Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
05:08 

Я подняла этот фанфик. Он мне нравится. Он какой-то... от души.

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Название: "Дорога во тьме"
Автор: D.E.Sch.
Бета: небечено
Жанр: гет, angst
Рейтинг: R
Пейринг: .Ран/Таё, намек на Ран/Кудо. Совсем намек.
Предупреждение: Ран не нежная ромашка, а сексоголик с поехавшей психикой. Условный ХЭ.
Размер: Миди
Состояние: завершен
Дисклаймер: отрекаюсь и не претендую


- Я тут подумал, а нет на свете одинаковых женщин, понимаешь?
- Да ну?
Кудо лежит, вытянувшись на белом ковре, раскинув руки, кровь из промокшей повязки медленно впитывается в белоснежный ворс.
- Ты сам посуди, Ая. Это же очевидно. Вот была Аска… Не, не морщись так… - Кудо пьян, это его привычное состояние. Это его самое лучшее состояние. Когда алкоголь затуманивает его искалеченный разум, он становится даже похож на вменяемого человека.
- Так вот, была Аска, - продолжает Кудо. – Она была такая… Такая… Ну представляешь?
- Нет, - честно отвечаю я, усмехаясь уголками рта, чтобы Йоджи не заметил.
- Она была… Как пацан. – Кудо замолкает на несколько секунд. Он смотрит в потолок, не мигая, и я думаю о том, что так смотрят умирающие. – А еще у нее была грудь третьего размера, - неожиданно выдает он.
- Очень романтично.
Я, надо признаться, рассчитывал на очередное сопливое повествование о канувшей в небытие прекрасной Аске.
- Да не в груди дело, - отмахивается Кудо, - просто она была такая дерзкая, сильная…Она могла уложить меня одной левой. И красиииивая была….
Я забираю у Кудо бутылку. Сегодня бывший детектив-неудачник напивается коньяком. Я не люблю коньяк, но выпить хочется нестерпимо. Бубнеж Йоджи раздражает и успокаивает одновременно. Когда я закрываю глаза, мне кажется, что я проваливаюсь в пылающую огнем темную бездну, и жар ее адского пламени сушит мне глаза и опаляет лицо. Это просто недосыпание, успокаиваю я себя, это просто от усталости глаза будто полны песка, и лицо горит от пронизывающего на миссии ветра, и адреналин минувшего боя еще не выветрился из крови.
- И Аска, - бормочет Кудо, - уже с минуту задумчиво сминая сигарету, - превратилась в эту.. в это..
- В это чудовище, - помогаю я Кудо, зная, что он никогда не решится сказать вслух, что же он думает о Ной. – При чем здесь одинаковость женщин?
- Если в одной могли ужиться два таких существа, - Йоджи приподнимает голову и смотрит на меня недоуменно и обиженно, - то что говорить о двух разных женщинах?
- Все это, пьяная риторика, Кудо, - отмахиваюсь я. – Пустопорожний треп, какой смысл вообще кого-то с кем-то сравнивать? Тем более женщин, с которыми мы спим.
- Ну они же тоже, пойми ты, же-женщины, - просяще пытается продолжить спор Йоджи.- Они же тоже что-то чувствуют, чего-то хотят…
- Я предпочитаю не думать об этом.
Я встаю и за руку поднимаю блондина с пола.
- Иди спать, Йоджи.

До тех пор, как Ая оказалась в этой палате, я совсем иначе представлял себе людей в коме. Я думал, что они, как в американских фильмах, лежат на белых кушетках, размеренно вдыхающие кислород из пластиковой маски, с подрагивающими ресницами и старательным выражением муки на лице.
Неправда. Ресницы не дрожат, ни один мускул не дрогнет на застывшем как маска, лице. Лишь слабый румянец, мерцающие экраны аппаратуры, да удушливо-спокойные заверения врачей – вот и все, что говорит о том, что моя сестра еще жива. Почти детское личико за долгие месяцы без солнечного света побелело, и люминесцентный больничный свет лишь усиливает эту мертвенную бледность. Кожа Аи – как рисовая бумага, матовая, сухая, прозрачная, если бы она видела себя сейчас, она бы порадовалась это снежной белизне своего лица, она приложила бы к груди синее кимоно, и я завороженно бы смотрел, как голубеет венки на запястье, оттененные прохладным шелком. Черные волосы аккуратно разложены по подушке заботливой сиделкой, две тонкие руки безвольно вытянуты поверх одеяла. Неожиданно мне хочется поднять эти тяжелые волосы наверх, свивая в тугие пучки, уложить непослушные пряди, мазнуть по пересохшим безжизненным губам алой краской, лишь бы эта непривычная, бесцветная бледность обрела силу и цвет, вложить в эти застывшие ладони бумажный зонтик, почувствовать запах дорогого чая. И я уже слышу нежный голос придуманной мной гейши, это не моя сестра уже, нет, лишь в чертах лица можно уловить некоторое сходство, все изменилось, все стало иным, и я как завороженный смотрю в пустоту, поглощенный своими муторными мыслями.
Медсестра робко приоткрывает дверь, мое время вышло, мираж тает, теперь я разглядываю девочку, которая когда-то смеялась, болтала без умолку, приносила домой птенцов, выпавших из гнезда, и высмеивала за глаза моих подружек. Все это превратилось теперь в неподвижную, тихую, безмолвную жизнь, в огонек маленькой плавающей свечи – одно неосторожное движение, и вроде бы теплое трепещущее пламя мгновенно рискует превратиться в шипящий серый сморщенный фитилек. Я любил в детстве капать парафином одной свечи на пламя другой, медленно, по капле, и смотреть, погаснет или нет огонь. Затем я очищал остывший фитиль, пачкая пальцы в теплой, цветной, мгновенно остывающей субстанции, чиркал зажигалкой и все начинал заново.
Вот так бы сейчас – затушить и без того гаснущее, калечное пламя, очистить от вязкого парафина маленькую жизнь, и зажечь заново, дав возможность светить по новой, ярко, жарко, светло.
- Благодарю вас, - киваю я медсестре, поднимаясь тяжело, будто нехотя. На самом деле, у меня просто тело затекло от неподвижного сидения у постели. Я выхожу из больницы с мыслью, что если бы я был Кудо, сейчас хорошенькая медсестричка уже постанывала бы в моих объятиях. Воздух больничного парка пропитан солнцем и запахом чайных роз, соленым ветром с моря и недавней грозой. Хлопают за спиной стеклянные двери. Я пару минут стою на крыльце, а затем позволяю себе зажмуриться от удовольствия.

- И почему ты ее не трахнул?
- Не размениваюсь на медсестер.
Ни мне, ни Кудо совершенно не хочется работать, но если этот раздолбай может позволить себе роскошь развалившись в углу магазина картинно попивать кофе, то мне не пристало дискредитировать себя перед младшими.
- И чем тебе не угодили медсестры? Милые добрые умные девушки.
- Поэтому и не размениваюсь. Я не ты, чтобы утирать слезы бывшим любовницам.
- Поэтому, в последнее время ты предпочитаешь шлюх.
- Да, поэтому в последнее время я предпочитаю шлюх. – Я отрываюсь о работы и смотрю Кудо в глаза. - И желательно подешевле. По крайней мере, они знают, на что идут.
- Ты так говоришь, - смеется Кудо, - будто бы ты привязываешь их вниз головой и трахаешь огнетушителем. Секс и секс, я, конечно, с тобой не спал, но все что я видел, так это то, что ты трахаешься как обычный мужик.
- Это потому что ты видел меня только с шлюхами, - морщусь я, возвращаясь за стойку магазина.
Йоджи лишь недоверчиво усмехается в ответ.

Кудо – когда трезв - говорит, все женщины одинаковы, но это его не устраивает, поэтому он, не теряя надежды, ищет между ними различия. Он не прав по определению. Я могу со стопроцентной уверенностью убийцы сказать, что люди одинаковы в принципе. У всех у них алая кровь, все одинаково стонут от боли, кричат от ужаса, одинаковыми голосами несут предсмертный бред, о том, что исправятся, перестанут препарировать проституток, продавать детей, торговать наркотиками, а еще, заплатят мне, да, да, или сделают еще что-нибудь для меня, а если надо – выпьют кровь собственной матери, лишь бы я оставил их в живых. Если бы они были моими личными врагами, может, у них и был бы хоть какой-то шанс, но я просто выполняю свою работу, мне плевать на эту пафосную лжесправедливость о которой Персия так упоенно талдычет с экрана телевизора. Час назад я убил женщину, которая беременела как крольчиха и продавала свои эмбрионы на черный рынок. Покупателя-шестерку я тоже убил. Заказчики, боюсь, лишь хмыкнут с досадой, и забудут тут же о неприятности, одним звонком переложив проблемы на плечи приспешников. Какая справедливость, о чем вы?
- Где справедливость, Ая? – Кудо будто читает мысли. – Мне сегодня пришлось убить женщину…
- Мне тоже.
- Я просил Персию не давать мне женщин в цели! – рычит Кудо, плюхаясь на диван. Пиво, вырвавшись из жестяного заточения, смачно шипит и проливается на мягкую рыжую обивку и на чистые джинсы Кудо.
- Ну я же говорю, какая к черту справедливость?
- Я боюсь, Персии, малость насрать на твои принципы и тараканы. Что в принципе, одно и тоже, - бурчу я под нос.
- Персия – мудак, - вместо ответа шипит Кудо, раздеваясь до трусов.
Я молча киваю в ответ.
Вечер проходит как обычно, Йоджи развалившись на ковре, щелкает пультом и пьет пиво, периодически ошибаясь бутылкой и отхлебывая мой куантро.
- Ты мажооооор, - тянет он, и голос у него глухой и пьяный. – Ты каждый раз после миссии напиваешься дорогим алкоголем, и так красиво пьешь, потягиваешь из бокала…
- Тебе завидно? – Усмехаюсь я, забирая у Кудо бутылку, и противореча его словам, делаю прямо из горла большой глоток. Сорокоградусный ликер огнем разливается в крови.
- Когда ты напиваешься ликерами – ты похож на девушку, - тянет Кудо, - такуююю… своеобразную…
- Настолько своеобразную, что она выросшим от переизбытка своеобразия членом, трахает с тобой вместе грудастых баб.
- Нет, у тебя лицо девчачье, и космы эти твои.. – Кудо пьяно и задумчиво разглядывает меня. – И ты сильный. Как Аска.
- Я безмерно польщен.
Я не нахожу в себе сил улыбнуться. Теперь – как и каждый раз когда мы пьем – нас вновь трое. Незримая и мистическая Аска пялится на нас из тьмы пьяного сознания бывшего детектива.
- Я понимаю, о чем ты говоришь, когда хочешь воскресить Такатори, - после длинной паузы пьяно бормочет Кудо, - я бы хотел воскресить ее, что бы еще раз убить. Уже навсегда.

Я опять просыпаюсь в поту. Я думал, это проклятие миновало меня. Нет, все как прежде, все как в долгие месяцы в Крашерс. Я надеялся, что воспоминания померкли, стали пылью, прахом, безжалостно были сожжены мной до тла. Но ее образ вновь преследует меня, рвет на части мои сны, разрезает душу. …Густые волосы черной тяжелой водой лениво стекают меж пальцев, и голос ее звучит печально и нежно, и когда она встает, я смотрю, как медленно расправляются тяжелые складки кимоно. Она медленно и легко ступает по тропинке, и ничто не выдает ее слепоту, разве что тонкие пальцы испуганно впиваются в ладонь, едва она делает неосторожный шаг.
- Давай, я тебе помогу, Таё.
- Я сама, - оборачивается она на мой голос, и улыбается мне так, будто видит меня.
Узкая спина идеально пряма, а плечи напряжены так, что кажутся каменными, я знаю, что это заметно лишь художнику или воину, но я, не будучи ни тем, ни другим, все же немного умею читать тела.
- Тебе стоит причесаться, - я все-таки приближаюсь к Таё, и позволяю себе положить руку ей на плечо. Гаснет напряжение, расслабляются тело и разум, и я гоню прочь неуместные нынче мысли. Я знаю, как кимоно обнажает светлые плечи, я знаю, как черные волосы рассыпаются по гладкой коже, я знаю, как скрипят можжевеловые доски пола, согретые робким теплом дрожащих свечей, я знаю, как тяжелое шелковое покрывало, брошенное небрежно поверх футона, стыдливо прикрывает ягодицы. Я знаю, как темны и пусты ее глаза, в то время, как алеют щеки, и губы приоткрываются в ожидании поцелуя, я знаю, что она трепещет, как бабочка, я знаю, что она, потерявшаяся в лихорадке возбуждения, не вслушивается в настороженно в запахи и в звуки, а лишь покорно принимает их и ждет, ждет, ждет. Бессмысленное, бесполезное знание, приправленное чувством вины. Да кто я такой, чтобы сметь предлагать этой девушке себя, бездумно пойти на поводу у ее страха перед одиночеством, кто я такой, что позволил себе потерять рассудок, когда она просто положила мне голову на плечо, и длинные косы гибкими черными змеями упали мне на грудь.
Испуганная поначалу, сейчас она ведет себя так, будто желает выставить напоказ нашу связь. Не видя выражения лиц окружающих, она, забыв обо всем, с каждым днем все смелее и отчаяннее ведет себя со мной при посторонних. И, кажется, она радуется тому, что нас могут заметить в саду, в столь ранний час, когда рассвет обволакивает Цусиму розовым туманом, и роса дрожит на цветах, и ветер пахнет морем. Черные волосы, разлились глянцевой краской по синему шелку кимоно, и это так неуместно и странно, что Таё кажется сейчас куда более обнаженной, чем ночью.
- Пошли в дом, - я осторожно беру ее под локоть, неуместная при свете дня вольность, и мы оба улыбаемся, понимая, каким хозяйским вышло мое прикосновение.

…Я сижу на холодных влажных простынях, сбитых в клубок. Кожа липкая от пота. Налившийся кровью член почти прижат к животу. Я делаю пару грубых движений, и стискиваю зубы, выгибаясь в голодном, не приносящем облегчения оргазме. Тянусь чистой рукой к валяющемуся на полу телефону.
- Кудо, поехали куда-нибудь прямо сейчас.
- Подрочи, - сонно ворчит Йоджи. - Я слышу, как в соседней комнате заскрипела кровать.
- Уже. Поехали. Мне нужно.
- Сексуальнй маньяк… Ладно. – недовольно бормочет Йоджи. – Если не придешь через десять минут я засну.
- Идет, - соглашаюсь я с облегчением.

Я не люблю ездить по злачным местам один. Я не могу, как Кудо напиваться где-то в одиночестве до невменяемого состояния, драться, влипать в неприятности, просыпаться непонятно где. Мне нужна компания, а в компании Кудо я, как ни странно, ощущаю себя в безопасности. Можно расслабиться. Он – моя страховка. Даже если я сорвусь – он прикроет меня. Я не знаю, что произойдет в этом случае: я набью кому-нибудь морду, залезу под платье понравившейся мне женщине на глазах у ее мужа, отрежу потом этому мужу яйца катаной, или просто решу сигануть с восемнадцатого этажа, я не знаю. Но рано или поздно что-то случится. Со всеми случается, срывает всех. Я предпочитаю, чтобы в этот момент кто-то был рядом со мной.
- Заведи себе уже кого-то, - сонно бурчит блондин себе под нос. – Ты ничего не понимаешь, любовница – это удобно. Это гораздо лучше самых прекрасных шлюх. Она всегда рядом, не говоря уже о том, что ей от тебя нужны не деньги, а человеческое тепло, и сами они, любовницы, часто так нежно и искренне заботятся о тебе.
- Поэтому я и сплю с женщинами, которым нужны только деньги.
- Ты извращенец. Каждый день спать с проститутками – все равно что изо дня в день питаться растворимой лапшой. Сперва кажется удобно и просто, а потом жизнь не мила, и хочется домашних роллов или хотя бы риса из рисоварки.
- Мне не нужны рис и роллы. Мне нужен простой обычный секс.
- Обычные женщины ничем не…
- Заткнись! – Не выдерживаю я. – Мне ничего сейчас не нужно. Мне нужно просто качественно потрахаться. А потом, чтобы хорошенькая брюнетка отсосала у меня напоследок. И мне не нужны ни прелести домашней кухни, ни чужие сопли. Мне сейчас, вот сейчас, нужна женщина, которую я без зазрения совести могу завязать узлом, а потом обсудить с тобой. Любовниц с таким треплом, как ты, я обсуждать не намерен.
- Между прочим, - обиженно фыркает Кудо, - это ты выдернул меня из потели в три часа ночи, только по тому что у тебя, вот незадача, встало, и я не знаю, почему я должен решать проблемы твоего неуравновешенного члена.
- Извини, - сдержанно киваю я.

В палате у Аи всегда пахнет цветами. Белыми лилиями. Запах нежной невинности и смерти. Ее лицо все также мертвенно бледно, и в холодных пальчиках поблескивает дешевая длинная сережка. Я попросил медсестер вкладывать эту побрякушку в безжизненную ладонь моей сестры каждый раз, когда этот бессмысленный по сути кусочек металла выскальзывает из слабой руки и падает на пол. Медсестры стараются. Каждый раз, когда я прихожу в больницу – сережка, уже мутная от чужих пальцев, тускло поблескивает в ярком больничном свете. Будто ничего и не изменилось с той ночи, когда я поклялся отомстить. А действительно, что поменялось? Дыхание Аи все такое же слабое, а волосы все также черны, и туго заплетенные черные косы все так же небрежно лежат на хрупких плечах. Эта больничная палата, и Ая в ней – константа бытия, отправная точка, земная ось. В мире что-то происходит, в моей жизни что-то происходит, а здесь – время остановилось, и теперь торжественно взирает на меня, такого загнанного, живого, такого неуместного здесь. Она лежит передо мной, и ничего не чувствует, ничего не думает, она спокойна, как вечные льды. И дела ей нет до того, что я повинуясь долгу и еще какому-то чувству, подозрительно похожему на любовь, прихожу сюда каждую неделю. Странно думать, что эта девочка, больше похожая на тряпичную куклу с фарфоровой головой, единственное, что у меня есть.

…- Я люблю вас.
Дешевая фраза. Дешевый щенячий взгляд, дешевое девчачье попискивание, дешевый пафос сквозь слезы.
- Что вы обо мне думаете?
- В общем-то, ничего.
И правда, что тут думать? Смазливенькая пустышка, лезет все время под руку, ластится как бродячая кошонка, и погладил бы – да потом не отвяжешься.
А срывающейся голосок лепечет что-то невразумительное.
- Но вы пришли ко мне с ключом от сейфа и попросили позаботиться об Ае-тян. Или вам просто некого было больше попросить? Я вас не понимаю, Ая-сан. Я понятия не имею, о чём вы думаете. Вы работаете в цветочном магазине, но это не всё. Вы занимаетесь чем-то ещё. Я это знаю. Но это всё, что я знаю. Ая-сан, чем вы занимаетесь? Вы были добры ко мне, потому что я похожа на неё? И это всё? Я просто замена Аи-тян?
Нужно что-то ответить. И, видимо, что-то вежливое. Хотя с моей точки зрения, правильнее было бы затащить ее сейчас в туалет, и может, и не трахнуть, нет, но как же хочется просто посмотреть, как испуганно распахнутся эти глаза. Да, девочка, так обычно и бывает, ты же не ждешь, что я буду дарить ромашки в горшках, так чего ты добиваешься? Криминальная романтика не дает покоя? Или наоборот, я вижусь тебе героем, жизнь кладущего на спасение этого мира от огненной бездны?
- Не пойми меня неправильно. Я к тебе ничего не чувствую. И… – Незачем продолжать этот бессмысленный разговор. Нужно что-то добавить, но все что мне хочется сейчас – это выпить пива в компании Кудо, он, может, предложит выкурить косяк, и конечно, потом потащит по бабам, и можно будет снять каких-нибудь девиц, они не будут признаваться в любви, они будут хорошо отсасывать, и от них не будет пахнуть сливочным мороженым и яблочным соком.
Я встаю. Я ненавижу кафетерии, напичканные детьми, играющими в романтику, и семейными парочками с малышней, видимо, доигрались. Я терпеть не могу мороженое. А от конфетного запаха меня и вовсе начинает тошнить.
Но Сакура не дает уйти молча, в ее глазах слезы. Я думаю о том, что с каким бы удовольствием я бы запустил пальцы в эти короткие волосы, заставляя запрокинуть голову, горячие ладони упирались бы мне в грудь, когда моя рука заскользила бы вверх по бедру. Черт побери, невинность притягивает не менее, чем распутство. Потом она сдалась бы, расслабилась обреченно, и стонала бы чересчур громко… А внутри меня растекалось бы сытое удовольствие, от мысли, что девчонка получила, что хотела, нарвалась, и не надо будет потом жаловаться, когда я вновь скажу, что я все так же ничего не чувствую.
Стоп. Она ни в чем не виновата – останавливаю я себя. Она не виновата в том, что ей пятнадцать лет, и она только учится любить, в том, что когда ей приспичило влюбиться, ей подвернулся не застенчивый подросток, а озлобленный, циничный мудак, подрабатывающий заказными убийствами. Смешно, право слово.
- Я не заслуживаю того, чтобы меня любили.
Фраза очень в духе. Ей должно понравиться. Главное, чтоб не бросилась теперь меня переубеждать, а то действительно ведь допрыгается, дурочка.
Я разворачиваюсь и молча ухожу, она пытается пойти за мной, но, слава богу, вновь садится на место. Я достаю телефон и набираю номер Кудо. Возвращаться в магазин у меня нет никакого желания.

… - Ты просто чертов извращенец, - Кудо залпом допивает бутылку, и складывает ноги на подлокотник кресла. – Что ты там рассказывал о черных косах? У тебя фетиш. Ну, подумаешь, косы. Или ты дрочишь на увечья? Одна слепая, одна без почки, третья вообще в коме. Нереализованное желание трахнуть сестричку?
- Иди к черту.
Кудо спаивает меня на редкость мерзким пойлом. Как раз то, что нужно. Сам Кудо похож на породистого, но неухоженного пса, знаете, есть такие красивые собаки с длинной золотистой шерстью. Есть категория людей, которые любят подбирать беспризорную живность. Также есть категория женщин, которые любят подбирать беспризорных мужчин. Поэтому у Кудо всегда есть в запасе пара сердобольных мечтательных лапушек, желающих расчесать его спутанные лохмы и накормить вкусным ужином при свечах. Кудо, на самом деле, на это плевать. Чтобы покорить его сердце, ему нужно купить пива и вмазать сапогом по челюсти. Не будь один из нас мужиком – мы были бы идеальной парой.
- Ну а что, - продолжает пьяно разглагольствовать Кудо, - ты вспомни всех баб, на которых западал: все одно – кимоно и длинные косы. Знаю я, почему ты не трахнул эту дурёху, у тебя стоит только на средневековые шмотки. Да и то, что она без почки – незаметно. Может, тебе стоило посмотреть на ее спину.
- Я тебе сейчас врежу.
- Да за что? – Кудо делает щедрый глоток от новой бутылки. И правда, за что? Ну не за «средневековые шмотки» же, в конце концов. Йоджи не любит Японию, почти всю свою жизнь он прожил на жарком испанском побережье, приехал сюда за хорошенькой авантюристкой, которую пристрелили через год, да так и застрял.
- Я вообще ни на каких баб никогда не западал, - морщусь я. - А косы… Я вот не понимаю, как у нормального человека может вставать на силиконовую грудь пятого размера. Поэтому можешь заткнуться.
- Ага, рассказывай, рассказывай, - хихикает Йоджи, - а эта, как ее, Таё? Я уверен она тоже точь-в точь твоя сестричка. У нее, кажется брат есть? Двухметровая дылда из Крашерс? И родителей у них тоже нет. А может, ты просто ее братца хотел трахнуть? Или нет, круче, ты хотел трахнуть себя в его лице? Я же вижу, как ты смотришь на себя в зеркало, у тебя сразу такое выражение лица, будто ты бог этого падшего мира.
- Ты напился и несешь бред. – Мне хочется тоже напиться и городить ерунду, но обжигающая гадость не пьянит меня ни на мгновение.
- Ая, - Кудо развязно размахивает руками в воздухе, на жестикуляцию это перестало походить еще полчаса назад. - Хочешь я тебе перечислю все твои извращения: ты педофил, садист, латентный гей, фетишист, мечтающий об инцесте, эксгибиционист, дрочащий по утрам на себя в зеркало…
Мне становится смешно.
- Еще парочку забыл.
- Да, к тому же ты тащишься от всяких калечных, и вообще, ты просто скотина, которая любит ломать жизнь юным девочкам.
Неожиданно.
- Да чем это я кому жизнь сломал? – начинаю злиться я. Кудо пытается меня то ли поддеть, то ли прочесть мораль, и суть этой морали я, как ни стараюсь, постичь не могу. Если честно, я не помню имен девяноста процентов своих женщин, какая тут жизнь.
- Когда тебе хуево – ты быстренько находишь себе лупоглазую невинную девочку, трахаешь, и бросаешь. А потом напиваешься до потери пульса и лечишь мне всякую муть про косы, про Цусиму, про то, как ты любишь сестру, и - да, конечно - про то, что, к сожалению, Такатори нельзя воскресить, иначе бы ты его убил еще раз с превеликим удовольствием.
- Ну и что? Я никого силком в постель не тащу, я сразу даю понять, что это просто секс.
- И этой своей, слепой, с косами, тоже сразу же дал понять?
Кудо все же прилетает по челюсти.

… Черная ночь, как черная вода. Звезды, как огни отражающегося мегаполиса. Девушка напротив меня пьет апельсиновый сок маленькими глотками. Я вытираю рот салфеткой и смотрю в окно, за огромным стеклом плывет во тьме сияющий Токио.
- Что-нибудь еще?
- Нет, спасибо.
Ритуал соблюден. Сейчас я расплачусь, и мы поедем ко мне или к ней. Она будет стараться выглядеть милой, стараться, чтобы все прошло, как надо, мы будем целоваться, а затем она деловито и немного неловко разберет постель. Ритуал тоже будет соблюден. Утром, если я не уеду, она сварит мне кофе. Если уеду – расстроиться, и надует губки, или же не подаст вида.
- Я сейчас, - улыбаюсь я. Разворачиваюсь и иду в туалет. Тоска и скука наваливаются на меня бетонной плитой. Хочется позвонить Кудо, или - черт с ним - одному уехать в какой-нибудь совершенно дикий бордель, к каким-нибудь невероятно разнузданным шлюхам, которые будут мастурбировать, лежа в ледяной ванне, скакать, как ведьмы на шабаше, и прятать меж огромных грудей морских ежей. Хочется забыться, хочется отключиться, сам уже не знаю от чего, хочу сойти с ума, я пресытился даже мыслями о поиске новых ощущений, но все равно, как наркоман, день за днем увеличиваю дозу, будто мне жить скучно, будто не хватает адреналина на миссиях. А мне и правда стало скучно, я привык к ощущению опасности, как в детстве привыкают чистить зубы по утрам, секс тоже стал скучным, может, и правда стоит попробовать трахнуть Кудо, сексом это не закончиться, зато новых ощущений на некоторое время хватит, главное, заранее записаться к стоматологу.
Я оглядываю зал. Все эти женщины, такие красивые, ведь кто-то же их любит, кто-то их хочет, искренне, не как я. Кто-то же на них женится, и кто-то состарится рядом с каждой из них. А я думаю лишь о том, что у китаянок ноги толстые, а у японок кривые, кореянки слишком милы, а вьетнамки неоправданно надменны, что у немки выглядят лет на десять старше, чем им есть на самом деле, а у американок глаза, круглые, как пуговицы, и всегда приоткрытый рот.
Я закрываю дверь в кабинку, тщательно проверяю замок и начинаю дрочить. Я не знаю, зачем я это делаю. Наверное, просто давно не дрочил в туалете ресторана. А может, просто спать не хочу с, чего уж греха таить, очаровательной любительницей апельсинового сока. Сначала я просто лениво и отстраненно поглаживаю член, затем пытаюсь думать о ведьмах и морских ежах, о гладких ягодицах, перетянутых кожаными стрингами, в конце концов, о девушке, ждущей меня за столиком, но мысли уносятся прочь, я вспоминаю душный вечер в Киото, когда я впервые смотрел на гейш, возвышающихся надо мной, пятилетним, расписными живыми статуями, вспоминаю огненные закаты Калифорнии, и море цвета меди, вылизывающее песок, бесконечные, пропитанные горечью и одиночеством, дни в Сендае, и алые цветочные лепестки, опавшие на землю после моего неумелого взмаха катаной, и Сиона, улыбающегося уголками губ. Думаю о ночи, которая чернеет за окнами, впитывается в сонное море, разливается чернилами теней по подворотням.
Тихий смех в моих воспоминаниях – будто удар ножом, я вспоминаю о волосах, тяжелыми волнами стекающих по атласным плечам, и кожа горит при мысли об тонких пальцах, сонно выводящих на моей груди иероглифы моего имени, пугающие своей пустотой глаза, льнущее ко мне горячее тело, и уже непомерно запоздалая фраза: «Я ничего не обещаю тебе, Таё».
Я отмахиваюсь от воскреснувших мыслей, я пытаюсь вернуться в реальность, вот, я стою в кабинке туалета, и безуспешно пытаюсь подрочить, меня уже неверное потеряла одна из самых красивых женщин, что я видел, и наверняка под ее нежными пальчиками мой член перестанет играть в импотенцию. Но воспоминания не исчезают, воспоминания жгут огнем: худые ноги, розовая полоска шрама на бедре, черные косы, мягкая грудь под моими ладонями. Косы, опять эти чертовы косы, Кудо прав, я извращенец, к черту все, пора возвращаться к своей спутнице, только вот член теперь, как каменный, и капли смазки блестят на головке, не хочу, не хочу дрочить на воспоминания, это извращение похуже даже морских ежей. И я, задыхаясь от возбуждения, пытаюсь уничтожить, выжечь ненужные образы из своей памяти, и наконец, образ Таё, будто обидевшись, гаснет, но на смену ему приходит Сакура, только имени ее я сейчас не помню, и она, как в мои злых фантазиях, тогда, в кафе, запрокидывает назад голову, и упирается ладонями мне в грудь, а может это и не Сакура вовсе, а кто-то из бесчетного числа других девушек, но короткие волосы в какой-то момент становятся длинными, свиваются в две черные косы, и вот уже не разобрать, Сакура это или Ая, и я вижу больничную палату, и капельницу, и Ая вдруг хитро приоткрывает глаз, и подмигивает мне заговорщически, и я, наконец, окончательно ухнув в бездну бреда, кончаю, ярко, жестко, так что дрожат колени, и сползаю по стене на пол, задыхаясь. Тихий смех Таё продолжает звучать у меня в голове.

Я старательно мою руки с мылом. Я заблудился в топких сумерках, мое имя тому свидетель, орхидеи – болотные цветы. Я, прислонившись, к стене обессиленно курю, глядя в напичканную огнями темноту. Кафель неприятно холодит спину, в оконном стекле тускло маячит мое прозрачное отражение. Как смешно, горько усмехаюсь я про себя, там, внутри стеклянного меня, насмешливо растекаются по грязному небу черные тучи, и луна где-то в углу окна издевательски корчит рожи: да, да, эта проклятая ночная мгла на самом деле внутри тебя, чистый охотник света, внутри тебя бескрайние черные торфяники, топкие болота, хмурые небеса, навечно осиротевшие без солнца. Это я, а не мои жертвы, прячусь по углам как мелкий злой дух, таюсь среди теней, как вампир, и каждый луч света вспыхивает на моей душе кислотными ожогами. Тьма, тьма. Даже луна, будто издеваясь, прячется в тучах. Тьма. Желтый туалетный свет льется из крохотных инвалидных лампочек. Отражение в стекле хмуро разглядывает меня пустыми глазами. Нестерпимо хочется разбить стекло. Несерьезно.
Я разворачиваюсь и ухожу. Я думаю о том, что окна в туалетных комнатах – плохая идея. Стеклянная тьма настойчиво пялится мне в спину. Я прозевал свой восход солнца, Таё.

- Зачем ты сбежал от нее, кретин?
Кудо сегодня не пьет, Кудо смотрит какую муть по телевизору, почти выключив звук. На экране беззвучно сношаются какие-то волосатые клыкастые свиньи.
- От кого?
- Ну от этой своей, с косами.
Я не сразу понимаю, о ком говорит Кудо. Перед глазами – как в калейдоскопе – мелькают почти одинаковые женские лица в обрамлении шелковистых черных волос. Все эти лица бледны и глаза у всех заплаканны, и в вырезе больничной сорочки у всех одинаково некрасиво выпирают ключицы.
- О ком ты?
- Да об этой твоей бывшей бабе, от одного имени которой ты шарахаешься так, будто она священник, а ты вампир.
- В чем-то ты прав, Кудо, - ухожу от ответа я.
- Ты просто маньяк, таких уже просто не лечат, - качает головой блондин, - я же вижу, что с тобой творится. Если бы я не был с тобой в одной лодке, я бы сказал, что таких как ты нужно отстреливать, как бешеных лис.
- И это мне говорит человек, который пытается придушить каждую пятую любовницу.
- А я и не претендую, - будто ежась от холода, поводит плечами Йоджи. Он выглядит сейчас потерянным и колючим. Я смотрю на него и думаю, что мы с ним как два заплутавших в ночи голодных кицунэ, от которых отказалась даже сама тьма.

Я разглядываю себя в зеркало. Синяки под глазами и все тело в огнестрельных шрамах. Кудо говорит, что я похож на девушку – действительно, ну просто стопроцентное сходство. Впрочем, учитывая истинные пристрастия блондина – я как раз то, что нужно, только без сисек пятого размера. Может, и стоило нам хоть раз попробовать переспать?
Я усмехаюсь уголком рта. Усмешка выходит кривой.
Пора признать, что секс – это не выход. Я трахнул пол-Токио, я спал с проститутками, тринадцатилетними девственницами, сорокалетними старыми девами, тринадцатилетними проститутками. Втроем, вчетвером, оргией на пятьдесят человек. Я уже пытался переспать с мужиком, как раз после миссии, в одну из таких диких ночей, но не получилось, дальше лапания моего члена дело не зашло, уж и не помню почему. Секс – не выход. Я могу трахнуть хоть королевского питона, хоть автомобильное колесо или плакат пингвина на спасательном катере. Мои сумеречные призраки не оставят меня, будут рвать меня на куски, пока не доберутся до моей души, такой же темной и склизкой, как и у духов ночных болот. Боюсь, если мелкие ночные демоны и встретятся мне – то просто примут за своего.
«..будто ты вампир, а она священник». Так и есть, Кудо, так и есть. Поэтому я ушел, поэтому и я испарился в своей тьме, как семихвостый лис испаряется безоглядно в утренних сумерках, надменный и злой. Только никто вот не знает, как может ныть сердце у демонов, покидающих доверчивую нагретую человеческую постель.
Я испугался, Кудо, вот и все. Не знаю чего: ни утерянная свобода, ни страх втянуть беззащитное существо в свою опасную и грязную жизнь по настоящему никогда не казались мне важными, никогда не терзали меня, все это лишь красивые оговорки для совести. Просто солнечный свет оказался слишком ярким, просто на Цусиме душа моя корчилась от ожогов в этом пламени незаслуженного счастья.
Да просто потому что я мудак и извращенец, Кудо. Без всяких красивых слов.

Плющ ласково обнимает белые стены, и листья его уже начинают краснеть, предчувствуя скорую осень.Раннее-раннее утро после бессонной ночи. Незаметно попасть в больницу в неурочный час несложно, если ты по ночам развлекаешься кое-чем по хуже. В больнице все так же тихо и светло, и Ая дышит все так же размеренно, и будто ленясь. На полу что-то блестит. Я с улыбкой поднимаю сережку, и вкладываю в прохладную ладонь, крепко-крепко сжимая безвольные пальцы. В какой-то момент кажется, что Ая сейчас вздрогнет и откроет глаза. Но, конечно же, ничего не происходит. Мы все еще не в американском кино. Но может, когда-нибудь… Глупая и злая надежда во мне ворочается и рычит, будто зверь охраняет добычу.
- Я не позволю отключить всю эту дрянь с проводами от тебя, пока ты не проснешься. Я не позволю убить тебя, я обещаю.
Я тихо бормочу стыдные и глупые слова. Ая все так же лениво дышит. Молчит. От нее исходит такая тишина, будто она и не человек вовсе. Будто она и не живет. Я пытаюсь еще раз улыбнуться, но не выходит. Наверное, на лице у меня сейчас гримаса. Поэтому я просто провожу рукой по гладким волосам, и иду к дверям. Белизна палаты робко розовеет. Начинается рассвет.

Стены токийского дома Хондзё – штаб-квартиры Крашерс – также увиты зелено-красным плющом. Как все просто на самом деле, как все просто было все эти годы – просто прийти. Не прятаться за ссоры с Конем, не оправдывать себя тем, что он ни на шаг никому не дает приблизиться к своей сестре и тем более мне, не прятать в карман в карман письма – быстро и раздраженно, будто воровски – принесенные верной стыдливой служанкой. Просто прийти. Просто позвонить в дверь, а не карабкаться сейчас по плющу на третий этаж, не прыгать по балконам и балансировать на подоконниках, рискуя быть замеченным, стараясь двигаться как можно тише, вглядываться в зашторенную мглу комнат, пытаясь опознать нужную, Но дом пуст, и даже сквозь немытые стекла видно, как посерело все от пыли, стоило бы узнать хотя бы, где сейчас семья Хондзё – в Токио ли вообще? Нет, нет, нельзя, я должен был сюда прийти сам, ничего не зная, встретится лицом к лицу со своей судьбой, сделать шаг в сторону, свернуть с проторенной колеи, в отпечатках шин которой плещется гнилая вода.
Мягкая мшистая земля пружинит под ногами. Стоит все же обойти дом, а не скакать по стенам как мартышка. Уже давно рассвело, и желтый солнечный свет непривычно греет спину. В кармане пищит телефон.
- Ты где и какого хрена делаешь? – голос Кудо еще хриплый спросонья, но обеспокоенный и злой.
- Со мной все в порядке, нужно решить кое какие дела, - сухо отвечаю я, - скоро буду.
- Если на тебе не будет крови, заедь в магазин, купи мне пива, я все таки умудрился напиться вчера, - зевает в трубку Кудо. Я молча отключаю телефон.
На западной стороне дома также тихо, только еще сыро и сумрачно. В заросшем пруду цветет один-единственный чахлый лотос. Похоже, дом действительно пуст, ни Юуси, ни прислуга не допустили бы такой разрухи. Мне до неприятного нелепо и до легкости весело, ну это ж надо же, сорваться, приехать не понятно куда, бегать по пустому парку, пытаясь поймать воспоминания, которые теперь разбегаются от меня во все стороны, будто и не изводили меня годами. Я дурак, конечно. Что же я напридумывал себе этой ночью?
Трескаются под моими ногами сухие ветки, и я вздрагиваю от неаккуратного звука.
- Кто здесь?!
Я замираю на месте, вслушиваясь в осторожные, неуверенные, пугливые шаги, в знакомый шорох тяжелого шелка и мне кажется, что я ослышался, просто птица крикнула где-то или треснула еще одна ветка, а я теперь вглядываюсь в безлюдные заросли сада, как какое-нибудь пугливое лесное животное. Тихо, тихо, ничего не происходит. Но вот шелестят кусты сирени, которых касается тонкая и бледная рука, и я понимаю, что не знаю теперь, как поступить, что я совершил самую страшную глупость в жизни, я не знаю, что говорить, что делать, я даже не знаю как дышать, и противная мыслишка удрать, убежать опять, пока не поздно – буром начинает ввинчиваться в мозг.
- Это ты, Эрика? - Звенит до боли знакомый голос, - в саду все запущено, мы же только вчера вернулись…
Во рту пересохло, и мысли не складываются в слова.
- Эрика? Почему ты молчишь? – обеспокоенно спрашивает девушка, к синему кимоно приколот цветок орхидеи. Солнце уже не просто греет, обжигает, я чувствую этот жар даже через кожу плаща.
- Кто здесь?!
Невидящие глаза распахиваются от страха еще шире, будто силясь наконец-то объять взглядом этот мир, полный тьмы. За моей спиной, за деревьями сада, шумит и клокочет полная автомобилей дорога. Через час я должен быть в цветочном магазине, а через три у нас миссия. Время еще есть. Только вот я трачу его опять... бездарно, наверное. Я делаю несколько шагов вперед и касаюсь вздрогнувшей прохладной руки.
- Здравствуй, Таё.

запись создана: 14.02.2012 в 00:35

@темы: wk

URL
Комментарии
2012-02-15 в 20:39 

Marta Evans
Приходите ночью
Прочла с огромным удовольствием от слога и характеров. :hlop: читать дальше

2012-02-15 в 23:00 

D.E.Sch.
Один раз не натурал
Marta Evans, Спасибо, приятно, что понравилось) Вычитаю, грешна, ночью выкладывала и времени не было повторить подобное действие) а лучше бету найти, глаз-то замыливается

URL
2012-08-18 в 00:21 

Aerdin
"Всевышний хоть и изощрен, но не злонамерен". Старая иезуитская поговорка
интересная трактовка, спасибо

2014-04-21 в 22:10 

/винни-пух/
Неожиданно. Очень немультяшно. И очень красиво.
Сложно высказать отношение, потому что впечатление - как от реальной истории. Как ее не оценивай- она есть и с этим ничего не сделаешь.
Большое спасибо.

   

Паром на Цусиму

главная