотел его – я впервые хочу выждать, хочу, чтобы желание настоялось, как вино. И мы болтаем о чепухе, и розовые кусты поддакивают нам.
Ран мне не оставляет шансов на кухне, когда я иду за пивом. Он тенью прошмыгивает следом, и я слышу его шаги, но не вижу, не знаю его намерений, не хочу знать. Я оборачиваюсь, и вижу его обнаженного, переминающегося с ноги на ногу, смущенно и нетерпеливо, и пиво едва не падает у меня из рук. Я ничего не могу с собой поделать, я опускаюсь на колени, и рот у меня ломит от предвкушения, от осознания, что сейчас окажется заполнен, от того, что я смогу ощутить знакомый вкус его смазки, привычную гладкость головки, и я позволяю ему то, что не позволял прежде – толкнуться мне в горло, услышать его надсадный выдох, почувствовать, как он теряет контроль – и вот тогда вынуть его член изо рта, облизывать, целовать, дразнить – но не пускать, и когда понять, что он окончательно сходит с ума – подняться, прижать к стене, и войти одним медленным, чуть болезненным толчком, в еще не растянутое тело. И трахать его до одурения, пока он не взвоет и не уронит обессиленно мне голову на плечо, и ноги его будут дрожать от слабости, и только потом позволить себе кончить.
- Спасибо тебе, - мы выползаем на крыльцо оглушенные и ошалевшие, и весь здешний мир, кажется, только что лишился девственности, традиционный размеренный мир.
- Не за что.
- Здесь очень хорошо.
Ран укладывает подбородок мне на плечо. Вечер низким солнцем начинает змеиться между розовых кустов.
- Да, здесь очень хорошо.
Я не лгу, где-то там происходят войны и беды, предательства и убийства, там, где чуть севернее гигантстким ежом колется Токио – происходит моя работа, полная крови, смерти, страданий и риска. А здесь – только тишина и розовые кусты, и Ран, доверчиво прижимающийся к моему плечу.

URL
2013-03-17 в 21:31 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
14 июля 1994 года
Ночь заполняет собой душное, пахнущее солью пространство, и я в нем плыву, наполняя себя воспоминаниями о минувшей неделе, жаркой и быстролетной, о бесконечно тянущихся и внезапно заканчивающихся вечерах, о ночном сумраке, внезапно обрушивающемся на наш двуякий мир. Наши поцелуи навечно запомнятся этим стенам, и форма наших тел останется в памяти татами и футонов, нас запомнят и кафель, и примятая трава садовых газонов, и безлюдная песчаная отмель ослепительно солнечного далекого пляжа. Пиво допито, вещи упакованы, дом прибран – вскользь, в рамках приличия, только бы скрыть следы наших явных преступлений. Ран сопит мне в ухо, а мне не спится.
Я сам не знаю, как все это вышло. Просто из комков обрывочного секса, из моей спорной и безумной зависимости, из Рановой влюбленности, из наших прежних – двухгодичной давности – лживо-дружных отношений вдруг стало что-то формироваться, лепиться, компоноваться в правильном порядке и под нужным углом. Кроуфорд ржет (для меня болезненно) – мол, женитесь, детки, такая любовь. Любовь? Не знаю. Страсть – да.
Ран обвивает меня руками, тянется ко мне – то ли еще во сне, то ли просто сонно, утыкается мне в шею мягкими, теплыми, безвольными губами – и я тону, плавлюсь в этой космической интимности, в этой откровенной открытости намерений. Он словно чувствует это. Просыпается окончательно, прижимается теснее.
- Хочешь меня?
Голос у него хрипловатый спросонья, и взрослый неожиданно потому.
- Разумеется, - я смеюсь. А как не смеяться – ведь невозможно его не хотеть, но он не слышит, он прижимается ко мне все теснее, неумело вдавливая в кровать. Я чую, чем все это может закончится. Ноги раздвигаются послушно, сами, и предательски дрожат согнутые колени. Отчего? Ну не от страха же?
Такого еще не было, не считая самого первого раза я всегда был сверху, всегда брал, это был узаконенный порядок вещей, и вот Ран взялся его нарушить.
- Я хочу тебя… хочу тебя трахнуть, - бормочет он, просыпаясь окончательно.
И я позволяю. Не спорю, вообще ничего не говорю, просто подаюсь навстречу, приглашая, у меня ноет все внутри от желания принадлежности, от предвкушения заполненности, я почти всегда был снизу с Эдом, и мне это нравилось, но больше я никому этого не позволял. И вот теперь, меня опять скручивает от желания, и я готов позволить. Готов отдаться, да, да.
Ран неумелый, неловкий. Он и груб от неопытности, и неосторожен. Лучше, чем такая подготовка – и вовсе без нее, от чужих пальцев саднит зад, но я все равно позволяю, и все равно хочу. Хочу до одури, член как каменный, и течет, и когда Ран слишком смелым рывком входит в мое тело – я лишь закусываю губу. Он же свихивается от удовольствия, вламывается в меня – а я и рад открываться, он еще ничего не знает, не умеет, все на уровне инстинктов, ошибок и проб. И кончает он, конечно же первым, чтоб потом накрыть мой член своим ртом, и выпить все, высосать, все, без остатка, так, что меня еще долго потряхивает от удовольствия. Я притягиваю его к себе, и мы лежим, и над нами плывет дурная, душная июльская ночь.

URL
2013-03-17 в 21:33 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
21 июля 1996 года
Я боюсь сорваться, я не могу остановиться, здравствуй, здравствуй, мое красноволосое своенравное счастье! Целый месяц без тебя, в Германии, захлебнувшейся дождями, в сварливо порыкивающих поездах, в шуршащих по гладким дорогом авто, в вип-самолетах, где сидения обиты дорогим сукном, в пустынных станциях метро, в последней электричке в Потсдарм, в аэропорту Токио, в пригороде Осаки, где мы почти провалили заказ, и охраняемого нами агента Кроуфорд пристрелил из жалости, в Никосиме, на заброшенной тупиковой ж/д станции, где бестолковые мальчишки из Критикер, пушечное мясо, безжалостно отдаваемые на съедение таким, как мы, остались лежать, бессмысленно глядя в пустующее небо, пуская слюни и обреченные, без скорой помощи, на голодную смерть, и отныне и навсегда – на жизнь растений. Но все это в прошлом, милый, все в прошлом. Все, что у меня есть сейчас – это ты.
Нежный мальчик тыкается мне носом в шею, совсем по кошачьи, и кончик этого самого носа совсем по кошачьи холодный, и от слабого прикосновения к коже мягких губ хочется перестать дышать. Его движения ленивы и вальяжны, он еще не отдышался до конца от быстрого, одурманивающего секса, но это ненадолго, совсем ненадолго… Он усмехается легонько, глядя мне в глаза. Горячие, еще трепещущие пальцы быстро скользят вниз по животу.
- Отдышись, - смеюсь я. Он хмурится.
- Скажи, чем ты занимаешься, - бурчит недовольно он. У меня холодок бежит по спине.
-В смысле?
- Каким спортом ты занимаешься? Я тренируюсь по нескольку часов в день, я уже стал лучшим в своих группах, но ты все равно выносливее, будто и не человек вовсе.
Между бровей ложится тонкая складка. Мне и весело, и немного не по себе. Проницательный мальчик, ничего не скажешь. Но при этом так нежен, так далек от всего этого, так по своему наивен, благодаря невесомому счастью неведения.
- Я просто старше, - смеюсь я. Ран смотрит на меня скептически и мотает головой.
- Не рассказывай мне сказки, - шепчет он мне медленно в ухо, и я выдыхаю резко, бессознательно вплетая пальцы в растрепанные волосы. И правда, какие уж тут сказки. Ему уже восемнадцать лет, он возмужал, и хоть он и ластится по привычке совсем по-мальчишечьи, ничего больше не осталось в нем от прежнего пятнадцатилетнего мальчика, тонкого и гибкого, как тростник.
- Хочешь? – усмехается все тем же голосом он мне в ухо, легонько, будто невзначай проводя пальцами между мои ягодиц. Я сглатываю, невольно запрокинув голову.
- Хочешь же, - мурлыкает он. Что-то есть в них с Эдом общее, не к месту думается мне, - вот эта вот насильственная обезоруживающая нежность, заставляющая дрожать, спотыкающаяся о собственной желание быть оттраханным, горячо, жестко, когда поцелуи горьки и болезненны, а ощущение члена внутри в первые мгновения невыносимо, и лишь пальцы сплетаются нежно, да чужие влажные пряди щекочут спину. Он смеется еле слышно и прихватывает зубами кожу у меня на горле. Я разрываюсь между желанием отдаться и желанием перевернуть его сейчас на спину, подмять под себя, сжать стальными тисками напряженные запястья…
- Иди ко мне, - он резко дергает мои бедра на себя, заставляя меня съехать с подушек вниз, и проблема выбора решается сама собой. Я послушно развожу колени в стороны, наматываю на руку красные пряди, притягиваю его к себе для поцелуя. Он фыркает и шипит, и целуется жестко, пьяно и жадно, и я, положив ладонь ему на затылок не позволяю отстранится, пока от трахает меня пальцами и стонет мне в рот.
- Мальчик, мой красивый мальчик, - выдыхаю я, когда он входит в меня. И теперь уже он впивается мне в рот поцелуем, прижимается, ластится, и двигается во мне слишком резко и неровно, то отправляя на грань оргазма, то безжалостно возвращая назад. Я выгибаюсь под ним, я подставляю шею, уже и так, наверное, багровую от засосов, я отдаюсь ему полностью, и мы целуемся, целуемся, пока на поцелуи не остается сил, и мир не сужается до простых бездумных движений.

Он еще лежит на мне, обвивает мне шею руками, прижимаясь щекой к моей вздымающейся груди.
- Ai… Начинает он и замолкает. Я вздрагиваю. Он покрывает мою грудь нежными невесомыми поцелуями. Он тихо бормочет что-то себе под нос, я не слышу. …skides… - долетает до меня конец фразы. Я благославляю японский язык с его многослойностью и многранностью. Я могу ответить ему то же самое «skides» и не соврать, я и правда люблю его, дико, безумно, совершенно по-особенному, но эта не та любовь от которой подкашиваются ноги или о которой складываются легенды. Та любовь – от которой хочется выть, плакать, смеяться или убивать – трахает сейчас каких-нибудь очередных шлюшек, напившись в сопли, или ужинает с каким-нибудь толстым якудза, или просто в старых джинсах устало смотрит в монитор, поглощая свое любимое, твердое как камень, печенье.
Ран будто чувствует что-то, нависает надо мной, смотрит в глаза и молчит.
- Иди сюда, - смеюсь я, - иди сюда, чудо.
И я бормочу ему какую-то нежную чушь на японском и на немецком, двусмысленную, ни к чему не обязывающую чушь, и мне стыдно перед ним за собственную вот эту недолюбовь, такую искреннюю и такую нежную, что ее неполноценность болью разливается в груди.
- Я люблю тебя, - уже по-немецки бормочет он почти испуганно мне в ухо, - и мне становится безумно горько, безумно сладко и невыносимо совестно за свое недопустимое, дикое счастье.

URL
2013-03-17 в 21:36 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
22 июля 1996 года
- Привет, малышка.
Ая, шустрая, как белка, вбегает в комнату, хватает со стола пирожное, и уже жуя садится за стол.
Удивительно, но засосов на шее не осталось. Поэтому я не выгляжу, как идиот, в жару завтракающий в чужой водолазке.
- Иногда можно подумать, что ты тут живешь, - с набитым ртом смеется Ая, поворачиваясь как мне. Что у нее, что у ее братца при виде меня всю их японскую выдержанную вежливость как отшибает. – Я скоро начну думать, что вы любовники.
- Что?! – Ран давится чаем. На щеках у него проступает пунцовый румянец. Ая заливисто смеется.
- Ты покраснел, ты покраснел, я права, да, да?
- Эээ, - не знаю, что сказать я. Да уж, у моего подопечного Моримото Фудзимии весьма незакомплексованные дети. Средневековое по своей строгости воспитание не оказало, кажется, на них не малейшего влияния.
- Да иди ты, - смеется наконец Ран, - скажешь тоже! И как в голову пришло?
- Ну а что я могу предположить? – Ая хитро щурит свои темно-серые, почти черные глаза, - я знаю, что ты, - она кивает в мою сторону, - не уходишь домой обычно, а остаешься здесь ночевать, вы все время вместе, ни у кого из вас нет девушки…
- Да ты-то откуда знаешь, - хлопаю глазами я, - ты не можешь знать, есть у меня девушка или нет.
- Ну, не одна, даже самая терпеливая девушка не потерпит, чтобы ее парень 24 часа в сутки проводил со своим другом. Я, конечно, понимаю, что друзья для мужчины очень важно… - Ая поднимает смотрит на потолок, будто ища вдохновения у солнечных бликов, рассыпанных между ламп, и задумчиво закусывает губу, - но вот все-таки сам посуди..
- Ну хватит, - Ран нервно сглатывает. – Тебе стоит меньше читать яойную мангу. Лучше бы английским занялась дополнительно, что ли. И вообще ты мелкая еще для подобных мыслей.
- Ну-ну, - Ая с невинной улыбкой берет еще одно пирожное, - а тебе вот пора начать готовиться к экзаменам.
- Далеко еще, - бурчит Ран, разглядывая дно опустевшей чашки.
- Сегодня прекрасный, прекрасный день, - смеюсь я, откидываясь на спинку стула. За окном алеют розовые кусты. Ая пожимает плечами и тянется за салфеткой. Ран испуганно и заговорщицки косится в мою сторону. А я абсолютно, абсолютно счастлив.

URL
2013-03-17 в 21:39 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
30 июля 1996 года
- Ну, объявился наконец-то, - устало потирает виски Кроуфорд. – Ты еще не забыл, что существует такое понятие как работа?
- А телефоны отменили? – морщусь я, разуваясь. – Ты мог бы и позвонить.
- Ну, это не особо срочно. У нас несколько специфическое задание. Мы снимаем тайную слежку за Такатори Рейдзи и становимся его официальными телохранителями.
- Что? – мне кажется, я ослышался. – Он все еще глава японского отделения Критикер? Или я что-то путаю?
- Не путаешь. Но этот самый глава, как тебе известно, давно уже влип в большое зыбучее дерьмо: торговля данными, шантаж Фудзимии, проебанный «Райот», безумный сыночек, продавшийся Эсцет тайком от семейки со всеми потрохами за одни лишь обещания поддержать его в его безумствах в обмен на данные о работе Хель. Умная баба, жаль, что мозг у нее работает только в тандеме с ее идиотом-любовником.
- И что теперь?
- Ничего. Официально мы просто охрана. Неофициально – гарант безопасности Такатори, как физической, так и политической. Надо сделать, чтоб он победил на выборах, тогда с него можно будет выжать максимум, ну и убрать его потом по-тихому, или сдать на руки папочке, который и так спит и видит своего продажного сына в виде одной из своих жутких восковых кукол.
- Быть не может. Какой-то бред, - морщусь я, - это же маразм, абсурд.
- Ну, во все времена люди продавались за что-то, изменяя взрастившим их организациям, - саркастически ухмыляется Брэд, - можешь почитать приказ, вон он на столе лежит.
Сам Кроуфорд, блаженно вытянувшись на диване, трескает из огромной ванночки химического цвета мороженое.
Стол завален белоснежными бланками с бирюзовыми печатями Эсцет. Ё-мое, сколько же в день всяких разных приказов, уведомлений и положений получает Кроуфорд. Мне в глаза бросается один, с фамилией Фудзимия. Рядом с синей печатью Эсцет алеют три личных печати Старейшин. Я пробегаюсь глазами по тексту. Мне кажется, что воздух застревает в легких.
- Ч-что это? – дрожащими руками передаю я Кроуфорду приказ.
- А, - отмахивается Брэд, - Эсцет решили сами не пачкать руки и отдать, так и быть, Фудзимию на съедение Такатори. Он здорово облажался, его один хрен убирать, а так, если что, у Эсцет будет против Критикер еще один козырь. Ибо Такатори идет на несусветную наглость.
- Брэд, - парализованным голосом начинаю я, - я умею читать… «Не препятствовать покушению Такатори Рейдзи на жизнь Фудзимии Моримото… В случае неудачного покушения… все организовать так, чтобы покушение стало-таки удачным…» Брэд… Это же…
- Что? – Кроуфорд непонимающе смотрит на меня, облизывая ложечку от мороженого. В любой другой момент я был бы заворожен эти зрелищим. Но не сейчас.
- А как же, а как же Ран? А Ая? А… мы? Я? – я понимаю, что говорю совсем не то, что нужно. Но у меня ком в горле и сердце ходит ходуном. Ран целовал меня сегодня, счастливый, красивый, сильный. У него все в жизни хорошо. И вот… сейчас все рухнет. Сегодня. Завтра. Послезавтра. Неважно.
- Я тебя предупреждал, - Кроуфорд садится рывком на диване, - Я тебя кажется предупреждал, что ни к чему хорошему этот ваш роман не приведет?! Какие, черт возьми, мы?
- Мы два года, твою мать, спим под одним одеялом, - в ответ начинаю заводиться я, - я имею права переживать за судьбу человека, с которым провожу времени больше, чем со всей командой вместе взятой?!
- Что говорит исключительно о твоем непрофессионализме, - отрезает Брэд. Затем вздыхает устало.
- Все, что ты можешь для него сделать – это завтра вытащить его из дома. Что, впрочем, гарантирует ему лишь несколькочасовую отсрочку. Ни Критикер, ни Эсцет не потерпят, чтобы после произошедшего дети Фудзимии остались живы.
Меня начинает трясти. Перед глазами искрами мечутся воспоминания: голый Ран в душе на коленях, Ран в моей футболке готовит какой-то непостижимый для моего сознания японский завтрак, Ая, которая прыгает вокруг нас, когда мы клеим на стену в комнате Рана карту США – господи, зачем она ему, он так и не ответил, - мы втроем гуляем и едим дурацкое несладкое мороженое, а затем, в кабинке туалета какого-то кафетерия Ран отсасывает мне, и заставляет потом ответить ему тем же, Ая, которая хвостиком ходит за мной, и ноет чтобы я, тайком от Рана, дал ей попробовать курить, Ран, трахающий меня на ночном пляже, просто перегнув через сидение мотоцикла, и в ушах у меня шум моря, и наши стоны…
- Нет, Брэд, нет… Послушай, - я начинаю заикаться, - Брэд, ну так нельзя, а что с ними станет, они же…
- Твою мать, Крис.- Кроуфорд встает, раздраженно ставит недоеденное мороженое на край стола и разворачивается ко мне, сложив руки на груди. – Что ты мне предлагаешь? Послать Эсцет с их приказами к черту? Время еще не пришло для подобных вольностей. Подделать документы? Спрятать всю семейку твоего любовника у нас в подвале?
- Но ты же оракул, Брэд, ты же можешь изменить вероятности, ты же…
- Ну и нахуй мне это? – В ореховых глазах полнейшее непонимание.
- Да потому что я тебя прошу!
- Нет.
- Что нет?
- Я ничего не собираюсь делать. Прежде всего потому что я оракул, а не господь бог. Во вторых, потому что меня задрал твой непрофессионализм. – Брэд подходит ко мне почти в плотную и смотрит мне в глаза. – Меня задрали твои истерики, обмороки, влюбленности, твое нежелание убивать. На кой ляд ты оставил тех агентов Критикер в живых? Сделал доброе дело? Да их застрелить было гуманнее. Но ты , - он наклоняется ко мне, - ты не хочешь стрелять в людей. Ты выносишь им мозги, меняешь психику, превращаешь их жизнь в ад, но оставляешь жить, оставляешь их самих разбираться с теми руинами мозга, что остаются после тебя. Ты подстраиваешь автокатастрофы и самоубийства, ты ищешь киллеров, ты сваливаешь всю кровавую работу на меня и Фарфарелло, - но ты не стреляешь. Почти никогда. Ты такой хороший? Или просто не хочешь пачкать руки. Отмазка для совести, да? – глаза оракула зло сощурены. У меня холодок бежит по спине. – А еще, - продолжает он, - ты превращаешь в сито паранормов, крошишь в фарш берсерков, но людей – почти никогда. Избиваешь до полусмерти, унижаешь, давишь, держишь их на грани безумного ужаса. Ты думаешь ты святой? Нет. И адаптация у тебя вполне себе пройдена. Только вот у программы какой-то сбой. Жалеешь их? Что? Что ты творишь?!
- Я даю им шанс, - зло выдыхаю я. - Я не могу не работать. Но я даю им хоть минимальный шанс выкарабкаться из этого дерьма.
- Все шансы – вот здесь, - Кроуфорд с ловкостью фокусника выуживает из бумажного завала какой-то листок и сует мне под нос. Куча разбросанных точек соединенных линиями. Узлы и вероятности. Господи, как он разбирается в этом хаосе??
- Нет никаких шансов, кроме тех, что выбираю я из возможных на данный момент. Все. Запомни это.
- Выбери шанс, где…
- Иди и переоденься. У нас сегодня первый рабочий вечер в новом статусе.
- Знаешь, что, - задыхаюсь от бессильной злобы я. Кроуфорд смотрит на меня не мигая.
- Что? Пошлешь меня к черту?
Я молчу. Брэд ждет.
- Ты все-таки правда скотина, - я встряхиваю головой. Кроуфорд зло поджимает губы. Ореховые глаза гневно темнеют. – Какая форма одежды? – ледяным голосом спрашиваю я.
- Удобная, - таким же ледяным тоном отвечает Брэд.

URL
2013-03-17 в 21:40 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Вечер и я с трудом заставляю себя отвлечься от поганых мыслей. Ночь – как под тяжелыми наркотиками. Утро – лучше бы не наступало.
- Ран, - я не выдерживаю, едва только солнце появляется из-за крыш, я набираю заветный номер, - мне нужно тебя увидеть, срочно.
- Что? – охрипший спросонья голос, - Крис, ты в своем уме? Ты знаешь которой час??
- Ранний. Ран, пожалуйста, - я почти скулю ему в трубку.
- Уффф, - то ли стонет, то ли вздыхает он, - Крис, у Аи сегодня день рождения, я хотел выспаться, да и ты обещал вечером зайти, поговорили бы.
- Ран… - ну что я ему скажу? – Ран, я тебя умоляю, давай встретимся, я подъеду…
-Черт с тобой, - недовольно бурчит он.
Я собираюсь как по военной тревоге. Я лечу по пустынным улицам, ничего не замечая, я едва не сбил какого-то старичка, поцарапал чью-то машину, устроил аварию позади себя, сперва вылетев на встречку, а затем подрезав впереди несущийся автомобиль. Мне плевать. Я должен успеть, у меня так мало времени. Я, наверное, схожу с ума. Ран, Ран..
- Ну и что тебе надо? – он ждет меня перед домом, на нем дурацкая клетчатая пижама, и красные волосы растрепаны со сна. Он не соизволил даже причесаться.
- Ты что сегодня делаешь?
Ран смотрит на меня как на идиота.
- У моей сестры, Крис, День Рождения, - медленно говорит он, - мы с семьей его будем праздновать.
- Я не приду сегодня, Ран, - кусаю губы я, не зная, ну и что говорить дальше. Не правду же в конце концов. Он смотрит на меня выжидательно. – Просто поообещай мне сделать все, что захочет Ая, это такой своеобразный подарок от меня.
- Ты вчера головой не ударялся? – Ран подходит ко мне, и, быстро оглянувшись по сторонам, целует меня в щеку. Я же тем временем лихорадочно шарюсь в сознании ему спящей сладким сном сестры. Они должны сегодня уйти из дома, обязательно, и должны вернуться как можно позже.
- Нет, Ран. Я… - я не знаю правда, что сказать, свое дело я сделал. А все, что хотел сказать – вылетело из головы, стало бессмысленным и фальшивым.
- Я это, - я прижимаю его к себе, - я хотел бы остаться с тобой, правда. Я…
- Ты меня любишь? – усмехается Ран. Я не нахожу в себе силы ответить «нет» и просто киваю головой.
- Крис, Крис, - нежно шепчет он и мы целуемся, как можно целоваться только в первый раз или в последний. Но Ран, разумеется, совершенно не думает об этом.

URL
2013-03-18 в 12:32 

S-Seule
Ура! Ура! Ура! Спасибо!!!

2013-03-20 в 16:56 

red_nn
Спасибо за продолжение!!!!!!!
Будем ждать, что дальше...Так грустно, так жалко Криса:-(

2013-03-24 в 18:13 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
red_nn, а Рана?)

URL
2013-03-24 в 18:16 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
S-Seule, постараюсь побыстрее, но тут я никак не могу угадать)

URL
2013-04-17 в 18:02 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Я проспал полдня, свалившись после дикой полубессонной ночи. Будильник прозвенел в четыре, разорвал своим звоном пустоту, уничтожил спасительное забытье. Мягкое солнце прозрачным светом заливало комнату. Хотелось повеситься.
Я на автопилоте сходил в душ, оделся, не вытираясь, и джинсы неприятно липли к мокрым ногам. Было все равно. Внутри меня разрасталась огромная черная дыра, плотная, непомерно тяжелая, все мои чувства и желания тонули в ней, разлетаясь на атомы по ту сторону души.
Часы в кабинете Кроуфорда показывают половину пятого. Безразличное время тает на глазах, теряя плотность и цвет, превращаясь в белесого призрака, в легкий дымок, отлетающей душой умирающего прошлого.
- Подожди, - отмахивается от меня Брэд. Он еще не одет, и его дебильная розовая футболка выглядит нелепо и жутко этим днем, который обречен окончиться катастрофой. Я сажусь на диван. Мне внезапно вспоминается Эд, хмурое зимнее утро, наш последний секс, отчаянный и печальный. Тогда мне казалось, что мир рушится, что все то теплое и живое, что еще сохранилось в моей жизни, гибнет бесследно, умирает мучительной смертью. И вот, история повторяется, и моя непройденная адаптация врезается мне в кожу гигантскими шипами. «Нельзя, нельзя любить, нельзя привязываться» - слова Кляйна полыхают в сознании огнем. Может быть, преподаватели в чем-то были правы.
Между мной и Кроуфордом стена. Я еще продолжаю на что-то надеяться, но я знаю, что это бессмысленно. «Нельзя любить, нельзя привязываться, нельзя доверять». Хрена с два Кроуфорд сделает что-то, поможет мне, пойдет на что-то ради меня. Его нельзя винить, и рисковать своей карьерой и жизнью команды он не будет. Легкое чувство вины закрадывается мне в душу. В конце концов, в чем-то оракул прав. Это наша работа, меня он предупреждал, и удивительно, что мы с Раном могли продержаться два года, удивительно, как этот кокон счастья не был раздавлен раньше грубым каблуком равнодушной судьбы. Кроуфорд из всех сил пытается сохранить то, что у него есть – свою команду. Впрочем – злорадные противные мысли шурупами ввинчиваются в мозг – американец и мной, и Джеем воспользуется так же, хладнокровно и не раздумывая. Черт. Я уже говорил, что хочется удавиться?
-Думай потише, а? У меня сейчас мозг взорвется, - недовольно кривится оракул. – В шесть заедет водитель Такатори. Езжай с ним, а у нас с Джеем есть другое дело.
- Зачем мне ехать куда-то с водителем Такатори?
- Затем, что это необходимо. Заодно проследишь, чтоб все было чисто.
- Что именно? Бля, Брэд, ты никогда не посвящаешь меня в свои планы, но хоть объяснить, что я должен делать, ты можешь?
- Ты просто проследишь, чтобы Критикер не оставили следов. Я не знаю, какой способ уничтожения Фудзимии они изберут, но если он выживет после покушения – рассвирепеют и Критикер, и Эсцет. Каждый будет сваливать вину на другого, а учитывая, сколько Фудзимие известно, и учитывая высоту занимаемого положения, эти две конторы перегрызуться в хлам, а хаос этот ни на руку ни кому.
- Ты циничная сука.
Внутри меня озлобленная пустота.
- Я просто работаю, Шульдих.
Впервые за много лет американец называет меня кодовым именем.

URL
2013-04-17 в 18:02 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
13 августа 1996 года
Почти каждый день вижу один и тот же сон: большая черная машина несется сквозь дождь по тротуару, хрупкий женский силуэт лишь мгновение чернеет в свете фар, я успеваю вломиться в сознание шофера, но машине плевать, она летит по инерции не разбирая пути, и я вижу удивленное детское лицо, прежде чем девочка отлетает прочь от удара. Жуткий, полный страха, адреналин разбегается огнем по венам. Щиты ослабевают лишь на мгновение, но его достаточно, что бы волна чужой боли и отчаяния смешанного с испугом накрывает меня лавиной. В чужой боли я слышу знакомый мысленный голос. Я прекрасно знаю девочку, оставшуюся лежать у дороги. Но я – лишь резиновая кукла на сегодня. Я – охранник Такатори Рейджи.
- Зачем ты сделал это?! – Какой-то бородатый мужик заглядывает в нашу машину,
остановившуюся за поворотом. Я не помню, что отвечает ему Такатори. Когда автомобиль с ревом срывается с места, я вижу на пиджаке у мужчины кровь. Кровь той девочки, что осталась лежать у дороги. «Осталась лежать, осталась лежать, осталась лежать…» -повторяю я про себя. Мы несемся в темноту, и я знаю, что за спиной у меня догорает дом, где я был практически счастлив.
Я знаю, что мне с Раном снится один и тот же сон на двоих. А еще нам с ним снится огромное синее море, жара пустого дома и пенно-белые розовые кусты. И тем больнее и невыносимее пробуждение…
Я ненавижу себя.

Я ненавижу свою работу, Кроуфорда, проклятую черную тачку Такатори. Ран звонил мне всю ночь напролет. Я не имел права ответить. Я знал, что несколько дней состоится официальный прием семьи Такатори. Ран не сможет упустить такой случай и подобраться к своему внезапному врагу. Он еще думает, что это очень легко. Он чудом спасся и ему нечего терять. Он придет и увидит меня и Кроуфорда, оберегающего жизнь Такатори Рейджи от таких непутевых мстителей, как он. Я убеждаю себя, что не взял трубку исключительно по этой причине.
На самом деле – я просто струсил.
На самом деле – мне нечего было ему сказать.

Все выходит, как я и предполагаю. Я так старательно не смотрю на Рана, призрачной тенью маяча за плечом Такатори, что он понимает все и сразу, резко, моментально, навылет. Мир мгновенно замирает, превращается лишь в ворох цветных лоскутков, повисших в пустоте. Я смотрю в потемневшие глаза, полные отчаяния, ужаса, ненависти и горя. Вот он, стоит в толпе, обезумевший мальчишка, оставшийся совершенно один на этой планете, и я, тот, кого он еще пару недель назад цеовал, трахал, кормил мороженым, я, тот, кого он черт побери любил! – я стою, предавший его и охраняю старого бородатого мудака, которого сам бы лично пришил, будь моя воля. Мудак кичливо обводит взглядом толпу и бормоча что-то в телефонную трубку, скрывается в дверях отеля, и мы просачиваемся следом. А Ран стоит, и смотрит мне в спину, и не надо быть телепатом, чтобы ощутить всю боль, которой наполнен этот взгляд. Мне плевать на Такатори.
Это я нажил себе смертельного врага.

В чересчур слащаво украшенном зале – распушившая хвост лицемерная, ничтожная толпа. Невзрачные и склизкие мыслишки людей перекатываются, как камешки, на котрых скопилась зеленая речная тина, вязкая как сопли. Кажется, у всех здесь присутствующих – как минимум этический насморк. Такатори что-то лопочет одному из своих партнеров, ничего интересного. В конце концов, потом «срисую» информацию постфактум. Шло бы оно все… Перед глазами – лицо Рана. Я отказываюсь от дежурного бокала шампанского, хотя выпить хочется нестерпимо – просто боюсь, что расплескаю поовину, так сильно трясутся руки.
Кроуфорд смотрит на меня неодобрительно и сует мне в карман пистолет.
- Пригодится.
- Чтобы застрелиться?! – не выдерживаю я. Впрочем, в моем состоянии даже застрелиться не поучится – промахнусь.
Оракул кривится презрительно и ничего не говорит.

- Куда прешь?!
За Раном несутся охранники. И как он прорвался? Мальчишка, дурак! Хватаю его за руку, он ничего не успевает сообразить, ведется, следует за мной, на рефлексах, на памяти тела. Его рука в моей холодна, как лед, и пульс пульсирует отчаянно на запястье. Охранники ошалело оглядываются по сторонам, не понимая, как они очутились здесь, а я несусь стремглав к запасному выходу, еле-еле сдерживая себя, остатками сознания цепляясь за тот факт, что мальчишка чисто физически не сможет за мной угнаться, еси я припущу в полную силу.
- Туда.
Вот и все. Лестница. Конец. До Рана допирается все то, что произошло сейчас, безжалостно наслаиваясь на недавно случившиеся события. Его глаза мутнеют от гнева и изнурительной горечи.
- Ты! – он кидается на меня, готовый задушить гоыми руками, и, конечно же, ловит пустоту, чтоб через секунду оказаться прижатым спиной к моей груди. Я не смог. Я не удержался. Последнее объятие, и разъяренный, перепуганный, дергающийся в моих руках, он вдруг затихает на мгновение, и я, повинуясь жадному рефлексу безумия, касаюсь губами его уха:
- Береги себя.
Он вздрагивает и застывает, как каменный. Я пользуюсь этой секундной отсрочкой и сую ему кроуфордовский пистолет за пояс штанов.
- Тебе понадобится. Только не глупи.
Я вдыхаю до боли знакомый запах волос. Меня трясет – и вот те-на!! – в горле ком. Черт!
- Вали отсюда! – толкаю его в спину, он поскальзывается и чуть не слетает по лестнице вниз, но успевает вовремя удержать равновесие. Тут же хватается за пистолет, оглядывается – но меня уже нет.
«Иди отсюда, пожалуйста», - прошу я мысленно, глядя на него из-за угла. И. конечно, он слушается меня. Куда ему еще деваться.
В голове проносится шальная мысль – сделать мальчишке прощальный подарок, стереть к чертовой матери память, уничтожить, что было в его жизни, связанного со мной.
Это было бы… может, нечестно, но благородно.
Я смотрю из окна на сутулую несчастную спину, ковыляющего в неизвестность подростка, и понимаю, что не могу.
Хочется выть.

URL
2013-08-08 в 00:17 

Удалено администратором (спам)

URL
2013-08-08 в 00:18 

Удалено администратором (спам)

URL
     

Паром на Цусиму

главная